Платье

— И что он с тобой делал? Его ладонь скользит выше, забирается под короткое жёлтое платье, совсем не такое удобное, как комбинезон, но Люси готова немного потерпеть; она поджимает губы, когда слышит вопрос, и влажно выдыхает, когда отец — папа — касается пальцами клитора. Он ласкает её неторопливо, вдумчиво, внимательно следит за выражением её лица, за тем, как она краснеет, как охает, как прикрывает глаза, как выгибается; и как бы она ни дёргалась судорожно, как бы ни вздыхала требовательно, как бы ни прогибалась призывно и просяще, не позволяет Люси перехватить инициативу. — Что он с тобой делал, м? — Папа… Выдох получается мокрым, скулящим; и он хочет — о, конечно, он хочет — дать ей больше, нетерпеливо расстегнуть брюки, войти в неё, сначала неспешно, даже ласково, двинуть бёдрами, вырывая жалобные вздохи-стоны, а затем, нисколько не щадя, резко сменить темп, не давая прийти в себя; и сношать, вжимая в скрипучую кровать, пока не наполнит собой и пока она, обессиленная настолько, что не останется сил стонать, только тихо вздрагивать и беззвучно плакать, и потная, не сожмётся до одурения крепко. В конце концов, Люси всегда была его любимицей. Может, потому так и болезненно даже думать о том, как живой труп прикасался к ней и осквернял? Конечно, по юности его маленькая сахарная бомбочка много шалила — и с кузенами тоже; но теперь она сама к нему пришла, и он её не отпустит. — Моя маленькая наивная девочка, — прошептал он ей на ухо, наклонившись близко-близко и коснувшись губами влажного от пота виска, — неужели этот грязный гуль трахал тебя? По тому, как Люси испуганно распахивает глаза, Хэнк всё понимает. Но с гулем он разберётся позже. Люси почти плачет, когда папа задирает её глупое жёлтое платье и рывком, совсем не щадя, входит.