Трудности воспитания отца-одиночки

После прошедшего в компании семьи Сано Рождества воспитатель стал частым гостем их жилища. Иногда ужинал вместе с неугомонными мальчишками и их вечно занятым отцом на небольшой кухне, иногда оставался у них на ночь. В первый раз ложиться вместе с мужчиной в одну кровать было очень неловко. Это, кажется, было еще более неловко, чем его первый секс. У Такемичи, который никогда не стеснялся своего тела, вдруг начинаются какие-то беспочвенные волнения по поводу и без. А не слишком ли выпирают нижние ребра? И ноги немного косолапят, даже когда просто лежишь. Ох, и длинный шрам на выпуклой коленке, не скрытый тканью коротких обычно домашних широких шорт… Манджиро, заметив чужие неловкие метания, взял взволнованного мужчину за руку и просто молча уложил рядом с собой, прижимая к собственному телу правой ладонью. Обычная двуспальная кровать. Что-то в стиле хайтек. Пижама из тонких полосатых штанов и белой майки с растянутыми лямками. У Такемичи еще махровые бежевые носочки с забавными серыми заячьими ушками на самых мысках, вызвавшие настоящий восхищенный вздох у шебутных близнецов, тут же начавших умолять отца купить такие же каждому из них. А лучше – вообще всем. Чифую робко поддакивал, обнимая руками ладонь воспитателя.    Естественно, как это бывает во всех романтических комедиях, о сне они даже не думали. Сначала, как бы банально это не было, Сано спросил воспитателя, как прошел их с детьми день в саду. Обычно низкий, но звонкий голос опустился до еле слышного, вынуждающего прислушиваться свистящего шепота, заставляя пробежаться небольшую стайку мурашек по затылку. Рука младшего залезла под кромку майки и оказалась на талии говорящего мужчины. Ханагаки не вздрогнул – в тайне желал подобного. Может поэтому, а может потому, что он вдруг набрался храбрости, – прикоснуться к лицу напротив стало чуточку легче, чем казалось раньше.   Он бездумно водил кончиками пальцев по чужом уже немного сонному лицу, рассказывая о последних событиях в жизни их любимых малышей. Сано не перебивал. Лишь точно также выводил какие-то линии на выпирающих позвонках старшего, словно пытаясь повторить известный одному ему узор. Иногда Ханагаки сбивался с мысли: когда тонкие губы брюнета обхватывали слишком близко оказавшиеся к нему музыкальные пальцы и оставляли короткий сухой поцелуй на выпирающих косточках. Из чудесных воспоминаний вырывает противный стук трехсантиметрового каблучка женских туфель о ножку стула.  Такемичи теребит руками небольшую цветную фенечку из двух ленточек, сделанную для него близнецами вчера, и сверлит взглядом женщину, сидящую напротив. Та, словно загнанная в угол скалящимся голодным котом мышь, то поджимает тонкие узловатые пальцы, обтянутые посеревшей слишком сухой для такого молодого возраста кожей, пряча их друг за друга, то нервно поправляет складки на измятой серой юбке-карандаше. Неаккуратно намазанные дешевой розовой помадой губы – сухие и потрескавшиеся, в некоторых местах покрытые засохшей корочкой. Взгляд её растерянный и боязливый – почти что отчаянный. Но такой знакомый цвет… Ярко-изумрудный. Она словно вот-вот лишится чувств. Ханагаки закусывает губу и мечтает перемотать этот день назад – в самое начало. Беззаботное утро, где их мир все еще был в равновесии. В момент счастливого незнания. Когда же Манджиро будет здесь… Понедельник. Такемичи проснулся пораньше, чтобы приготовить им завтрак. Зевая и сонно почесывая щеку, на которой тонкой дорожкой высохла маленькая струйка слюны, он пошел в ванную комнату. Забавная белая повязка с плюшевыми ушками делает его гнездо из волос еще более пушистым и запутавшимся, чем обычно. Почти что черный одуванчик.  Начинается его ежедневный ритуал. Сначала умывашка, потом тонизирующая сыворотка с витамином «А». Жемчужные патчи под глаза, а сверху тканевая маска. Он подсмотрел это у какого-то популярного в последнее время среди молодежи блогера. Есть ли особая разница, когда используешь продукты по-отдельности, воспитатель не понял, но экономию лишних десяти минут на сон оценил. Все ещё немного сонный он идет на кухню. Хочется зевнуть, но он упорно закусывает губу: иначе придется поправлять сползшую маску. Цветная капуста, несколько длинных толстых огурцов и помидорки-черри, которые он урвал вчера по скидке в магазине около дома: и дешево, и мучиться хотя бы с их нарезкой не придется. Ханагаки любил готовить, но все-таки не настолько, чтобы тратить множество часов на приготовление всего лишь одного единственного блюда. Вот и искал самые различные способы сэкономить время. Это один из них. Пока овощи «проходят чистку» в растворе воды с поваренной солью, рецепт которого мужчина тоже вычитал в интернете несколько лет назад, он включает черный электрический чайник и достает из холодильника несколько яиц. Три белых и одно коричневое из новой палетки. Как бы мужчина не пытался запомнить разницу между цветными и обычными, у него не получалось – поэтому и внимание на это он обращать перестал.  Так же на столе оказывается и пачка молока. Такемичи всматривается в цифры рядом с процентным знаком на упаковке и недовольно хмуриться. Просил же Каку-чана купить не такое жирное. Вот ведь маленькая вредина! Как будто подслушав мысли старшего, на кухне появляется сам виновник, на лице которого, словно продолжение шрама, отпечаталось несколько розовых борозд от складок хлопковой наволочки. В одних пижамных штанах в клеточку, зябко потирающий голые плечи широкими чуть загорелыми ладонями. На одной из них тонкое серебряное кольцо, которое младший, судя по всему, забыл снять перед сном. Он только встал и еще не до конца понимал происходящее вокруг. Однако стоит ему поднять свой взгляд на лицо воспитателя, как сон словно рукой снимает: мужчина заливается хохотом, еле успевая опереться на стол: ноги не держат. Такемичи не меняясь в лице, – маска все еще была важнее препираний с братом – молча кидает тому тряпку в лицо и возвращается к готовке. Все еще посмеивающийся младший откладывает кухонное полотенце обратно на барную стойку и, широко улыбаясь, отправляется в ванную на утренние процедуры. Ежедневное бритье и чистка зубов – он не заморачивается над кожей так сильно, как старший. Когда Какучо вновь заходит на кухню, вместо повязки на голове Ханагаки и тканевой маски остаются только несколько еще не высохших капель сыворотки на висках и подбородке и пара невидимок, которые придерживают волосы около лба. Парочка черных и одна кислотно-зеленого цвета, непонятно как появившаяся в этом доме.  Они садятся за стол.   В этот раз завтракают молча. Какучо с серьезным лицом решает какие-то свои важные вопросы, ни на минуту не отрываясь от экрана телефона, на котором быстро сменяются какие-то цветастые картинки, напоминающие графики. А вот старший лишь задумчиво смотрит в окно, иногда машинально натыкая на вилку маленькую краснобокую сочную помидорку и отправляя ее в рот. Его не покидает какое-то странное предчувствие грядущего. Хорошим его не назовешь. Воспитатель надевает привычные бриджи и легкий персиковый свитер. Серебряное колечко, подаренное одним из шебутных Хайтани на прошлое день рождение, в ухо и пара плетенных браслетов. Кофейный вельветовый берет.  Младший надевает темно-синий костюм и черные лакированные туфли, носок которых блестит так ярко, что Ханагаки появляется ассоциация с мультиком. Не хватает забавных звуков, обычно сопровождающих эффектное появление главного героя после почти магического преображения под девчачью попсовую мелодию. Проверив, нет ли чего-то, что они забыли на обувнице, мужчины выходят из дома. Наперегонки по лестнице: глупая, но любимая детская традиция. Вопреки обыкновению и раннему часу на улице нет пробок – добираются на десять минут быстрее, чем обычно. Даже радио толком не послушали. Не то, чтобы им был интересен утренний гороскоп, но все же. Такемичи крепко обнимает брата на прощание, из вредности растрепав прическу начавшего ворчать и причитать младшего, и с улыбкой отправляется в свою группу. В одной руке ключи с потрепанным брелоком-дельфинчиком, а в другой сумка с новым набором цветной бумаги. Кейске точно должно понравиться. В своей комнатке, рядом с детской спальней, он меняет уличные кеды на широкие кроксы с парой брелоков, подаренные Мицуей, а поверх свитера надевает небольшой бежевый фартук с парой уже не отстирывающихся бледных пятен: дети в порыве эмоций любят хвататься за одежду грязными руками.   Первыми приходят две девочки-подружки. Быстро переодевшись и попрощавшись с родителями, они тут же убегают в группу, в уголок мягких игрушек, не забыв крикнуть удивительно бодрое для раннего утра: «Здравствуйте» любимому воспитателю. Позже приходит один очень любящий читать мальчик. Малыш очень походил на мультяшного персонажа: невообразимо большие – на пол-лица детского лица – круглые очки в широкой оправе и такая же толстая энциклопедия. Не отрываясь от своего – Ханагаки уверен – очень увлекательного чтива ни на секунду, он быстро надевает цветастые, ярко-зеленые сандалии и убегает к остальным, занимая стул у одного из крайних обеденных столов. Потихоньку начали подтягиваться и остальные. Когда он услышал любимые голоса, не смог сдержать нежную улыбку.  Малыш Чифую, как настоящий шпион, сначала, сощурившись, быстро осмотрелся по сторонам и, поняв, что в раздевалке только Такемичи, тут же бросился к нему. Он запрыгнул на протянутые руки и тут же был утянут в самые нежные и теплые объятия. Малыш, словно игривый котенок, потерся своим холодным носиком о чужой и уткнулся в шею мужчины, довольно улыбаясь. Такемичи не сдержался и оставил быстрый поцелуй на лбу ребенка. Было хорошо. Не так, как с братьями или дядями. Не было похоже и на папино тепло. Что-то особенное, только для него одного. Чифую безумно нравилось. Близнецы пришли вместе с дядей. Громко поприветствовав Ханагаки, убежали сразу к своим шкафчикам, стоящим чуть поодаль, у окна. Такемичи опустил на пол мальчика, который тут же убежал к старшим, и протянул ладонь для приветственного рукопожатия. Изана лишь усмехнулся и сам притянул его для крепких объятий. Воспитатель удивленно пискнул, но почти сразу ответил на теплое приветствие, прижавшись подбородком к плечу старшего.   На губах блондина все еще было издевательское выражение лица. Точно такое, какое появлялось у близнецов перед очередным розыгрышем. — Кто здоровается с семьей рукопожатием? – белозубая хитрая улыбка на загорелом лице стала шире. Такемичи никогда не чувствовал такой жар на своих щеках. Он уверен, что они были краснее, чем бока самого спелого помидора из августовского урожая его родителей.    От смущения и слова не вымолвить. Курокава растягивает ее еще шире. У него появляются ямочки: — Да, ладно тебе, Такемичи. Сдается мне, ты быстрее возьмешь фамилию Сано, чем я стану мужем твоего брата. – он позорно пищит. Курокава смеется: искренне, без издевки. — Ладно. Не буду тебя больше смущать. – он достает телефон, быстро пробегается ленивым взглядом по экрану. А затем, кивнув сам себе, вновь возвращает внимание младшему. – За мелочью сегодня приедет Шин: он наконец-то починил свою машину. У Булки какие-то дела на работе: то ли проверка, то ли закрытие квартала – я так и не понял: когда он спешит, его дикция хуже, чем у первоклассника, и… Ай, ладно. В любом случае – удачного дня. – коротко улыбается и выходит из группы, стараясь не хлопнуть дверью. Не получилось, зато помогло Ханагаки прийти наконец-то в себя. Шин, так Шин. Он и по его компании безумно соскучился: тот стал заглядывать очень редко и каждый раз вел себя очень странно: рассеянно, словно бы выискивая что-то или кого-то, а после невинно улыбаясь молча покидал группу. Ханагаки было интересно.   Однако Такемичи с расспросами не лез: захочет поделится – сам начнет. Первые часы проходят в обычной рутине. Они идут на утреннюю зарядку в небольшой спортивный зал на первом этаже. Многие рассеянно повторяют за воспитателем с открытыми ртами, зачарованно наблюдая за, казалось бы, простыми движениями. Кто-то особо сонный может досыпать несколько минут, прислонившись к шведской стенке или же вовсе облокотившись на большие резиновые мячи в углу зала. Спустя полчаса и одно голодное урчание детского животика они возвращаются в группу для небольшого завтрака. По прибытию, когда самая голодная малышка получила небольшую тарелку с нарезанным яблоком и несколько печенек с мятным зеленым чаем, они садятся за столы. Такемичи под восхищенный неразборчивый шепот детей, словно фокусник, достает очень большую цветастую коробку, на боку которой аккуратным почерком было выведено просто и кратко: «Бисер».  Поначалу малыши выглядят озадаченными. Маленькие цветные шарики никак не хотят налезать на твердую медную проволоку, путаются в общей пестрой куче или вовсе – норовят скатиться со стола и спрятаться где-то в темной щелке, подальше от любопытных детских глаз. Некоторые мальчишки сдаются после первой же неудавшейся попытки и, не сговариваясь, отправляются к коробке с железными машинками, стоящей чуть поодаль от общей спальни, на ходу обсуждая план будущих гонок. Казутора, тоже не сумев поладить с крохотными цветными бусинками, подхватывает под руку тихонько зевающего Хару и отправляется к остальным непоседам. Девочки же продолжают упорствовать. Кейске и Чифую остаются вместе с ними.   Немного погодя кто-то решает, что пришла пора дневного чтения – в руках мужчины моментально оказывается толстый сверкающий золотыми буквами на твердой обложке сборник старинных сказок, который запыхавшиеся малыши принесли вдвоем, еле сумев стянуть его со стола воспитателя.  Привычно мягкий, немного игривый в момент речи главного героя голос брюнета словно проникает в самое сердце каждого из детей – во время чтения никто не отвлекается ни на минуту. Не слышно даже шепелявого шепота, которым дети обычно комментируют самые интересными моменты, вроде сражения с драконом или коронации. Они будто околдованы доброй улыбкой любимого воспитателя, который в сто раз лучше любых принцев из далеких земель: так думают и мальчики, и девочки. И упорно старающийся держать отчаянно слипающиеся глаза открытыми Чифую, прислонившийся к боку Ханагаки.      Ничего не предвещает беды, пока в дверь группы вдруг не раздаётся тихий неровный стук. Едва слышимый даже откуда-то из коридора. Такемичи оставляет деток в группе и идет в раздевалку, на ходу поправляя лямки бежевого фартука и немного растрепавшиеся волосы.  Там, у самого входа стоят хмурый директор детского сада и какая-то странная незнакомка. Быстро окинув ее взглядом, Ханагаки сразу понимает, что это не одна из родительниц и даже не друг семьи кого-то из малышей группы: список людей, которые могут забирать малышей был обновлен совсем недавно – фотографии той женщины в нем точно не было. У него почему-то плохое предчувствие. Директор неловко протирает изрядно вспотевший лоб маленьким застиранным множество раз белым платочком и нерешительно жует пухлые потрескавшиеся губы. Он выглядит очень напряженным. Если не сказать нервным. Что же случилось? Старший мужчина наконец прокашливается и, прервав этим странные переглядки своего работника и женщины, говорит: — Ханагаки-сан, у нас… Немного нестандартная ситуация и… Не могли бы вы пройти с нами в кабинет? – Такемичи, даже не задумавшись, машинально обращает взгляд на дверь в группу, из-за которой раздаются несколько игривых детских голосов и весёлый смех. — Господин, я не могу оставить детей одних. Если вы… Его перебивает незнакомка. Её голос оказывается таким же, как и внешний вид – что-то тихое и скрипящее. Потерянное. — Можно попросить нянечку или другого свободного воспитателя, верно, господин директор? – она не подняла на него взгляд, но сделала небольшой, едва заметный маленький шаг в сторону старшего мужчины. Тот тяжело вздохнул и снова обратился к брюнету: — Верно. Мы попросим миссис Юдзуху присмотреть за ними пару часов. Как только она придет, приходите в мой кабинет. – он еще раз протер лоб уже порядком влажным платком и, открыв перед едва ли не дрожащей женщиной дверь, удалился вместе с ней.  Такемичи впал в ступор. Что сейчас произошло? Кто это женщина, и… — Ханагаки-сан, добрый день. Я шла из кабинета медсестры и натолкнулась на господина директора. Он сказал мне присмотреть пару часов за малышами вместо вас. Что-то случилось? Или вам тоже было плохо после завтрака? Мне кажется, что в утренней запеканке что-то было. Там… Юдзуха была нянечкой в младшей группе девочек на первом этаже. Под строгим взором ее старшей коллеги и этой милой девчушки было девять малышек. Юдзуха была приветливой, хоть и чересчур говорливой в разговорах с родителями детей. Хотя… В принципе – чересчур говорливой. Но она была доброй и справедливой, поэтому нравилась Ханагаки. Однако в данный момент у него не было времени для их обычного разговора, на который уходит по крайней мере полчаса. Поэтому он потирает переносицу и мягко перебивает её бессвязный поток речи: — Нет, Юдзуха, со мной все хорошо. На самом деле я не знаю, для чего меня вызывают в кабинет директора. Поэтому буду рад, если ты присмотришь за детьми, пока я занимаюсь этим вопросом. Я могу на тебя рассчитывать? – он дожидается ее кивка, и тоже покидает группу. Кабинет директора находится ближе, чем кажется. Ближе, чем хотелось бы. Странное чувство грядущего, преследующее его с утра, усилилось. Он стучит два раз прежде, чем зайти. Странная женщина сидит на стуле ближе к окну. Он садится на тот, что рядом и немного поворачивает его в сторону незнакомки, поднимая взгляд на сцепленные вместе дрожащие руки. Так требуют правила приличия, но, если бы он мог, не делал бы этого. Эта женщина вызывала дрожь по всему телу. Что-то было не так. Что именно удалось понять, когда небольшой кабинет вновь наполнил тихий скрипучий голос: — М-меня зовут Миячи Хару. Я здесь, ч-чтобы увидеться со своим ребенком. М-мне сказали, что мужчина, который его усыновил, записал его в этот детский сад. Он посещает группу среднего возраста. Е-его нынешнее имя Сано Чифую. Ему должно быть около п-пяти лет… Она говорила что-то ещё, но Такемичи уже не реагировал. Её голос превратился в противный комариный писк. Все в ней стало вдруг таким жужжащим и нервирующим. Всё. Кроме чудесного цвета глаз, о котором Ханагаки теперь знал чуть больше. Он хотел бы никогда этого не знать. В себя его приводит нервный голос директора: — Мисс Миячи, поскольку это только ваше желание и кроме днк-теста у вас ничего нет, мы не имеем права разрешить вам эту встречу без законного опекуна мальчика – мистера Сано Манджиро. Женщина выглядит искренне удивлённой и практически возмущённой: — П-почему?! Вот же он! – она трясёт рукой, в которой все эту время зажимала какой-то помятый лист. Вероятно, это и был днк-тест, упомянутый директором. – О-он же официальный! В-видите? Тут печать! А второй лист – это тест из д-детского дома, где его оформляли. Я родила этого ребёнка! Такемичи едва подавляет рвотный позыв. «Я родила этого ребёнка»! Не «это мой малыш», не «позвольте посмотреть на него хоть издалека». В её глазах не грусть и томление от встречи. Там жажда и какой-то странный, непонятный страх. Словно Чифую – его маленький, самый милый в мире малыш Чифую – желанный трофей, который вот-вот ускользнёт у неё из рук. У него кружится голова. Он, не дожидаясь команды директора, сам набирает заветный номер и прикладывает телефон к уху. Каждый следующий гудок заставляет его сердце заходиться в каком-то бешеном ритме. Ему страшно, противно. Что вообще здесь происходит?! Разве такое случается в реальной жизни? — Да? Та... Он тут же перебивает его, не позволяя вырваться лишнему, в данной ситуации опасному, компрометирующему слову из уст младшего: — Добрый день, Манджиро-сан. С вами сейчас по громкой связи разговаривает воспитатель из детского сада и господин директор. У нас с-сложилась - когда голос даёт осечку, он досадливо сжимает ладонь в кулак, почти сразу расслабляя. – Очень непростая ситуация. Можете, пожалуйста, подъехать прямо сейчас? Это не терпит отлагательств.  На том конце секундное раздумье и немедленный ответ: — Буду через двадцать минут. Он приехал через двадцать четыре. Возможно, если бы часы воспитателя были более точными, он замерил бы и количество секунд, проведенных в болезненном ожидании. Глаза судорожно бегали из одного угла в другой, руки мелко подрагивали от волнения. Ханагаки уверен – сейчас он выглядел не лучше, чем эта сумасшедшая, зачем-то желавшая увидеть Фую.    Именно – сумасшедшая. По-другому он не мог сказать.   Такемичи, будучи очень терпеливым и по натуре своей не конфликтным человеком, прямо сейчас, кажется, впервые в жизни испытывал к кому-то настолько сильную, всепоглощающую ненависть и презрение. Неважно – откуда или зачем… Пожалуйста, пусть она исчезнет! Он стыдился этих мыслей, но признавался сам себе – они пугающе искренние. От разрушительного самоанализа брюнета отвлекает тихий стук. Два раза. Не дожидаясь ответа, посетитель отворяет дверь и заходит внутрь. Манджиро выглядит сдержанным и спокойным, но Ханагаки, успевший достаточно изучить мужчину, точно знает, что тот обеспокоен. Видит по глазам. Ханагаки машинально уступает место рядом с женщиной и, когда Сано садится на стул, встает за его спиной, незаметно для других быстро проводит по плечу младшего, в тщетной попытке немного успокоить мужчину. Ему бы самому прийти в себя. Директор снова промакивает лоб уже насквозь мокрым платком и неуверенно начинает: — Спасибо, что приехали, Сано-сан. Видите ли у нас… Его снова перебивает скрипучий голос: — Я хочу з-забрать ребенка. – голос дрожит, но плечи уверенно расправлены. Глаза стеклянные. Боже, да она и вправду сумасшедшая! Манджиро непонимающе хмурит брови: — Прошу прощения, какого ребенка? – его кулаки неосознанно сжимаются. — Т-того, которого я родила. Вы н-назвали его Сано Ч-чифую. – запал заметно уменьшился. Она сжала кисти рук почти до побеления.  Имя любимого малыша, как красная тряпка для быка – Сано моментально звереет: — Вы в своем уме? С чего вы решили, что можете претендовать на моего ребенка?! Может, я по дороге в детский сад ошибся адресом и попал в дом сумасшедших?! – его голос становился все громче и злее с каждым произнесенным словом. Даже Такемичи было не по себе, что уж говорить про нервно кусающего губы директора и почти сливающейся из-за своей побелевшей кожи со стеной женщине. Однако почему-то даже напуганная до полусмерти она не желала отступать: — Я-я хотела по-х-хорошему. Что ж. Т-тогда ждите повестку в суд. Смяв потертую бумагу еще сильнее, она, быстро схватив потрёпанную сумку, висевшую на спинке стула, вылетает из кабинета, напоследок хлопнув дверью. Удивительно громко для выглядящей немощной молодой женщины. На несколько минут в комнате воцаряется тишина. Слышно лишь нервное дыхание мужчин и тихий стук от носка дорогих туфель, что ударялся о деревянную ножку. Такемичи так удивлен, что все, что он может – это потерянно открывать и закрывать рот, словно рыбка, выброшенная на берег очередной волной. Сано же в противовес этому приходит в такую ярость, что всякие краски покидают его лицо – он по-настоящему белеет от несдерживаемого гнева. Из обсидиановых глаз пропадает живой блеск – они становятся могильно черными. Такемичи начинает дрожать от страха. С ним рядом словно другой человек. Голос его пугающе ровный, острый – как лезвие острого клинка. Ханагаки понимает: тот ранит все, что его коснется. — Если я узнаю, что эта женщина когда-либо вновь зайдет в дверь группы моих детей, вы об этом пожалеете, будьте уверены. Он выходит следом, тихо прикрыв за собой дверь. Стук защелки был едва слышимым, но для брюнета он звучал, как громкий треск стекла. Так легко и быстро треснуло их счастье.