Qui se vincit in victoria

Он блуждал по лабиринтам Многогранника, в которых не встречалось ничего похожего на выход. Нарисованные двери и стеклянно-бумажные коридоры вели лишь в новые преломления внутреннего пространства. Чудесная башня осуществила желание вечности самым страшным образом. Рука тянулась к револьверу, но вспомнилось, как дети были удивлены тем, что снаружи оружие убивает взаправду. Здесь последняя пуля будет потрачена впустую, превратившись в залп цветной хлопушки или вылетевшую птицу. Бесполезно. А игрушечный кораблик, наоборот, дымил по-настоящему. По палубе сновал живой экипаж. Даниил наклонился, чтобы рассмотреть это диво. Миниатюрная машинерия была полностью рабочей, унося судёнышко по воде. Приземлившаяся на него бабочка по сравнению казалась огромной; если бы кораблик был парусным, эта незваная пассажирка своими большими крыльями нарушила бы его маршрут. Хорошо, что мастер не доверял ветрам судьбы и случайности, оснастив его такими механизмами. Бакалавр пошёл вслед за ним. Ручей должен был куда-то вести. Хоть и менял направление течения, стоило отвлечься и посмотреть в другую сторону. За очередной гранью была звёздная ночь. Даниила настигла подступающая паника: не успел, не вмешался, совет прошёл вечером, участь города и Танатики решили без него... но вокруг простиралась не степь, и, честно говоря, он уже даже не был уверен в "сегодня", "вчера" и "завтра". Возможно, он перепутал день. Или спал и видел кошмар. Он ухватился за эту мысль в поисках равновесия, глубоко вдохнул, выдохнул и достал из чёрного саквояжа седатив. — Может, сначала попробовать травяной чай или молоко с анисом, а не морфий? Или всё действительно так плохо? Данковский чуть не выронил склянку. В текущем состоянии даже этот тихий голос умудрился снова взвинтить его до дрожи рук всего лишь неожиданностью. Одинокая фигура сидела у костра, рисуя на руке и вырезая на посохе неведомые руны. Бабочка подлетела к огню, привлечённая светом. Что мог сказать Даниил? "Извините, сударь, я потерялся между мирами, войдя в невозможный Многогранник, и не знаю, как выйти, не поможете ли вы мне?" Его репутация здравомыслящего рационалиста пострадает безвозвратно. Особенно в собственных глазах. — Вы потерялись между мирами и ищете выход. Да, конечно, я постараюсь помочь, — незнакомец точь-в-точь повторил его невысказанные мысли. И вздохнул: — Думал, здесь, на пересечении реальностей, меня точно никто не найдёт, и я больше не вмешаюсь ни в чью вселенную... и не сломаю её. Увы, моё сочувствие всегда было сильнее обещаний и осторожности. Рассматривающие Бакалавра глаза горели яркими искрами из-под капюшона когда-то синего балахона, теперь выцветшего от времени и странствий. — Спасибо, — ответил Даниил с недоверием. За несколько дней в Городе он привык ко многому, но не полностью. Нервное напряжение звенело в висках. — Понимаю ваше опасение. Я подлинное чудовище, — другой самоукоризненно отвёл взгляд. — Но странно, откуда в человеке, мечтающем добиться невозможного и победить смерть, столько сопротивления встречам с необычным и сверхъестественным. — Вы буквально читаете мой разум. Не буду спрашивать, почему у вас такое плохое мнение о себе, но должен заметить, что это и вправду... жутковато. — Это тяжёлая ноша. Видеть других насквозь со всеми эмоциями и воспоминаниями значит острее чувствовать чужие страдания. И знать, что не могу избавить от них, не навредив, — он замолчал, вспоминая что-то личное и взвешивая, стоит ли всего лишь ради укрепления доверия делиться этим с первым встречным. — Хотя я и раньше распознавал подобное в людях, потому что испытал много боли и несправедливости сам. И ваши стремления мне тоже близки. Преодолеть неизбежность и смертность, обрести свободу от ограничений природы — все эти знакомые мечты я заметил бы и так. — Откуда вы знаете, что не можете? Вы пытались? — спросил Данковский. — Да, и потом снова и снова менял прошлое, чтобы исправить всё, что получилось только хуже. Вижу, вы и в этом меня понимаете. Как и в том, каково удерживать себя между крайностями.  В одной жизни я поддался холодному отчаянию, ища совершенство и избавление от слабостей в бесчувственности, безволии и безликости. В другой — позволил взять верх ярости негодования и самым маниакальным порывам, и даже стальное сердце не могло их остудить. Теперь я стараюсь быть просто собой. Всеми своими версиями. Только целое зеркало отражает полноту правды. Он чертил линии посохом по земле, будто иллюстрируя свои удивительные слова. Свет костра не попадал на скрытое лицо, но откровенность души говорила больше. — Ещё как понимаю. Я так и не смог изменить к лучшему многое, что пытался. Спасти девушку — а она застрелит генерала, оставив нас лицом к лицу с вооружённой армией. Предотвратить гибель подельника — а он украдёт пайки, вспыхнет бунт и пострадает невинный ребёнок. Я понятия не имею, что мне делать, когда всё настолько переплетено и неуправляемо. Я устал. — Как и я, вы взяли на себя больше ответственности, чем способен нести один человек. Может быть, именно поэтому вы не находите путь обратно? Не хотите возвращаться туда, где снова ждут эти нерешаемые дилеммы. В невыносимо неидеальный мир... — ...К тому же, почти обречённый, умирающий и на каждом шагу грозящий заодно прихватить в могилу меня. Конечно, не горю энтузиазмом. И что же, думаете, я сам не выпускаю себя из Многогранника? — Назовём это рабочей гипотезой, коллега. Бакалавра невольно ударило под дых. Коллеги. Он должен был вернуться хотя бы ради Танатики. Он не мог их оставить. Это желание было сильнее самосаботажа и ловушек Башни. Но, уходя по этой тесейской нити, он обернулся: — Я ведь даже не знаю вашего имени. — Виктор. — Bis vincit qui se vincit in victoria... В других мирах есть латынь? — Не могу утверждать про все. Но за вашим я буду наблюдать. Необычная природа его реальности заслуживает изучения. "Он тоже так и не бросил попытки спасти то, что хотел. Просто собирает недостающие знания и нерассмотренные перспективы." Даниил понимающе хмыкнул. "Или же бессмертие даёт время продолжать заниматься любимым делом."