Вкус твоей правды

      Город жил своей тягучей, неторопливой жизнью. Вечер был душным, пахнущим прибитой дождём пылью и цветущими тополями. Борис Тарасов, одетый в простую серую футболку и джинсы, чувствовал себя непривычно легко. Задание сдано, отчёты — проблема завтрашнего дня, а сегодня он был просто Борисом, мужчиной, которому отчаянно хотелось выдохнуть. Он толкнул тяжелую дверь бара «Якорь». Внутри было сумеречно, пахло хмелем, жареным хлебом и женскими духами — гремучая смесь, которая обычно обещала неплохое продолжение вечера. Бизон обвёл взглядом зал. Типичная «разливайка» с претензией на уют: массивные деревянные столы, пара сонных мужиков у телевизора, где без звука крутили футбол, и барная стойка, заваленная всяким хламом. Он устроился на крайнем табурете, подальше от шумной компании в центре. — Пиво? — коротко бросил бармен, протирая стакан несвежим полотенцем. — Виски. Чистый. И повторишь через пять минут, не спрашивая, — Борис положил на стойку купюру, демонстрируя серьёзность намерений.       Сделав первый глоток и почувствовав, как приятный жар опускается в желудок, он начал «сканировать» обстановку. Привычка, вбитая годами службы, работала автономно. И тут его взгляд зацепился за фигуру в конце стойки. Она сидела к нему вполоборота. Девушка с короткой, чуть растрёпанной стрижкой, в поношенной косухе, которая висела на её худых плечах, как броня. Она не листала телефон, не смотрела по сторонам — она методично крошила зубочистку, глядя в свой стакан. В её позе было столько колючего одиночества и скрытой агрессии, что Бизон невольно залюбовался. Это не была «домашняя девочка», вышедшая за коктейлем. Это был боец, даже если она сама об этом не знала. Борис подождал, пока бармен обновит его порцию, взял стакан и плавно, словно хищник, пересел через два стула от неё. — Тяжёлый день в отделе продаж? — вкрадчиво начал он, намеренно выбрав самую банальную фразу, чтобы проверить её реакцию. Девушка даже не повернула головы. Только пальцы, ломавшие щепку, на секунду замерли. — А похоже, что я продаю пылесосы? — голос был низким, с отчётливой хрипотцой. — Похоже, что ты сейчас либо кого-то ударишь, либо расплачешься. А поскольку на плаксу ты не тянешь, я решил сесть подальше от радиуса твоего удара.       Вот теперь она обернулась. Глаза — глубокие, как штормовое море, полоснули его холодом. Она окинула Бизона взглядом с ног до головы, задерживаясь на его широком развороте плеч и специфическом прищуре. — Слушай, «спасатель Малибу», — она криво усмехнулась, обнажив ровные зубы. — Давай договоримся: ты сейчас забираешь свой пафос, свой виски и пересаживаешься обратно. Я сюда пришла не хвостом крутить. Я пришла посидеть в тишине. Ясно выражаюсь? Борис почувствовал, как внутри шевельнулся азарт. Давно ему не давали такой резкий отлуп. — Предельно ясно. Громко и чётко, — он примирительно поднял свободную руку. — Но тишина в баре — дефицит. А вот хороший собеседник, который не будет спрашивать твой номер телефона первые полчаса — редкость ещё бо́льшая. Я Борис, инженер из Питера. В командировке, один в этом славном городе, и мне чертовски скучно пить в компании телевизора.       Девушка прищурилась. Его открытость и отсутствие дешёвого подката на секунду сбили её с толку. Она привыкла, что в этом баре к ней подваливают либо с маслёными глазами, либо с глупыми шутками. А этот... он был массивным, спокойным и от него веяло какой-то мужской надёжностью, которую она, детдомовская девчонка, чуяла за версту. — Инженер, значит? — она наконец полностью развернулась к нему на стуле. — И что строим? Мосты? Заводы? Или глазки случайным встречным? — Сегодня — исключительно мосты, — Борис улыбнулся своей самой «мирной» улыбкой. — Олеся. Будем знакомы? — Откуда имя знаешь? — она мгновенно напряглась, рука машинально дёрнулась к краю стойки. — У тебя на браслете гравировка, — он кивнул на её запястье, где на тонком ремешке болтался стальной жетон. — Или я ошибся? Олеся посмотрела на свою руку, потом снова на него. Напряжение в её плечах чуть спало, но взгляд оставался настороженным. — Не ошибся. Олеся. Но на «мосты» не рассчитывай, Борис из Питера. Максимум — на краткую лекцию о том, почему инженерам не стоит приставать к местным девушкам. — Я весь во внимании, — Бизон пододвинул ей свой стакан со льдом. — Начинай лекцию. У нас впереди целая вечность... Ну, или пока бармен нас не выставит.       Борис сделал глоток, не сводя с неё глаз. В этом баре, на фоне засаленных стен и унылых посетителей, она смотрелась как остро заточенный клинок, брошенный в ящик с ржавыми гвоздями. — Ну, так что, Олеся? — он лениво качнул стаканом, слушая, как звякает лёд. — Лекция задерживается. А я ведь уже приготовился записывать. Или ты из тех, кто сначала пугает, а потом понимает, что противник не из пугливых? Олеся хмыкнула, облокотившись на стойку. Она намеренно сократила дистанцию, но не для того, чтобы стать ближе, а чтобы он увидел в её глазах абсолютное отсутствие трепета. — Противник? — она выделила это слово интонацией. — У тебя мания величия, Борис из Питера. Ты для меня сейчас — просто шумный фон. Знаешь, сколько таких «храбрых незнакомцев» тут проходит за неделю? У каждого в кармане пачка сигарет, а в голове — план, как затащить девчонку в такси до того, как бармен объявит закрытие. — Обижаешь, — Бизон ни на секунду не потерял своего добродушного спокойствия. — Я, между прочим, инженер высшей категории. У меня планы гораздо сложнее. Например, выяснить, почему ты так старательно делаешь вид, что тебе здесь скучно, хотя сама сканируешь зал каждые две минуты. Профессиональная деформация?       У него на мгновение ёкнуло внутри — он ведь сам только что делал то же самое. Но Олеся даже бровью не повела. В ней включился тот самый детдомовский режим «защита нападением». — О, психоанализ пошёл, — она наконец отставила свою зубочистку и взяла стакан. — Слушай, инженер... У тебя на лице написано, что ты привык командовать. Голос поставлен, плечи расправлены, взгляд тяжёлый. Ты не чертежи рисуешь, ты людей строишь. А тут решил в романтика поиграть? Не идёт тебе. Слишком много тестостерона для мирной профессии. Борис подавил смешок. «Девчонка-то со вторым дном», — пронеслось в голове. Его чертовски забавляло, как точно она бьёт по его маскировке, сама того не подозревая. — А ты, я смотрю, эксперт по типажам, — он чуть наклонился к ней, понизив голос. — Может, и про себя что-нибудь расскажешь? А то пока только я под обстрелом. Вот ты, Олеся, зачем в такой косухе в тридцать градусов жары? Прячешь что-то? Или просто боишься, что без этой брони тебя за свою примут? Олеся замерла со стаканом у губ. Попал. Косуха была её защитным коконом, её формой вне формы. — Слишком много вопросов для одного вечера, Боря, — она сделала глоток, глядя прямо перед собой. — И слишком мало поводов, чтобы я на них отвечала. Давай так: ты допиваешь свой виски, я — свою воду, и мы расходимся, сохранив приятное впечатление о том, что в этом баре сегодня не было драки. — Ну нет, — Бизон откинулся на спинку стула, демонстрируя, что уходить не собирается. — Я человек азартный. Если мне говорят «нет», я начинаю искать способы превратить это в «может быть». И заметь, я всё ещё не спросил твой номер. Я просто пытаюсь понять, какая музыка тебе нравится. А ты уже про драку... Неужели я выгляжу таким опасным? Она снова посмотрела на него — долго, внимательно, словно прицеливаясь. — Ты выглядишь как человек, который не привык проигрывать. А я — как та, кто не умеет сдаваться. Плохое сочетание для лёгкого знакомства, не находишь?       Борис не спешил. Он чувствовал, что сейчас любое резкое движение или слишком явный комплимент разрушит ту тонкую нить, которая натянулась между ними. Она была как дикая кошка: один неверный жест — и она исчезнет в темноте, оставив после себя только запах сигаретного дыма. — Плохое сочетание? — Боря задумчиво повторил её слова, разглядывая пустой стакан. — Напротив. Самое интересное. Если два человека, которые не умеют проигрывать, встречаются в одном баре, у них есть только два пути: либо разнести этот бар к чертям, либо... договориться о временном перемирии. Олеся хмыкнула, потирая пальцем след от стакана на стойке. — Перемирие подразумевает выгоду для обеих сторон. Пока я вижу выгоду только для тебя — ты развлекаешься за счёт моих нервов. А мне-то что с этого? — А тебе — редкая возможность поговорить с кем-то, кто не боится твоего взгляда, — Бизон мягко, но уверенно перехватил инициативу. — Давай честно, Олеся. Тебе ведь тоже скучно. В этом городе, среди этих людей... Ты здесь как инородное тело. И я это чувствую, потому что сам такой же. Она на мгновение замерла. Это было попадание «в десятку», и это её разозлило. Она не любила, когда кто-то подбирался так близко к её внутренней броне. — Психолог из тебя так себе, Боря, — она резко развернулась на стуле, и её косуха громко скрипнула. — Ты думаешь, если нашел пару общих черт, то всё — «свой в доску»? Я выросла в местах, где за такие «угадайки» быстро зубы пересчитывали. Не пытайся залезть мне в голову. Там всё равно закрыто на ремонт. — Ого, какие мы колючие, — Бизон даже не шелохнулся, хотя внутри азарт уже кипел вовсю. — Слушай, я ведь не предлагаю тебе исповедоваться. Я просто предложил перемирие. Давай так: мы просто сидим и разговариваем. Никаких «где живёшь», «дай номер», «поехали ко мне». Просто два человека в чужом городе. Расскажи мне... ну, не знаю. Какой твой любимый фильм? Только чур не мелодрамы, я в них не верю.       Олеся на секунду замешкалась. Вопрос был настолько простым и мирным, что её привычная тактика «огрызнуться и уйти» дала сбой. Она ожидала давления, а он просто спросил про кино. — «Брат», — коротко бросила она, выжидающе глядя на него. — Обе части. Сила в правде, всё такое. Доволен? Бизон рассмеялся — искренне и громко, так, что пара мужиков у телевизора обернулись. — Ну конечно! Кто бы сомневался. А я, представь себе, «Место встречи изменить нельзя» обожаю. Жеглов — мужик со стальным стержнем. Хотя методы у него... спорные. — Вот видишь, — Олеся едва заметно улыбнулась уголками губ, и это была её первая настоящая реакция за вечер. — Мы даже в кино по разные стороны баррикад. Тебе подавай старую школу и устав, а мне — вольные хлеба. — Но цель-то у героев одна, — парировал Борис, поддаваясь чуть вперёд. — Справедливость. Просто пути разные. Вот и у нас так же. Мы сейчас по разные стороны этой стойки, но обоим чертовски хочется узнать, что за человек сидит напротив. Признай это, Олеся. Ты ведь уже полчаса не смотришь на часы. Она непроизвольно взглянула на свое запястье, где часов не было, и тут же поняла, что он её подловил. Её щёки едва заметно порозовели — от виски или от его прямого, изучающего взгляда, она и сама не поняла. — Ты невыносим, инженер, — пробормотала она, снова отворачиваясь к стойке. — Храбрый незнакомец, который слишком много о себе возомнил.       Борис почувствовал, что она дала слабину. Совсем крошечную, на миллиметр, но для такого охотника, как он, этого было достаточно. Он не стал напирать словами, решив сменить тактику и пустить в ход то, что всегда работало безотказно — своё природное, тяжёлое мужское обаяние. Он намеренно замолчал на несколько секунд, создавая паузу. В баре стало слышно, как гудит старый холодильник и как на улице просигналила машина. Борис медленно, по-хозяйски положил свои натруженные, широкие ладони на деревянную поверхность стойки — совсем рядом с её тонкими, нервными пальцами. Но не коснулся. — Знаешь, — он заговорил тише, и его голос приобрел ту самую низкую, вибрирующую бархатистость, которую женщины чувствовали кожей. — А мне нравится, что ты невыносимая. Слишком много вокруг «удобных» людей, Олеся. А ты... ты настоящая. С характером, который искрит при малейшем трении. Он плавно повернул голову, глядя на неё в упор. Его взгляд теперь не просто сканировал — он обволакивал. В полумраке бара его глаза казались темнее, а лёгкая щетина и шрам у брови добавляли ему того самого опасного мужского магнетизма, который так пугает и одновременно притягивает. Олеся почувствовала, как по спине пробежал странный холодок, а внизу живота на мгновение завязался тугой узел. Она была не из робкого десятка, видела разных парней в части, но этот «инженер» распространял вокруг себя такую мощную волну сексуальной энергии, что игнорировать её становилось физически трудно.       Она попыталась поймать его взгляд, чтобы снова выставить иголки, но наткнулась на его спокойную, чуть ироничную полуулыбку. Боря смотрел на неё не как на «объект», а как на женщину, которую он уже начал разгадывать. — У тебя виски закончился, — хрипло заметила она, кивнув на его стакан, лишь бы прервать этот зрительный контакт. — Пора закругляться, Борис. Ты свою дозу красноречия на сегодня исчерпал. — Не закончился, — Боря медленно перевёл взгляд на её губы, буквально на секунду, и снова вернулся к глазам. — Я просто не хочу торопиться. Хорошие вещи нужно смаковать. Как хороший напиток... или интересный разговор. Он чуть поддался вперёд, так что она почувствовала запах его парфюма — смесь дорогой кожи, табака и чего-то чисто мужского, свежего. — Ты ведь сейчас думаешь о том, чтобы встать и уйти, верно? — его голос стал почти шёпотом. — Но ноги почему-то не слушаются. Потому что тебе тоже интересно, что будет дальше.       Олеся сжала кулаки под стойкой. Чёрт, а ведь он был прав. Её бесило, что этот мужик так легко читает её состояние. Она видела его широкие плечи, чувствовала силу, исходящую от него, и ловила себя на мысли: «А каково это — быть под защитой такого человека, а не защищаться от него?» — Ты слишком самоуверен, — она наконец нашла в себе силы усмехнуться, хотя голос чуть дрогнул. — Храбрый незнакомец со сказочным голосом... Ты думаешь, если ты такой весь из себя «секс-символ местного разлива», то я прямо сейчас растаю? — Прямо сейчас? Нет, — Борис коротко, по-доброму рассмеялся, обнажив крепкие зубы. — Я же сказал: я инженер. Я строю надёжно. А ты — крепкий орешек. Но тем приятнее будет увидеть, как ты наконец улыбнёшься по-настоящему. Без этих своих колючек. Он протянул руку и, наконец, позволил себе мимолётное, почти невесомое касание — его большой палец на секунду скользнул по её тыльной стороне ладони. Контакт длился мгновение, но Олесю словно током прошило до самых пяток. — Давай ещё по одной? — предложил он, не убирая руки далеко. — За перемирие. Настоящее, без подколов. Борис уловил этот момент — когда женщина из режима «оборона» переходит в режим «наблюдение». Она всё ещё не сдалась, но её взгляд стал более затуманенным, изучающим. Она начала искать подвох, и это было именно то, что ему нужно. — Бармен, повтори, — Борис кивнул на свой пустой стакан и вопросительно посмотрел на Олесю. — Тебе того же? Или перейдём на что-то более серьёзное? — Куда уж серьёзнее, — хмыкнула Олеся, но стакан не отодвинула. — Давай. Раз уж перемирие, то до конца.       Когда перед ними снова возникли напитки, Боря не стал сразу хвататься за свой. Он вальяжно откинулся на стуле, расставив ноги и чуть развернувшись к ней всем корпусом. Его поза так и транслировала: «Я здесь хозяин положения, и мне здесь чертовски удобно». — Скажи мне, инженер Борис, — Олеся взяла стакан, согревая его в ладонях и глядя на него поверх края с плохо скрываемым прищуром. — А как твоя жена относится к таким долгим командировкам? Наверняка ведь там, в Питере, тебя ждёт уютная квартира, борщ и пара карапузов-погодок, пока папа «строит мосты» в барах с незнакомыми девушками? Она специально ударила по этой теме. Во-первых, чтобы проверить его реакцию, а во-вторых, потому что этот сценарий был самым логичным. Слишком уж он был хорош: уверенный, породистый, пахнущий дорогим парфюмом и силой. Такие долго в холостяках не задерживаются.       Борис не отвёл взгляда. Напротив, он усмехнулся — медленно, глядя ей прямо в глаза, и в этой усмешке было столько мужской самоуверенности, что Олесе на секунду стало жарко. — Разочарую тебя, Олеся, — его голос стал ещё чуть ниже, приобретая интимную вибрацию. — Ни жены, ни борща, ни погодок. Моя работа... — он на секунду замялся, подбирая «инженерное» слово, — требует слишком много личного пространства. Не каждая готова ждать «инженера», который может пропасть на месяц в месте, где не ловит связь. Так что я птица вольная. Он сделал глоток виски, не сводя с неё глаз, и добавил: — А ты? Неужели местный гарнизон упустил такую девчонку? Или ты сама предпочитаешь держать дистанцию, чтобы никто не узнал, какая ты на самом деле, когда снимаешь эту свою куртку? Слова про «снимаешь куртку» прозвучали двусмысленно, и Боря это знал. Он буквально физически ощущал, как между ними натягивается невидимая струна. Олеся чувствовала, что его слова — это не просто болтовня. В каждом его жесте, в том, как он поправляет манжет, как перекатывает лёд в стакане, была какая-то дикая, породистая сексуальность. Ей вдруг стало тесно в этом баре. Его присутствие заполняло всё пространство вокруг. Загадочность этого «питерского гостя» начала её по-настоящему цеплять. Он не был похож на тех прямолинейных вояк, которых она видела каждый день. В нём была глубина и... тайна. — Птица вольная, значит, — повторила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя в груди сердце начало чеканить более быстрый ритм. — Знаю я таких «птиц». Прилетают, наводят шороху и улетают, оставляя после себя только счёт в баре и лёгкий перегар. — Я оставляю после себя более качественные воспоминания, — парировал Борис. Он чуть склонил голову набок, разглядывая её губы. — И я никогда не ухожу, не убедившись, что мост построен надежно. Он протянул руку и на этот раз не просто коснулся её ладони, а накрыл её своей — тяжёлой, горячей, мозолистой. Олеся не отдёрнула руку. Она смотрела на его пальцы, которые почти полностью скрыли её кисть, и чувствовала, как по руке вверх к самому сердцу поднимается волна жара. — У тебя руки не инженера, Боря, — тихо произнесла она, глядя на их сомкнутые ладони. — Слишком много шрамов. Слишком жёсткая хватка. — Конструкции бывают разные, Леся, — шепнул он, подаваясь к ней так близко, что она почувствовала его дыхание на своей щеке. — Иногда, чтобы что-то построить, приходится сначала много чего сломать. В том числе и свои стереотипы о «случайных встречах».       Олеся чувствовала, как воздух в «Якоре» становится невыносимо густым. Ей казалось, что если она пробудет в этом сумеречном пространстве ещё пять минут, то окончательно потеряет контроль над ситуацией. Магнетизм Бориса был почти осязаемым — он не давил на неё физически, но его присутствие, запах и этот вкрадчивый голос лишали её привычной опоры. — Здесь... душно, — выдавила она, резко убирая руку из-под его ладони. Но сделала это не со злостью, а скорее с какой-то панической поспешностью. — Инженер, если ты действительно хочешь доказать, что ты не просто коллекционер случайных связей, давай сменим обстановку. Иначе я решу, что твой план — просто напоить меня в этом полумраке. Борис понимающе усмехнулся. Он видел, как на её шее запульсировала жилка, и как она неосознанно поправила воротник косухи, словно ей действительно стало нечем дышать. Он не стал её удерживать. Напротив, он легко поднялся с табурета, демонстрируя свою впечатляющую мощь. — Как скажешь. Я за честную игру на открытом воздухе, — он бросил на стойку ещё несколько купюр, не дожидаясь сдачи. — Пойдём, проветрим твои сомнения.       Когда они вышли из бара, ночной город встретил их прохладным ветром и светом редких фонарей. Улица была пуста, и в этой тишине шаги их тяжёлых ботинок по асфальту звучали в унисон. Олеся шла чуть впереди, нарочно задавая быстрый темп, пытаясь вернуть себе ощущение дистанции. Но стоило им дойти до узкого тротуара, зажатого между старыми домами и аллеей, как ей пришлось замедлиться. Борис шёл рядом, не пытаясь взять её под руку, но его плечо то и дело мимолётно касалось её плеча. — Так что там с твоими «вольными хлебами»? — Борис нарушил молчание, засунув руки в карманы джинсов. — Почему такая боевая девчонка коротает вечера в одиночестве в таком... специфическом месте? Олеся на ходу достала из кармана пачку жвачки, ловко отправила одну подушечку в рот и предложила ему. Это был её способ занять руки и рот, чтобы не сболтнуть лишнего. — Специфическое место для специфических людей, — она неопределенно махнула рукой. — Я не люблю суету. И не люблю, когда мне заглядывают в душу без приглашения. А ты... ты слишком храбрый незнакомец. Знаешь, в наших краях за такую храбрость можно и по лицу получить. — Я заметил, что ты всё время пугаешь меня дракой, — Боря чуть сбавил шаг, заставляя и её остановиться под светом жёлтого фонаря. — Это твой защитный механизм? Как только чувствуешь, что человек тебе симпатичен, сразу встаёшь в стойку?       Олеся замерла. Она посмотрела на него снизу вверх. Свет фонаря падал так, что его лицо казалось высеченным из камня — резкие тени, глубокие складки у рта. В этот момент он выглядел чертовски сексуально, и отрицать это было уже бессмысленно. — Ты мне не симпатичен, — соврала она, глядя ему прямо в глаза, но её выдало то, как она судорожно сжала ремень своей сумки. — Ты мне... интересен. Как редкий экземпляр. Борис сократил расстояние между ними до минимума. Он не прикасался к ней, но Олеся невольно сама чуть качнулась вперёд, словно её притягивало его теплом. Она хотела держать дистанцию, но её тело, вопреки разуму, искало контакта. — Экземпляр, значит? — шепнул он, склоняясь к её лицу. — Ну, тогда изучай. Я весь перед тобой. Никаких чертежей, никаких секретов... По крайней мере, на эту ночь.       Они свернули с оживленной улицы в сторону старого сквера. Здесь фонари горели через один, и под ногами шуршал мелкий гравий. Олеся шла, засунув руки в карманы куртки, и теперь уже не бежала — она поймала ритм шагов Бориса. Воздух стал чище, и в нём отчетливо пахло сиренью, которая уже начала отцветать, отдавая последний, самый густой аромат. — Знаешь, инженер, — Олеся пнула небольшой камешек, и он с сухим стуком отлетел в кусты, — ты так уверенно рассуждаешь о людях... А ты никогда не думал, что некоторые специально строят стены повыше не для того, чтобы их ломали, а просто чтобы внутри было хоть что-то своё, личное? Куда не залезет ни проверка, ни «куратор», ни случайный прохожий из Питера. Борис шёл рядом, намеренно чуть задевая её локтем при каждом шаге. Это не было навязчиво, это было как проверка связи: «Я здесь, я слышу тебя». — Думал, — спокойно ответил он. — Стены — это надёжно. Но в одиночестве за стенами со временем становится слишком холодно. А ты на Снежную Королеву не тянешь, Леся. У тебя глаза живые. Даже когда ты пытаешься смотреть на меня как на пустое место. Олеся хмыкнула и вдруг остановилась возле старой, покосившейся чугунной ограды, за которой виднелись заброшенные качели. — Я в детстве, — она замолчала, словно взвешивая, стоит ли это говорить, но близость Бориса и эта странная ночная доверительность развязали ей язык, — я в детстве мечтала не о куклах. У меня была одна дурацкая фишка... Знаешь, такие стеклянные шары, внутри которых идёт снег, если их потрясти? Увидела как-то в кино. И почему-то вбила себе в голову, что если у меня будет такой, то внутри него всегда будет идеальный мир. Где никто не уходит и никто не умирает. Она обернулась к нему, и в её взгляде на секунду промелькнула та самая маленькая девочка из детдома, которую она так тщательно прятала за косухой и грубостью. — Глупость, да? Сержант... — она осеклась, прикусив язык, — то есть, менеджер по продажам с такими розовыми соплями в голове. Но я их так и не нашла. В наших магазинах тогда были только консервы да хлеб. А потом я выросла и поняла, что снег внутри стекла — это просто мусор.       Борис внимательно смотрел на неё. Он запечатлел этот момент в памяти: свет луны на её скулах, этот жест — как она поправляет выбившуюся прядь, и её слова про стеклянный шар. Он ещё не знал, что через пару лет будет обыскивать все сувенирные лавки Питера, чтобы найти «тот самый» шар с правильным снегом, но сейчас эта деталь врезалась ему в подкорку. — Не глупость, — тихо сказал он, делая шаг к ней. Теперь между ними оставалось от силы сантиметров десять. — Каждый из нас что-то ищет, чтобы согреться. Кто-то — снег в шаре, кто-то — виски в «Якоре». Олеся чувствовала, как её личное пространство тает. Борис не касался её руками, но он «касался» её своим вниманием, своим теплом. Она почувствовала, как её плечо невольно прижалось к его груди — она сама не заметила, как сократила это расстояние. Она просто хотела почувствовать эту стену, которая не отталкивает, а греет. — Ты слишком много на себя берёшь, Боря, — прошептала она, глядя на пуговицу его рубашки. — Зачем тебе это? Завтра ты улетишь, забудешь этот город, этот бар... и меня забудешь. — А ты проверь, — его голос прозвучал прямо над её ухом. — Посмотри на меня.       Олеся медленно подняла голову. Её дыхание сбилось. Она видела каждую морщинку в углах его глаз, чувствовала запах виски и мяты от его дыхания. Она всё ещё держала дистанцию в своей голове, но её тело уже практически прилипло к нему. Она чувствовала жёсткую ткань его футболки под своими ладонями — она и не заметила, как её руки упёрлись в его грудь, якобы удерживая его, а на самом деле — жадно изучая рельеф его мышц. Борис медленно поднял руку и заправил короткую прядь волос ей за ухо. Его пальцы задержались на её шее, большой палец невесомо погладил кожу за мочкой. — Ну же, Олеся... — прошептал он. — Скажи, что я тебе безразличен, и я уйду прямо сейчас. Олеся молчала. Она чувствовала, как внутри всё плавится от его харизмы, от этой мужской уверенности, которой невозможно противостоять. Она знала, что должна оттолкнуть его, съязвить, убежать... Но вместо этого она только крепче сжала пальцами его футболку, невольно притягивая его к себе ещё ближе. Олеся чувствовала, как её собственное упрямство медленно идёт ко дну. Этот мужчина, этот самоуверенный, сексуальный «инженер», взломал её код доступа без единого выстрела. Его близость была подобна радиации: тихая, невидимая, но проникающая в каждую клетку, заставляющая всё внутри дрожать от необъяснимого, дикого напряжения. Её пальцы, вцепившиеся в его футболку, чувствовали жар его тела. Она видела, как он смотрит на неё — не с жалостью, не с похотью, а с каким-то победным, собственническим восторгом. И это её взбесило. Взбесило то, что он прав. Взбесило то, что она, Уманова, которая в детдоме дралась за право быть собой, сейчас стоит и тает, как кусок сахара в горячем чае. — Ненавижу тебя, — выдохнула она, но голос прозвучал скорее как признание, чем как угроза.       В следующую секунду её терпение лопнуло. Если это падение, то она не будет ждать, пока её толкнут — она прыгнет сама. Олеся резко поддалась вверх, сокращая последние миллиметры между ними, и впилась в его губы. Это не был нежный поцелуй из тех мелодрам, о которых они спорили. Это был взрыв. Всплеск накопившейся за вечер агрессии, азарта и того самого желания, которое они оба старательно маскировали под словесными дуэлями. Борис на мгновение опешил от такой яростной атаки, но тут же перехватил инициативу. Его руки, тяжёлые и надёжные, мгновенно легли ей на талию, прижимая к себе так плотно, что Олеся почувствовала каждую пряжку на его ремне и жёсткую силу его тела. И тут, в самом центре этой бури, когда адреналин окончательно вытеснил остатки разума, Олеся, охваченная то ли злостью на его превосходство, то ли запредельным возбуждением, резко и ощутимо прикусила его нижнюю губу. Бизон глухо рыкнул ей в губы. Боль обожгла, смешиваясь со сладостью поцелуя, и это стало той самой искрой, которая превратила пламя в пожар. Во рту появился едва уловимый солоноватый привкус крови — их общей крови, их первой общей тайны.       Он не отстранился. Напротив, его хватка стала еще жёстче, а поцелуй — глубже, требовательнее. Он словно отвечал ей: «Хочешь играть жёстко? Ладно, девочка, давай поиграем». Олеся задыхалась. Она чувствовала, как его ладони спускаются чуть ниже, сминая ткань её куртки, как его язык настойчиво исследует её рот, и понимала: всё, черта пройдена. Она сама сорвала чеку с этой гранаты. Она отстранилась всего на пару сантиметров, тяжело дыша и глядя ему прямо в глаза. Её губы блестели, а на нижней губе Бизона медленно проступала алая капелька. — Ты... — она сглотнула, пытаясь вернуть себе хотя бы подобие контроля. — Ты вообще понимаешь, во что ввязался, инженер? Борис медленно провёл подушечкой большого пальца по нижней губе, стирая крохотную алую каплю. Он посмотрел на свой палец, потом снова на Олесю, и на его лице расплылась та самая ухмылка — хищная, торжествующая и до чёртиков сексуальная. В ней не было обиды за боль, только чистое мужское признание: «Достойный противник». — Зверёныш, — негромко, с каким-то странным восхищением выдохнул он. — Значит, кусаемся?       Олеся стояла, тяжело дыша, и чувствовала, как по телу разливается слабость, которую она так презирала. Её губы всё еще горели от его напора, а привкус его крови на языке действовал сильнее любого алкоголя. Она ждала, что он разозлится или начнёт банально подлизываться, но этот его взгляд... он словно подначивал её. — А ты чего хотел, инженер? — она попыталась вернуть на лицо маску безразличия, но голос предательски дрожал. — Что я тебе на шею брошусь и буду мурлыкать? Я предупреждала: со мной сложно. — Сложно — это когда расчёты не сходятся, — Борис сделал шаг вперёд, почти вплотную, заставляя её снова почувствовать жар своего тела. — А с тобой... с тобой всё предельно ясно. Ты сейчас сама испугалась того, как сильно тебе этого захотелось. Он снова ухмыльнулся, и эта ухмылка была как вызов. Он не стал её обнимать или снова целовать. Он просто стоял в этой опасной близости, глядя на неё сверху вниз, и Олеся понимала: он видит её насквозь. Видит, как у неё дрожат колени под брюками, как она судорожно сжимает кулаки. — Виски в отеле, может, и такой же, — он чуть склонился к её уху, обжигая кожу дыханием, — но там нет свидетелей. И там я смогу ответить тебе на этот укус так, как ты того заслуживаешь.       Олеся сглотнула. Она поняла, что эта ночь превращается в полноценное сражение, из которого никто не выйдет прежним. Его сексуальность теперь не просто «фонила» — она давила на неё многотонным прессом. Боря не просто предлагал ей секс, он предлагал ей признать, что он — единственный, кто смог сорвать её предохранители. — Поехали, — коротко бросила она, резко разворачиваясь в сторону дороги, чтобы он не видел её полыхающего лица. — Только учти, инженер... Если ты в постели такой же зануда, как в разговорах про мосты — я уйду через пять минут. Бизон тихо рассмеялся — глубоким, грудным смехом, от которого у Олеси по коже пошли мурашки. Он поравнялся с ней, на ходу доставая телефон, чтобы вызвать такси. — Пять минут, говоришь? — он снова мазнул взглядом по её губам, на которых всё еще оставался след от их столкновения. — Я думаю, к утру ты вообще забудешь, как считать до пяти.       В такси они ехали молча, но это молчание было громче любого крика. Борис сидел на заднем сиденье, широко расставив ноги, и его колено «случайно», но плотно прижималось к её бедру. Олеся смотрела в окно на мелькающие огни, чувствуя, как внутри всё натягивается до предела. Каждый раз, когда машина подпрыгивала на ухабе, и их плечи соприкасались, по салону словно пробегал электрический разряд. Боря видел её профиль в свете уличных фонарей — напряжённый, дерзкий. Он понимал, что эта девчонка — не просто случайная интрижка. В ней было что-то такое же дикое и неприкаянное, как и в нём самом. Когда такси остановилось у гостиницы, он не спеша расплатился, вышел и открыл перед ней дверь. — Идём, — просто сказал он, протягивая ей руку. Олеся посмотрела на его широкую ладонь с натруженными пальцами. Она знала, что как только она вложит свою руку в его, обратной дороги не будет. Никаких «менеджеров по продажам», никаких «инженеров». Только двое людей, которые нашли друг друга в этом чужом городе, чтобы сгореть дотла. Она решительно вложила свои пальцы в его руку. — Идём, Борис. Посмотрим, на что способны питерские строители.