Dirty Baby

Воздух здесь другой. Сбитый, застоявшийся, почти осязаемый на кончике языка. Это место — личное убежище для талантов, не во благо обществу, а вопреки всему тому, что существует в этом мире. Они — беглые дети, которые нашли своё укрытие в одном человеке.  Под ногами скользят кроссовки, издавая невыносимый звук, пронзающий внутреннее ухо, но в этом была своя эстетика, нечто прекрасное, что смешивалось воедино с музыкой. Тело уже в ритме: разгон, остановка, поворот, снова разгон. Руки ведут, ноги отвечают — кажется, что каждая мышца помнит шаги, которых ещё нет. Пульс учащён, дыхание сбито, но это только добавляет энергии, смешивает души и материализует страсть. На лбу испарина; футболки, майки, абсолютно всё возможное липнет к телу. Волосы обрамляют лицо, скрывая под спавшими на глаза прядями усталость. Музыка в миг прекращает свое звучание, а тишину разбивает два точных хлопка ладонь.  — Все пьют воду, отдыхают пять минут и мы продолжаем, — нарочито громко молвит Лидер. Он делает шаг — и в тот же миг ноги подкашиваются под тяжестью, навалившейся на тело. Своего рода экспонат, застывший на грани реставрации. — Руи, мне нужна твоя помощь.  Ноутбук оказывается в руках лидера, а сам он присаживается на пол. Время зачистки.  Темноволосый, что ранее стоял в другом конце комнаты с закрытой бутылкой в руках, в моменте оказался подле. Он всегда напоминал другим «Щеночка»: стоит лишь взглянуть и рукой, опущенной вниз, поманить к себе — он тут. Вот только этот фактор работал лишь в одну сторону — в сторону того, к кому он дышит совсем уж неровно. Его взор падёт на ноутбук, стоящий между разведённых ног Лидера. Тонкая ткань шорт не скрывала абсолютно ничего — наоборот, обтягивала, сдерживала и манила. Влажное от пота тело источает жар: испарина скапливается, скользит тонкой нитью по бедру, всё внимание концентрируя не там, где необходимо. От мимолётного транса Руи выводит вновь ударившая по ушам музыка. На экране ноутбука — танцевальная практика, которая только что была отработана для видео. Услышав музыку, все остальные зеваки тоже решили скооперироваться вокруг. — А нас чего не позвали? — обиженно тянет Хару, присаживаясь подле Умути. Он устало роняет голову ему на плечо. — Первоначальный осмотр — своего рода идиллия этого дня. — И то верно, — открыть бутылку. Отвести взгляд. Сделать глоток холодной, обжигающей разгорячённую плоть воды. Вздохнуть. Вздохнуть. Не забыть, как дышать. — Приступим? И Руи уходит в прострацию. В танцах, владении тела, эмоций во время всего художественного — равных не было. Пусть ты будешь тем, чья душа будет жить танцем, наслаждаться всеми взлетами и падениями, — Руи будет воплощением этого. Живым примером, как человек может быть рожден для того, чтобы танцевать. Глаза щурятся, а внимание — становится острее.  Их кроссовки скользят по полу, оставляя тихий шёпот трения, переплетаясь в сложный ритм, словно дерево и воздух сами подыгрывают.  Один резко разворачивается, его руки рисуют линии в воздухе, другой подпрыгивает, корпус изгибается в противовес, третий делает скользящий шаг, почти паря над полом, четвёртый ловит баланс после резкого поворота — и всё это соединяется в одну сложную симфонию движения. Каждый удар кроссовок о пол, каждый свист воздуха — часть общей мелодии, где тела слышат музыку не только ушами, но и сердцем. Пульс всех учащён, дыхание сбито, но это не мешает — наоборот, усиливает ощущение погружения. Пот блестит на коже, волосы прилипают к лицу, но движения продолжаются, как если бы музыка жила внутри них и управляла каждым жестом. Каждый становится фигурой на шахматной доске, которую держит в своих надежных руках Умути, но вот только было кое-что, что Руи видел не смотря на тот самый, заветный баланс их танцев; наступает момент, когда шаги, скольжения и повороты сливаются в единый полёт: четверо тел, каждый уникален, но вместе они создают поток, который кажется почти магическим. Вибрация пола, сбившийся воздух вокруг, скрип кроссовок и лёгкий шум дыхании, — Умути теряется.  — Хён, — Руи ставит видео на паузу, присаживаясь подле Хару, который уже во всю отдавался в обитель Морфея. — Тебе сложно дается эта хореография?  — Некоторые моменты должны быть доработаны, но я не до конца понимаю суть некоторых «аспектов», — пальцами ставит кавычки, произнося последнее слово.  — Умути-я, — закусывает нижнюю губу, — могу ли я тебе предложить отработать все эти моменты? Музыка заполнила зал, и воздух словно загорелся от вибраций: ритм пробегал по телу, заставляя колени сами сгибаться и распрямляться в такт. Он скользил по паркету, кроссовки едва слышно скребли по дереву, оставляя за собой лёгкий шепот движения. Каждый поворот сопровождался тихим свистом воздуха, когда тело мгновенно теряло равновесие и снова ловило опору, будто танец сам подсказывал, куда делать следующий шаг. Их осталось всего двое, Хен вместе со спящим Хару покинули тренировочную комнату около получаса назад. Спустя ровно час — ничего не изменилось. Музыка стояла на репите. Движения отрабатывались с мозаичной точностью, включая угол наклона тела, заканчивая шагом в точные пятнадцать сантиметров.  — Отдых, — теряя вздох где-то внизу, молвит старший. Он оседает на пол, роняет тело, и просто расправляется в виде звезды. Выжат, словно переспевшее красное яблоко, которое решили проверить на прочность.  — Хен, — между глотками начинает, — тебе не хватает раскрепощения. Ты будто сковываешь себя и не даёшь возможности расправить плечи. Это то, что тебя отличало от всех на том видео.  Глоток воды получается неравномерным, с уголка губ сорвалась тонкая струйка воды, которая перекатилась на подбородок.  — Что ты имеешь ввиду? — Сидячее положение занимает.  — Имею ввиду, что ты не чувствуешь, — Руи переходит на формальность, откидывая всю этику куда подальше. Он садится сзади Умути, бутылка оказывается стоящей рядом. — Смотри сейчас на себя, наблюдай.  Он скользит рядом, словно телом своим обвивает чужое, а его руки медленно исследуют торс: пальцы едва касаются кожи через ткань, следуя изгибам, задерживаясь на каждом повороте корпуса. Прикосновения лёгкие, едва ощутимые, но они словно оставляют невидимые линии тепла, которые тянутся от плеч к груди и обратно. Он изучает, спустя долгое время — может коснуться тела, может пройтись по местам, по которым ранее скользил только взглядом. Вот только сейчас взгляд скользил по телу через зеркало, по собственным рукам, которые строили новые пути захвата.  Тело Умути реагирует на эти касания: плечи слегка дрожат, дыхание становится прерывистым, сердце бьётся быстрее, но всё это тонко, почти незаметно. Каждое движение рук, каждый поворот корпуса, становясь ближе к рукам, дальше, и скольжение рук синхронизированы с музыкой: текут плавно, как вода, без резких рывков, создавая ощущение гармонии и доверия. Он доверяется, падет в чужие руки, заставляет собственные руки скользить следом, изучая и принимая.  — В этом танце ты должен любить себя, — томный вздох обжигает ухо красноволосого, — ты должен хотеть себя также сильно, как хочу тебя я.  И дыхание Руи сбивается следом, стоит лишь его кончику носа коснуться чувствительной ямочки за ушком старшего. Это становится запредельным моментом, который срывает всевозможные замки с его выдержки. Сандаловый шлейф окутывает изнутри, впивается костлявыми пальцами в легкие парня, на мгновение отнимая возможность вздохнуть что-то кроме запаха чужого тела. Смешанный с потом, сердечные ноты касаются души, сжимают и узлом падают вниз.  — Мути-я, — зовет по имени, но ответом служит томный вздох, когда голова откидывается на плечо сзади. Он выглядел до дрожи в коленках, сексуально. Закушенные пухлые губы, блеск который всегда хотелось слизать. Брови вздернуты вверх, чуть изогнуты, будто он ждал продолжения, ждал, когда эти широкие руки танцора пролезут внутрь, сожмут плоть и больше не отпустят. Его дыхание опаляло воздух близ уха, отдавалось вибрацией, склоняло к греху.  Зеленым светом было касание. Умути двинулся назад, сталкиваясь с широкой грудью танцора. Планки были сбиты одним четким ударом сердца.  Ладонь танцора окольцовывает шею пальцами, сжимает под челюстью и голову к себе поворачивает. Губы сталкиваются в борьбе за власть, никто не хочет уступать место «главнокомандующего» в этой войне языков. Никто и не уступит, пока первый стон не столкнется с музыкой на фоне.  Комната утопает в полумраке, становясь клеткой для двух сердец. Единственный свет — тонкая светодиодная лента, пущенная вдоль стены: она дышит мягким, приглушённым сиянием, переливаясь тёплым янтарём и холодным фиолетом. Тени скользят по углам, растягиваются, будто лениво наблюдают за происходящим, становятся единственными свидетелями слияния тел.  Каждая поверхность кажется ближе, чем есть на самом деле: стены, потолок, пол. Всё будто сжимается, оставляя только это пространство, только «здесь», только «сейчас», и никак иначе.  На фоне играет музыка — негромко, почти шёпотом, либо они настолько упились друг другом, что не слышат ничего, кроме сдавленного дыхания и тихих стонов от касаний. Басы мягко отдаются где-то под рёбрами, а вокал тонкой нитью проходит сквозь тишину. звук не отвлекает, а связывает: дыхание, движения, паузы между ними становятся причиной смены позы, чтобы взгляды упивались, тела соприкасались на уровне сердец, а губы продолжали свою битву уже в открытой войне.  Грудная клетка Руи, прижатая к груди Умути, ощущала всё. Ощущала трепет от касаний губ, ощущала каждую реакцию тела на касание рук, ощущала возбуждение, которое горячей волной окутало тело. Губы плавно перемещались от губ на шею, упивались запахом и мягкостью чужой кожи. Под искусанными губами дрожала сонная артерия, пульс прощупывался под кожей с такой легкостью, что стоит лишь сомкнуть зубы — смерть настигнет за считанные секунды. Ладони Руи не замирали и на секунду, с удовольствием на грани сумасшествия, изучали тело, лежащее под ним. Скользить вдоль изгиба талии, пальцами цепляя концы одежды, спускаться вдоль сильных бедер и сжимать на уровне ягодиц — вера в происходящее на грани выстрела в голову. Всё плыло, существовало в тумане, окутавший этот момент, это время и это место.  Одежда слетает со скоростью, которая не подвластна самому быстрому животному в мире. Холодный пол отрезвляет тело, но сложенная ткань под бедрами — прерывает отрезвление ума. Они не прекращают поцелуй, не смеют разорвать эту нить, которая шов за швом — создает новую историю в этом танце. Никто не был против, никто не пытался стать переломным моментом. Умути не был тем, кто будет просто лежать и получать удовольствие. Его руки путались в темных волосах, сжимали и притягивали ближе, не оставляя и лишнего сантиметра между ними. Скользить ногтями вдоль массивной спины, оставлять свои метки властвования и контроля. Даже сейчас Лидер не давал сбить себя с трона, не давал забрать корону, которая приросла к его голове вторым слоем кожи. Между губами пристают пальцы, разрывают поцелуй лишь на мгновение, чтобы примкнуть к губам Умути. Руи с великим соблазном голову склоняет, запоминая этот момент как нечто сладкое и недоступное для обычного взора глаз.  То, как пальцы медленно поднимаются к губам, будто это не жест, а просьба. Язык появляется не сразу — сначала тёплое дыхание, касающееся кожи, обжигает ещё больше. Мягкое, влажное прикосновение языка следует за вздохом: он скользит вдоль подушечек, задерживается, будто пробует на вкус каждую линию. Губы чуть приоткрываются, обхватывают палец лениво, без спешки, оставляя после себя блеск и ощущение тепла, принимая настолько глубоко, насколько необходимо.  Движения неторопливые, почти осознанные — Умути смаковал не вкус, а сам момент. Взгляд задерживается на глазах, скользит по лицу к губам, и обратно. Умути был тем самым демоном, который не искушал, а подталкивал к искушению прямо в спину.  Это не откровенность — это намёк. От него становится жарче, чем от прямых слов. Этого было достаточно, чтобы продолжить. Чтобы дальше испытывать ту самую возможность, от которого сводит низ живота, и возбуждение давит в последнее, что осталось между ними — чёртовы боксеры на бедрах Руи. Трение тел играло на нервной системе, сжимаясь клубками, не давая и секунды на отдых. Пальцы скользили вдоль ложбинки ягодицы, надавливали и проникали лишь на одну фалангу, чтобы подготовить. Губы сцеловывали все морщинки эмоций, проявляющиеся на любимом лице, в попытках унять тот самый дискомфорт, который чувствовал Лидер.  Музыка на репите. Комнату разбавляли пошлые шлепки ладони о ягодицы, отбивая новый ритм, соединяясь с тихими вздохами в иную мелодию, которая с прекрасным почитанием могла быть вторым планом этой песни. Приподнятые ноги красновласого замком сцепились на пояснице Руи, руки скользили от шеи, цеплялись за волосы на затылке, придерживая голову на уровне глаз — личный фетиш, которому есть смысл быть в этот интимный момент.  Терпение рвётся, как канат под перегрузкой — без предупреждения. Ещё секунду назад Руи держал, а в следующую внутри уже пусто. Никаких объяснений, никакой жалости: просто щёлк — и больше не хочется ни понимать, ни ждать, ни быть аккуратным. Пальцы покидают податливое тело, сжимают бедра до синяков, которые практически сразу же проявляются на теле. Губы находят, сталкиваются с другими губами, пока ладонь растирает по члену остатки слюны. Этого было достаточно. Этого было вдоволь, чтобы тело приникло к телу, чтобы бедра соприкоснулись за одно четкое движение бедер. Обоих пронзил удар током, тела вздрогнули, как от высокого напряжения. Тело Умути изогнулось до хруста в позвонках, издало гортанный рык, за котором последовал стон. Расслабление пришло не сразу же, губы Руи сцеловывали дискомфорт, покрывали лицо бабочками-поцелуями, пока старший привыкал.  — Руи, — он молвит в губы, опускает собственные ладони на ягодицы младшего и сжимает, — если ты будешь сдерживаться.. Последний не успевает договорить, для младшего это следует зеленым светом, после которого дымка опускается уже на глаза. За вздохами следовало шлепки, за стонами следовали укусы, покрывающие доступные места на теле старшего. Руи не был джентльменом, и уж тем более не был нежен с тем, для кого фан-сервис и флирт был просто игрой. Он выбивал бедрами те звуки, которые не слышал никто. Укусами заставлял царапать плечи, скулить, пока губа была зажата между зубами, теряя стоны где-то в груди. Умути всхлипнул один раз, впился ногтями до кровавых следов полумесяцев в плечи, сжался и распался на тысячу маленьких кусочков во вселенной. Разрядка ударила так быстро, так четко, что реакция последовала заторможенная. Между ними липко, между ними влажно.  — Я ещё не закончил, — в ухо ударяет томный, низкий голос. Язык пробегается по мочке уха, ладони хватают ноги под колени и прижимают к телу старшего, меняя позу. Угол движений — четко по простате.  Загнанный, испуганный взгляд тут же впился в лицо. Умути цеплялся руками, хватался за кисти и сжимал на них свои ладони так сильно, будто в этот момент подобное движение спасет его. Пронзающие движения бедер выламывали позвоночник, запрокидывали голову красновласого и заставляли срывать голос. Эти движения не были прежними, это была охота, чтобы жертву загнать в угол и лишить каких-либо ходов отступления от необходимого.  Томное, прерывистое дыхание. Голос на грани исчезновения. Шлепки тел. Скрип пола и музыка, создающая вакуум от внешнего мира. Это был не просто секс, это был животный, необходимый акт. Всего пара движений, как тело Умути сжимается, сдавливает плоть внутри себя сильнее. Этого хватает, чтобы окончить, чтобы высокий стон создал окончание этой песни.  Конец накрывает с головой. Дыхание прерывистое, губы и щеки горячие, а сердце колотится, словно пытаясь догнать себя. Кожа ощущает каждый сантиметр прикосновения, даже легкий скользящий воздух по ней кажется продолжением. Внутри остаётся странное, сладкое напряжение — смесь усталости, удовлетворения и лёгкой дрожи, словно всё тело ещё хранит память о каждом движении. Руки инстинктивно ищут прикосновения, даже просто чтобы убедиться: это было реально. И в этом молчании — почти осязаемая близость, когда даже лёгкий взгляд наполняет пространство теплом, желанием и оставшейся тягучей страстью. Тела на мгновение отстраняются, чтобы пол принял их. Руки Руи всё ещё обвивают дрожащее тело, притягивая ближе, словно не желая отпускать. Губы находят красную макушку, дыхание сливается — горячее, прерывистое, дрожью сквозит в плечах и груди. Сердце колотится, словно хочет выскочить из груди, а лёгкие горят от недавнего усилия. Кожа чувствует каждый дюйм прикосновения: тепло ладоней, мягкость волос, трение бедер и лёгкое давление груди — даже воздух вокруг кажется продолжением близости. Всё тело Руи дрожит от оставшейся энергии, мышцы ещё напряжены, но постепенно расслабляются, отпуская жар. С каждой секундой дыхание выравнивается, но лёгкая дрожь остаётся, оставляя послевкусие страсти. Взгляд встречается с глазами Умути — и в этом молчании всё: усталость, удовлетворение, сладкая тягучая страсть. Руки инстинктивно ищут прикосновения, гладят, обнимают, словно убеждаясь: это было реально. Даже лёгкое движение губ, лёгкий шёпот, тихий взгляд становятся ощутимыми, как будто каждое мгновение ещё сохраняет свой электрический заряд. И в этой тишине комната продолжает дышать вместе с ними. Тонкая светодиодная лента мягко мерцает, отражаясь в влажной коже, создавая янтарное сияние на плечах и шеях. Пот и тепло смешаны в воздухе, создавая почти осязаемое ощущение того, что момент длится дольше, чем время. Каждый вдох — это вкус оставшейся близости, каждый взгляд — подтверждение, что они были здесь полностью, и это чувство будет жить ещё долго после того, как музыка замолчит. Руки медленно скользят по телу, обнимая, поддерживая, оставляя невидимые линии тепла. Губы находят плечо, шею, подбородок — и это больше не желание ускорить, а тихое наслаждение тем, что они всё ещё рядом, дышат вместе, ощущают друг друга. Сладкая усталость смешивается с лёгкой дрожью, оставляя только одно чувство: полное, живое присутствие, когда «здесь» и «сейчас» — это всё, что имеет значение. — I'll teach you how to be dirty.