ЛЕД И РИТМ

Утро вскрыло вены над кампусом, и свет хлынул сквозь высокие окна тренировочного ангара «Vortex» золотисто-медовым, режущим потоком. Этот свет не был дружелюбным. Он был инструментом дознания, выхватывающим каждый нервный тик, каждую каплю назревающего пота на висках. Воздух в ангаре, обычно пахнущий новым пластиком и холодным металлом, был сегодня густым, как кисель, замешанный на адреналине, страхе и звериной решимости. Первый этап отбора. Функциональное тестирование. Это звучало так стерильно, по-лабораторному. На деле же это был ритуальный разбор тела на составные части, проверка каждой жилы, каждого сухожилия на разрывную нагрузку. Вдоль одной стены выстроились ряды беговых дорожек — чёрные, бесшумные ленты-пожиратели, цифровые палачи выносливости. В центре — станции для силовых тестов: стойки для подтягиваний, гимнастические кольца, свисающие, как плоды запретного дерева, ряды гирь и медболов, лежащих, как гладкие, тяжёлые яйца каменных птиц. Участников было около тридцати, отобранных из сотен. Они стояли группами и поодиночке, каждое тело как отдельная вселенная напряжения. Кто-то прыгал на месте, разгоняя кровь, кто-то с закрытыми глазами медитировал, кто-то яростно жевал резинку. Запах был коктейлем: спортивные гели с приторной сладостью, резкий аромат разогревающих мазей, тонкий, но цепкий дух чистого, неподдельного страха. Скарлетт стояла чуть в стороне, у массивной колонны, в тени, которую она выбрала как тактическую позицию. На ней была не её привычная безупречная униформа, а практичная, но смертельно облегающая экипировка: чёрные высокие легинсы, подчёркивающие каждую линию длинных, выточенных мышц ног и округлость ягодиц, и тёмно-синий спортивный топ с вырезом, плотно обхватывающий торс, оставляющий открытыми плечи и часть груди и спины — демонстрация оружия, закамуфлированная под функциональность. Её платиновые волосы были убраны в тугой, но сегодня не идеальный пучок. Несколько прядей намеренно выбились, создавая иллюзию небрежности, которой не было. Она дышала глубоко и ровно, но её взгляд, холодный и сканирующий, как лазерный дальномер, выискивал среди толпы одну-единственную цель. И нашла. Эйдан Ривера стоял у стойки с гантелями, вполоборота к ней. На нём были простые серые спортивные шорты и чёрная майка без рукавов, сидевшая на нём не как одежда, а как вторая кожа, обрисовывающая каждый опасный рельеф широкой спины, дельтовидных мышц, бицепсов. Он что-то говорил другу, и его профиль был освещён лучом света, вырезан из полумрака золотым контуром. Он улыбался своей обычной, расслабленно-дерзкой улыбкой, но в углах его глаз Скарлетт уловила ту же стальную, сфокусированную серьёзность, что видела на пустыре. Он не просто был здесь. Он был здесь, чтобы заявить о себе. Он повернул голову, и его взгляд, янтарно-зелёный, пронзительный, через всю ширину зала нашёл её. Не искал. Знал, где она. И поймал. Взгляды столкнулись, и между ними, сквозь десятки метров наполненного людьми пространства, словно ударила молния. Немая, сухая, заряженная таким напряжением, что у Скарлетт на миг перехватило дыхание. Он не отвел взгляда. Он придержал его, заставил длиться, медленно, с преувеличенной небрежностью, оглядывая её с ног до головы. Его глаза прошлись по её ногам, остановившись на бёдрах, обтянутых тканью, скользнули по торсу, задержались на вырезе топа, где кожа дышала ровным, чуть учащённым ритмом, поднялись к лицу. И в его взгляде не было ни презрения, ни простого вызова. Было признание. Оценка. Голодная, мужская оценка товара, который он намерен был конкурировать, а возможно, и присвоить. Скарлетт почувствовала, как под этим взглядом её кожа загорается тысячами микроскопических пожаров. Не гневом. Чем-то более острым, более глубоким, более влажным. Она заставила себя не моргнуть, подняла подбородок, бросив ему в ответ свой собственный, ледяной, оценивающий взгляд. Она позволила своим глазам скользнуть по его торсу, по напряжённым мышцам предплечий, по широкой грудной клетке, медленно поднимавшейся и опускавшейся. Она заставила свой взгляд задержаться там, где ткань шорт обтягивала мощную мускулатуру его бёдер, намекая на силу, скрытую в их соединении. Они вели немую дуэль на расстоянии, дуэль взглядов, которая была предтечей дуэли тел. Воздух между ними, казалось, сгустился, зарядился статикой, трещал невидимыми искрами. — Все участники первой группы, на дорожки! Первый тест — бег на выносливость! — голос главного инструктора, металлический и безличный через рупор, разрезал напряжённую тишину. Магия взгляда разомкнулась. Эйдан, не торопясь, последним долгим, обещающим взглядом провёл по её губам, развернулся и направился к беговым дорожкам. Его походка была неспешной, хищной, полной той самой дикой грации, что так поразила её на пустыре. Каждый мускул на его спине играл под майкой при движении, как под гладью воды. Скарлетт выдохнула, только теперь осознав, что задерживала дыхание. Её ладони были влажными, липкими. Между лопаток сбежала струйка пота, щекочущая и невыносимая. Она сжала и разжала кулаки, чувствуя, как адреналин — чистый, неразбавленный — закипает в её крови, смешиваясь с чем-то тёмным и сладким, что зародилось в тот миг, когда их глаза встретились Она двинулась к своей назначенной дорожке, её шаги были чёткие, отмеренные, но внутри всё дрожало. Техник с планшетом указал ей на место — четвёртая дорожка от края. Скарлетт заняла позицию, положила ладони на прохладные поручни и только тогда ощутила, как пространство справа от неё сгустилось, наполнилось напряжённой, магнитной энергией. Она медленно повернула голову. На пятой дорожке, в полуметре от неё, упираясь руками в бёдра и беззвучно перебирая губами какую-то ритмичную дробь, стоял он. Эйдан Ривера. Не через одну. Рядом. Так близко, что она могла бы, протяни руку, коснуться его предплечья. Он не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён вперёд, на белую стену в конце зала, но всё его тело, каждая выпуклая мышца под мокрой от предстартового пота майкой, было развёрнуто в её сторону, как живой радар. Она чувствовала его присутствие не кожей, а чем-то глубже — костями, нервами, самой кровью. Чувствовала исходящее от него тепло, густое и вязкое, как сироп, и запах. Уже знакомый, тревожащий смесью свежего пота, хлопка и чего-то древесно-мужского. Он наклонился, чтобы в последний раз потянуть носок, и мышцы его спины напряглись, вырисовав под тонкой тканью идеальную V-образную форму, сужающуюся к пояснице, к тому месту, где начиналась линия, скрытая шортами. Скарлетт не смогла отвести глаз. Её взгляд прилип к этому виду, к этой немой демонстрации грубой, животной силы, которая сейчас будет пущена в ход в сантиметрах от неё. В её низу живота ёкнуло, и тёплая, стыдная волна разлилась по внутренней поверхности бёдер. Он выпрямился, и его взгляд, словно почувствовав её внимание, сорвался со стены и поймал её. На его губах играла тень улыбки не дерзкой, а знающей, почти интимной. Знающей, на что она только что смотрела. Он провёл ладонью по своему коротко стриженному затылку, и мышцы его плеча качнулись, округлые и твёрдые, заставляя майку натянуться. — Ну что, Прескотт, — сказал он, не повышая голоса, но в тишине, нависшей над их двумя дорожками, слова прозвучали громко и ясно, — готовишься к забегу или к чему-то другому? Его голос обжёг её, как прикосновение раскалённого металла. Хриплый, с низкой, вибрирующей ноткой, которая отозвалась эхом где-то глубоко в её тазу, в самом сокровенном, тёмном месте. Она повернула голову, глядя прямо на бегущую ленту перед собой, собирая в кулак всю свою волю, чтобы голос не дрогнул, не выдал этого внутреннего землетрясения. — Готовлюсь оставить тебя в пыли, Ривера. Постарайся не споткнуться о собственное высокомерие. Оно, кажется, у тебя размером с это помещение. Он рассмеялся коротко, глухо, звуком, больше похожим на довольное ворчание хищника, учуявшего добычу. — О, я не споткнусь, — отозвался он, и его голос стал ещё тише, ещё ближе, будто он наклонился к её уху. — Я буду прямо здесь. Рядом. Буду дышать одним с тобой воздухом. Чувствовать, как твоё тело устаёт… как оно начинает дрожать… Слышать каждый твой выдох. Её собственное тело отозвалось на эти слова не мыслью, а немедленной, физической реакцией — лёгким, предательским спазмом глубоко внутри, сладким и острым одновременно. Она стиснула зубы, впиваясь взглядом в мигающий дисплей дорожки. «Сосредоточься. Это просто тест. Он — просто помеха.» Но он не был просто помехой. Он был катализатором, ядром реакции. Он был тем самым огнём, который теперь горел в сантиметрах от её кожи, раскаляя её сталь докрасна, прежде чем она могла быть выкована. Она украдкой, краем глаза, залитого светом софитов, взглянула на него. Он стоял, расставив ноги, руки на бёдрах, поза полная ожидания и уверенной, почти похабной силы. Его взгляд был прикован к дорожке, но она чувствовала, что всё его внимание, вся его хищная концентрация, подобная сфокусированному лучу, направлена не на цифры, а на неё. На подъём её грудной клетки. На биение пульса в её шее. На малейшую дрожь в её пальцах. Инструктор поднял руку. Тишина, густая, как смола, навалилась на зал. Сотня глаз уставилась на бегущие ленты. Сотня сердец замерло в ожидании сигнала. Но в пространстве между четвёртой и пятой дорожкой тишина была иной — наэлектризованной, плотной, как желание, которое вот-вот сорвётся с цепи. Скарлетт положила ладони на поручни, ощущая холодный, неумолимый пластик, пытаясь найти в нём опору против жара, исходящего справа. Её тело было собранным, готовым, натянутым, как тетива перед выстрелом. Но её разум был разорван. Одна часть видела только дорожку, цифры, цель. Другая, тёмная, пробудившаяся только что, чувствовала каждый его вдох, слышала эхо его голоса в ушах, помнила тяжесть его взгляда на своей коже. Взгляда, который сейчас, она знала, будет прикован к ней. Сигнал. Резкий, пронзительный звуковой удар, разрывающий тишину. И мир взорвался движением. Не тридцати разных людей. Их движением. Её и его. Два тела, стартовавшие синхронно, как будто связанные невидимой нитью, бросились вперёд, чтобы в этом аду скорости и боли выяснить, кто кого переживёт, а кто перехочет. Инструктор, стоявший перед ними, рявкнул сквозь рупор, и его голос прозвучал металлическим, лишённым всякой человечности эхом: — Предельная нагрузка! Первые пять, кто сойдёт, — вылетают сразу! Остальные — по результату! Не щадите моторы и не щадите себя! Поехали! Первые минуты были слепой, механической работой. Скарлетт погрузилась в знакомый ритм: короткие, отточенные шаги, упругий толчок носком, ровное, экономичное дыхание через нос. Её тело, вымуштрованное тысячами километров, работало как швейцарский хронометр. Взгляд был прикован к мерцающему дисплею: скорость, пульс, пройденная дистанция. Цифры. Только цифры. Она пыталась отгородиться ими от всего, возвести стену из данных между собой и тем, что происходило в полуметре справа. Но стена была хрупкой. Она трескалась с каждым его вздохом. Эйдан бежал не так. Его стиль был другим, более размашистым, более диким. Не экономичным, а мощным. Каждый его шаг отдавался глухим стуком по полотну дорожки, более громким, чем у других, будто он не бежал, а вбивал себя в этот проклятый тренажёр. Его дыхание было не ровным, а прерывистым, хриплым, почти животным рыком на выдохе. Звуком, который врезался в её сознание, пульсировал в такт с её собственным сердцем. Она не смотрела на него. Но она чувствовала его. Чувствовала исходящую от его тела волну тепла. Чувствовала вибрацию от его бега, передававшуюся через общий пол. Это было невыносимое, интимное вторжение в её пространство. А потом он заговорил. Не громко. Шёпотом, сорвавшимся с губ между тяжёлыми вдохами, предназначенным только для неё. — Бежишь… как по ниточке, Айс… Идеально… Скучно. Его слова вонзились в её концентрацию, как отравленные иглы. Она почти споткнулась, лёгкое, предательское колебание, которое тут же подавила, стиснув челюсти до боли. Не оборачивайся. Не смотри. «Он пытается вывести тебя из равновесия. Это его оружие. Не дай ему». Но его оружие было коварным. Оно било не по разуму, а по низам, по животному началу. — Я вижу, как твои лопатки… двигаются под этой синей тряпкой… — его голос был обрывистым, но каждое слово падало, как капля раскалённого воска на её кожу. — Напрягаются… расслабляются… Красиво… Её собственная спина вспотела ещё сильнее, будто его взгляд действительно касался её, скользил по каждому позвонку. Она чувствовала, как под тканью топа соски, уже твёрдые от адреналина и напряжения, заявляют о себе с новой, почти болезненной остротой. Между ног вспыхнул знакомый, стыдный жар, пульсирующий в такт её шагам. Это было неуместно, неприлично, безумно. И от этого ещё невыносимее. Она заставила себя ускориться. Цифры на дисплее поползли вверх. Её дыхание стало чаще, в горле запершило. Она пыталась убежать. Не от него на дорожке — от него в себе. Но он не отставал. Его дыхание стало ещё тяжелее, но шаги не сбавили ритма. Наоборот, он, казалось, прибавил, подстроился под её новый темп, стал её тенью, её погоней, её наказанием. Она не выдержала. Её голова повернулась сама собой, против воли. И она увидела его. Он бежал, взгляд прикованный к ней, а не к дорожке. Пот стекал с его висков, собирался в капли на скулах, скатывался по шее, исчезая в вырезе мокрой насквозь майки. Его грудная клетка ходила ходуном, мышцы пресса напрягались и расслаблялись под тканью с каждым рывком. Но больше всего её поразили его глаза. Янтарные зрачки, расширенные от усилия, горели таким интенсивным, хищным огнём, что её бросило в жар. В них не было усталости. В них была ярость. Азарт. Жажда. Их взгляды встретились на долю секунды, но этого хватило, чтобы ток пробежал по всему её телу, от макушки до пят. В его глазах она прочла то же самое, что чувствовала сама: это не просто соревнование. Это нечто иное. Битва, в которой ставкой было не место, а власть. Власть над реакцией другого тела. — Не отводи глаз, Прескотт, — выдохнул он, и его губы, влажные, приоткрытые, изогнулись в намёк на улыбку. — Или боишься… что увидишь? Её ярость, чистая, белая, животная, наконец прорвалась сквозь слои контроля. Она рванула вперёд с новой силой, выжимая из мышц всё, игнорируя боль, жжение в лёгких. Цифры на её дисплее взлетели до красной, предупреждающей зоны. Двигатель её дорожки взвыл на повышенных оборотах, протестуя против бесчеловечного темпа. Она хотела оторваться, оставить его, стереть эту наглую усмешку с его лица. Но он, с тем же хриплым, торжествующим смешком, который был похож на стон, рванул следом. Его дорожка ответила симфонией напряжения — лязгом, гулом, протестующим воем. Казалось, сталь вот-вот не выдержит. Они неслись теперь почти синхронно, два тела, объятые одним безумием, две машины, доведённые до предела. Звук их дыхания слился в один хриплый, захлёбывающийся дуэт, звук борьбы не с дистанцией, а друг с другом. Пот заливал им глаза, солёный, щиплющий. Скарлетт чувствовала, как дрожат её бёдра от непосильной нагрузки, как в икрах сводит судорога. Но она не могла остановиться. Остановиться — значило проиграть не тест, а что-то бесконечно более важное. Они бежали так ещё три минуты, которые растянулись в вечность взаимного изничтожения. Их дорожки вопили в унисон, протестуя против немыслимой, садистской нагрузки, превращаясь из тренажёров в орудия пытки. Двигатели гудели не ровным промышленным гулом, а надрывным, сипящим воем перегретого металла. Запах горелой электроизоляции и раскалённого пластика висел в воздухе, едкий и опасный, смешиваясь с запахом их пота. Они были не просто быстрыми. Они были зеркальным отражением ярости друг друга. Её шаги — выверенные, яростные. Его шаги — мощные, сокрушающие. Они создавали свой собственный, бешеный ритм, от которого дрожали рамы тренажёров, и казалось, что вот-вот сойдут с рельсов. Цифры на их дисплеях замерли в красной зоне, мигая предупреждениями, которые они оба игнорировали. Их мир сузился до полосы бегущего полотна, рёва моторов и дыхания друг друга — хриплого, захлёбывающегося, слившегося в один животный звук борьбы. И вот, когда казалось, что сталь вот-вот лопнет, а воздух воспламенится от накала, раздался не свисток, а оглушительный, яростный рёв инструктора, перекрывающий гул моторов: — СТОП, ЧЁРТ ВОЗЬМИ! ВЫ ЖЕ ИХ ВМЕСТЕ С СОБОЙ В КРЕМАТОРИЙ ОТПРАВИТЕ! ОСТАНОВИТЕСЬ! СЕЙЧАС ЖЕ! Рядом с ними зашипел и щёлкнул аварийный выключатель. Их дорожки не стали просто замедляться. Они захлебнулись, дернулись в конвульсиях и замерли с протяжным, умирающим скрежетом, из-под панелей повалил едкий, серый дымок перегрева. Инерция швырнула их вперёд. Скарлетт, спотыкаясь, потерявшая всякую грацию, впилась пальцами в поручни, чтобы не улететь с полотна. Её ноги тряслись мелкой, неконтролируемой дрожью, мышцы горели огнём, сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. Она стояла, согнувшись пополам, упёршись ладонями в мокрые от пота бёдра, и глотала воздух открытым ртом, срывая голосовые связки, нарушая все правила, все табу. Рядом раздался глухой, упругий удар. Эйдан не сошёл. Он спрыгнул с ещё дёргающегося полотна с той самой кошачьей, взрывной лёгкостью, которой не должно было быть после этого ада. Он приземлился в низкой стойке, пружиня на ногах, как будто только что размялся, а не прошёл через чистилище, и тоже замер, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, как кузнечные меха, каждая мышца торса играла под мокрой, прилипшей тканью. Пот струился с его затылка, с висков, собирался в тяжёлую каплю на остром подбородке и падал на бетонный пол с тихим, красноречивым шлёпком. Она боковым зрением видела его. Видела, как он стоял, расставив ноги для устойчивости, одну руку упёр в бок, другой вытирал лицо и шею краем майки. Движение было грубым, утилитарным, но когда ткань поднялась, обнажился на мгновение плоский, тёмный от загара живот с чётким, как гравюра, рельефом кубиков, и та самая, тёмная, щетинистая полоска волос, что уходила под пояс шорт, указывая путь вниз, к скрытой силе. Её взгляд, против всякой воли, намертво прилип к этому живому, дышащему рельефу, к этому немому признаку грубой мужской физиологии, прежде чем она с силой, будто отрывая плёнку с раны, оторвала его. Он опустил майку, и его взгляд, тяжёлый, налитый свинцовой усталостью и чем-то ещё, тёмным и кипящим, снова нашёл её. Но на этот раз он смотрел не в глаза. Его взгляд опустился ниже. Он скользнул по её горлу, где бешено, как птица в клетке, пульсировала сонная артерия, выбивая табуированный ритм. Соскользнул в вырез топа, где сквозь мокрую ткань угадывалась тень между грудями, влажная впадина, которая дышала и манила. Остановился на самой ткани, прилипшей к её торсу, к её рёбрам, к изгибу под грудью, бесстыдно обрисовывавшей каждый контур, каждую выпуклость, каждую впадину. Его взгляд был физическим прикосновением, грубым и изучающим. Он пробежал по её коже мурашками, смешавшимися с липким жаром от бега, и эта смесь была невыносимо порочной. Он сделал шаг в её сторону, сокращая и без того ничтожную, взрывоопасную дистанцию. Теперь между ними было не больше полуметра. Запах ударил в её ноздри с новой силой — не просто пот, а его пот. Концентрированная эссенция борьбы, соли, тепла и чего-то древесно-мужского, дикого, что въедалось ей в лёгкие, в мозг, в кровь. — Боишься проиграть на первом же тесте, айс-леди? — его голос был низким, хриплым от перенапряжения, порванным, как старая ткань, но в нём звенела та же дерзкая, ядрёная нотка, что и в день их первой встречи. Только сейчас она была приправлена чем-то иным — одобрением? Вызовом другого, более глубокого рода? Звучало так, будто он спрашивал не о тесте. Скарлетт медленно, с преувеличенной, почти театральной медлительностью, открутила крышку бутылки снова, давая себе секунду на сбор, на то, чтобы загнать обратно в клетку дикое сердцебиение. Её собственный голос, когда она заговорила, звучал непривычно хрипло, простужено, с придыханием, которое выдавало не боль в горле, а нечто иное: — Я боюсь только того, что твоё эго не вынесет поражения от девушки, Ривера. Привык побеждать только в уличных драках? — она бросила эту фразу, глядя прямо на него, и впервые позволила своему взгляду совершить такое же, медленное, оценивающее путешествие по его телу. Её глаза скользнули от широких, мокрых от пота плеч, где под тканью угадывались очертания татуировки, по напряжённым, переплетённым венами бицепсам, по груди, которая медленно, мощно поднималась и опускалась, к тому самому плоскому животу и ниже к поясу простых шорт, обтягивающих мощные, жилистые бёдра. И там, в самом эпицентре, в точке соединения бёдер, ткань была темнее, пропитана потом дочерна, обтягивала каждую выпуклость. И было видно… невозможно было не увидеть. Мощный, отчётливый, неприкрытый выступ, не имевший никакого отношения к усталости мышц. Он был возбуждён. Грубо, откровенно, физиологически, похабно возбуждён. И этот выступ напрягся ещё сильнее под её взглядом, будто отвечая на немой вызов. И это знание, это визуальное, неоспоримое доказательство его ответной реакции, ударило её прямо в низ живота, ниже пупка, туда, где уже тлел собственный, стыдный огонь. Волной такого острого, запретного, всепоглощающего возбуждения, что её пальцы слабо разжались, и бутылка едва не выскользнула из её хватки. Он заметил направление её взгляда. И вместо того чтобы смутиться, отодвинуться, прикрыться, уголок его рта дрогнул в медленной, преднамеренной полуулыбке, полной тёмного, разделяемого знания. Он сделал ещё один, почти незаметный, но неумолимый шаг вперёд. Теперь между ними было не больше тридцати сантиметров. Она чувствовала исходящее от его тела тепло, как от раскалённой печи, чувствовала вибрацию его тяжёлого дыхания, которое било в её грудь. — На уличных драках, — парировал он, его голос стал тише, интимнее, шершавым шёпотом, предназначенным только для пространства между их лицами, — учатся чувствовать противника. Чувствовать его дыхание. Его страх. Его… азарт. Последнее слово он произнёс почти как ласку, протяжно, с хрипотцой, которая проскребла по её нервам. Его глаза приковались к её губам, слегка приоткрытым, влажным, пытающимся поймать хоть глоток воздуха, который не обжигал бы. Он видел, как она проводит по ним кончиком языка, бледно-розовым, быстрым движением — жест нерва, необходимости, который он прочитал иначе. Вокруг них зал оживал, двигались другие участники, шатаясь, как подбитые звери, инструктора что-то выкрикивали, но для них двоих всё это превратилось в размытый, немой фон, как в плохо настроенном телевизоре. Существовал только этот пузырь невысказанного напряжения, этот кокон, сплетённый из запаха их тел, звука их дыхания, гула крови в ушах и этого немого, висящего в воздухе вопроса. Скарлетт почувствовала, как её собственное тело отвечает на этот немой вызов с предательской точностью. Соски, плотно прижатые жёсткими чашечками спортивного бра, затвердели и заострились до почти болезненной чувствительности, натирая о влажную ткань топа при каждом предательском, сбившемся вдохе. А между ног, под плотным слоем легинсов, возникла не просто пульсирующая теплота — а целая волна, влажная, живая, стыдная пульсация, требовательная и абсолютно неуместная. Это был чистейший животный отклик на его близость, на его силу, на эту грубую, первобытную игру власти и желания, в которой они только что участвовали. — Ты вся дрожишь, принцесса, — прошептал он, и его глаза снова поднялись к её лицу. В них не было насмешки теперь. Была тёмная, почти хищная заинтересованность, изучение добычи, которая сама себя выдала. — От усталости? Или от чего-то ещё? Она должна была отстраниться. Резко сказать что-то колющее, ледяное. Развернуться и уйти. Но её ноги будто вросли в липкий от пота пол, будто пустили корни в этом порочном моменте. Она стояла, глядя ему в эти горящие, янтарные глаза, и чувствовала, как её ледяная броня трещит, плавится и стекает с неё каплями под этим адским, животворящим жаром. — От предвкушения, — выдохнула она, и её голос прозвучал чужим, низким, хриплым, полным того самого азарта, о котором он говорил, того самого признания, которого она так боялась. — Предвкушения того, как ты будешь смотреть на меня, когда я займу это место. Его глаза вспыхнули, как от всплеска магния. Ослепительно, коротко, опасно. Он наклонился чуть ближе, так что его губы оказались в сантиметрах от её уха, от той чувствительной кожи, где пульсировала кровь. Его дыхание, горячее и влажное, обожгло её кожу, проникло внутрь. — Обещаю, — прошептал он так тихо, что это было почти движением губ, шелестом, который проскёб по самой её душе, — мой взгляд будет того стоить. В этот момент рядом раздался грубый, раздражённый голос инструктора, врывающийся в их кокон, как топор в шёлк: — Ривера, Прескотт! Вам пора на следующий этап, если вы ещё не слились в экстазе от взаимного восхищения! Они отпрянули друг от друга, как от удара током, разомкнув магнитную связь. Магия разрушилась. Шум зала, стоны, команды, скрежет железа — всё это ворвалось обратно оглушительной волной. Скарлетт почувствовала, как кровь приливает к её щекам, к ушам, разливается по лицу горячим, редчайшим для неё румянцем позора и возбуждения. Она резко отвернулась, делая вид, что яростно поправляет перчатку на левой руке, чувствуя, как её пальцы трясутся. Эйдан же просто ухмыльнулся инструктору, широко, беззастенчиво, будто тому и дела нет до их немого спектакля. Он взял с соседней тумбочки полотенце и с размаху, грубо, по-мужски, вытер им лицо, шею, затылок. Потом бросил его в корзину с таким щегольством, будто забросил мяч в корзину на площадке. И, проходя мимо неё к следующему сектору, намеренно, без тени случайности, слегка коснулся её плеча своим — твердым, мокрым, обжигающе горячим предплечьем. Это было мимолётное, едва уловимое прикосновение. Но она почувствовала жар его кожи, твёрдость его мышц, шершавость его кожи. Искра пробежала по всему её телу, от точки соприкосновения, вниз по позвоночнику, к самым кончикам пальцев ног, заставив их сжаться в кроссовках. Она стояла ещё несколько секунд, глотая воздух, пытаясь вернуть контроль над дрожью в коленях, и смотрела ему вслед. Видела, как его спина, широкая и мощная, с играющими под майкой мышцами, удаляется. Видела, как он, прежде чем скрыться за стойкой с медболами, оборачивается, чтобы бросить на неё последний взгляд — тёмный, насыщенный, полный того самого немого обещания и вызова, который теперь навсегда был выжжен в её памяти. Только тогда она перевела дух. Настоящий, первый с момента сигнала. Её руки всё ещё дрожали. Но теперь не только от усталости. Вся она горела. Горела от острого, сладкого стыда, от ярости на свою слабость, от невероятного, дикого, первозданного возбуждения, которого она не испытывала никогда в жизни. Она посмотрела на бутылку в своей руке. Пластик был помят, деформирован там, где её пальцы слишком сильно, слишком отчаянно сжали его. «Что, чёрт возьми, это было?» — пронеслось в её голове, чисто, ясно, безжалостно. Но ответа не было. Был только жар, пляшущий в крови, стыдное, липкое воспоминание о его взгляде на её теле и это твёрдое, неумолимое пульсирование в самом низу живота, которое нашептывало ей правду: игра только начиналась. И правила этой игры только что изменились навсегда. Они больше не были правилами спорта. Они стали правилами чего-то древнего, опасного и невероятно желанного.