ЛЕД И РИТМ

Вода в душе её апартаментов была обжигающе горячей, почти до боли, но Скарлетт стояла под ней недвижимо, не делая попытки убавить напор или смешать с холодной. Она превратила свою безупречно белую, выложенную венецианской мозаикой душевую кабину в парилку. Плотные клубы пара поднимались от пола, заволакивая прозрачное стекло перегородки, превращая её отражение в смутный, расплывчатый призрак — именно то, чего она и хотела. Видеть своё лицо сейчас было бы невыносимо. Видеть в нём следы той, кем она только что была. Струи воды, жёсткие и раскалённые, били по её коже, смывая видимые следы: солёные дорожки пота на шее и спине, мельчайшие частицы меловой пыли, въевшийся в поры запах старого линолеума и пота. Но они были бессильны против другого. Против ощущения, въевшегося не в кожу, а в нервную память. Чувственная память. Кончики её пальцев, сжимавших через тонкую, грубую ткань невероятно твёрдую, пульсирующую, живую плоть. Её ладонь, повторявшая каждую деталь формы, каждую напряжённую вену. Глубокий, сдавленный стон, вырвавшийся из его груди и отозвавшийся вибрацией в её собственных костях. Дрожь, пробежавшая по его мощному телу, которое вдруг стало не оружием, а инструментом в её руках, податливым и отзывчивым. — Что я сделала? — её шёпот потонул в грохоте воды. Но вопрос был ложным. Она знала с кристальной, леденящей ясностью, что именно сделала. Она не просто переступила черту. Она стёрла её ногой, размазала по грязному полу Зала №3. Она перешла из царства порядка, правил и контролируемой вражды в дикое, хаотичное пространство, где единственным законом была воля сильнейшего. И сильнейшей, в тот момент, оказалась она. Она продемонстрировала не просто физическое превосходство. Она совершила акт психического захвата, превратив его, всегда дерзкого и неуправляемого, в трепещущую, безвольную субстанцию. Это должно было наполнить её ледяным, сладким триумфом. И часть её — та самая, холодная, расчётливая, стратег, что всегда держала верх, — действительно чувствовала горьковатое, металлическое послевкусие победы. Это был вкус власти, чистой и неразбавленной. Но под этим тонким налётом триумфа клокотало нечто иное. Нечто большее, тёмное и пугающе живое. Она прислонилась лбом к прохладной, спасительной кафельной плитке, и сквозь шум воды в её сознании поплыли не её действия, а его. Всплыли не как образы врага, а как сенсорные воспоминания. Невероятная, сокрушительная сила его рук, когда он подбрасывал её тело в воздух. Абсолютная, незыблемая надёжность его хватки, когда он ловил её в свободном падении. Жар его кожи. Не просто температура, а излучение, которое она чувствовала щекой, когда прижималась к его груди во время вращения. И его глаза. В тот самый миг кульминации, когда он стоял над ней, содрогаясь. В них не было привычной ненависти или насмешки. Была ярость, да. Стыд, унижение. Но было и нечто иное. Полное, безоговорочное признание её власти в тот момент. И… что-то ещё. Что-то глубокое, голодное, звериное. Искра, которая нашла себе отклик в самой тёмной, глубоко запрятанной части её собственной души и вспыхнула там ответным, запретным пламенем. Её рука, скользящая по мокрому телу под струями воды, сама собой, помимо воли, совершила путь. От скольжения по шее, груди, плоскому животу… остановилась. На том месте внутри, где память тела была самой яркой. Она закрыла глаза, и под веками реальность сменилась фантомными ощущениями. Не гладкая кожа под душем, а шершавая, грубая ткань его серых шорт. А затем гипотетическое, но от этого не менее яркое ощущение кожи. Горячей, напряжённой, пульсирующей под её пальцами. Она представила, как было бы, если бы она не остановилась на этом. Если бы её пальцы, такие уверенные, нашли пуговицу или молнию. Если бы она освободила эту твёрдую, требовательную плоть от ткани. Если бы не просто сжала, а склонилась ниже. Если бы её губы, а не пальцы, ощутили его. Как бы он отреагировал? Какие звуки — уже не стоны, а рычания, мольбы, проклятия — вырвались бы из его горла? Как бы его пальцы, всегда такие сильные и контролируемые, впились бы не в её плечи, а в её волосы, направляя, требуя, владея? По её телу, от макушки до пят, пробежала судорога такого острого, животного, незаконного желания, что её ноги на миг подкосились. Она ухватилась за ручку душа, чтобы не упасть. Низ живота сжался не просто спазмом. Он превратился в тугой, горячий, болезненно-сладкий узел напряжения. А между ног, там, где струи воды размывали границы, возникло другое тепло. Густое, липкое, влажное. Это была не вода из душа. Это была её собственная влага, предательский, физиологический ответ на фантазию. Она закусила нижнюю губу до боли, подавив звук, который рвался из её горла — нечто среднее между стоном и рыданием. Она хотела его. Не Эйдана Риверу, соперника. Хотела того мужчину, чью животную сущность она только что ощутила в ладони. Хотела всю его грубую, необузданную силу, обрушенную на неё. Хотела, чтобы он прижал её к стене этого же душа, к полу зала, к любой поверхности, чтобы его тело, его вес, его ярость и его желание стёрли её, Скарлетт Прескотт, с лица земли, оставив только эту тварь из плоти, которая жаждет быть взятой, обладанной, расплавленной. Чтобы он заставил её забыть своё имя, свои титулы, весь этот хрустальный, вымороженный дворец её прежней жизни. И от этой мысли, от силы этого желания, ей стало по-настоящему страшно. Потому что оно было абсолютно неподконтрольным. Оно приходило не из головы, а из самых тёмных, древних глубин её биологии. Оно было угрозой всему, что она строила, чему поклонялась, чем была. Ледяная принцесса, наследница дисциплины, богиня контроля — такая женщина не должна была в исступлении мастурбировать в душе, представляя, как доводит до исступления грубого уличного бойца. Как сама жаждет быть им доведённой до того же. Но её тело не слушало голоса разума. Оно жило своей, отдельной, пламенеющей жизнью. Её пальцы, ещё помнившие форму его члена, теперь двигались ниже. Она нашла тот чувствительный, налитый кровью бугорок, который пульсировал в такт бешеному стуку её сердца. Она прислонилась спиной к холодной кафельной стене, зажмурилась так сильно, что в глазах зарябило. И образы хлынули лавиной, уже не подконтрольные ей. Его большие, шершавые руки сжимают её бёдра, оставляя синяки. Его губы, всегда кривящиеся в усмешке, теперь прижаты к её шее, кусают её, а его язык скользит по коже. Его член уже не в её руке, а там, внутри. Входящий медленно, неумолимо, растягивающий её, заполняющий до предела, до боли, до восторга. Его голос, хриплый и властный, в её ухе: «Кто теперь дикарь, принцесса?» И она, не себя, а какое-то другое существо, отвечающее ему не словами, а криком, диким, разорванным, освобождающим криком. Она двигала пальцами быстрее, уже не думала о технике, о контроле. Движения были резкими, требовательными, отчаянными. Горячая вода хлестала по её спине, пар заполнял лёгкие, мир сузился до точки под её пальцами и до фантомных образов за закрытыми веками. Волна накатывала из глубины, огромная, всесокрушающая. Она кончила тихо, но не из-за сдержанности — у неё просто не было воздуха для крика. Спазмы выжали из горла сдавленный, хриплый звук, она вцепилась зубами в собственный кулак, чтобы не выкрикнуть его имя — «Эйдан!» — в пустоту безупречной ванной комнаты. Когда последние судороги отпустили её, она осталась стоять, прислонённая к стене, вся дрожа, как в лихорадке. Вода продолжала литься на неё, но тело чувствовало пустоту, выжженность. И тогда, поверх физической разрядки, накатила новая волна стыда. Горячего, едкого, всепоглощающего. Но теперь он был смешан с горьким, трезвым, пугающим осознанием. Она не жалела о том, что сделала там, в зале. Жалость была бы слабостью, а слабости в ней не осталось. Она жалела, что всё кончилось. Жалела, что завтра им придётся притворяться, что ничего не было, снова становиться просто «партнёрами по проекту». Она жалела, что теперь навсегда знает вкус его потери контроля — солёный, горький, пьянящий. И знает вкус своего собственного, дикого, ненасытного голода, который только что впервые показал свою истинную силу. Она выключила воду одним резким движением. Внезапно наступившая тишина в ванной была оглушительной. В ней гулко отдавалось её собственное, ещё не успокоившееся дыхание. Она медленно вышла из кабины, завернулась в огромное, белоснежное, мягкое полотенце и подошла к зеркалу. Рукой стёрла полосу запотевания. Из тумана проступило её отражение. Лицо было раскрасневшимся не от горячей воды, а от внутреннего пожара. Но больше всего её поразили глаза. Сине-стальные, всегда такие ясные и холодные, теперь они были тёмными, бездонными, полными не рассеявшейся влаги и какой-то новой, опасной, незнакомой тайны. Ледяная принцесса Скарлетт Прескотт не просто треснула. Она дала глубокую трещину. И из этой тёмной, зияющей глубины теперь било наружу пламя. Пламя, которое она сама и разожгла. И которое теперь грозило спалить дотла не только его, но и её саму. Завтра предстояло узнать, кто из них окажется горючим материалом, а кто тем, кто сможет этим огнём управлять. Или же они сгорят вместе. Мысль об этом была пугающей. Но где-то очень глубоко, в той самой трещине, она находила эту мысль невыразимо, предательски… волнующей

***

Крыша пятиэтажного старого дома была его собором. Здесь, над миром, в пространстве, пахнущем остывшим асфальтом, далёкими выхлопами и влажной ночной прохладой, он мог дышать. Или пытаться. Сегодня воздух, обычно очищающий, казался густым, как сироп, и каждый вдох обжигал лёгкие не холодом, а внутренним пожаром. Он сидел на гранитном парапете, свесив ноги в тёмную бездну двора-колодца, и курил. Дешёвая сигарета горела быстро, её едкий дым смешивался с горечью на языке. Он затягивался глубоко, пытаясь прогнать образ, который засел в мозгу, как заноза. Не образ. Ощущение. Её пальцы, длинные, холодные, уверенные, сжимающие его через ткань. Не ласка. Захват. Владение. И его собственное тело, предательское, животное, которое не просто откликнулось — оно взорвалось от этого прикосновения, унизительно, быстро, сокрушительно. «Принеси запасные штаны» Её голос, холодный, как скальпель, прорезал память. Пощёчина, звонкая и точная. Она выиграла. Не просто раунд. Она взяла его штурмом, сломала первую, самую грубую линию обороны — его самообладание. Ярость, старая знакомая, закипела в жилах, требуя мести, разбитых стен, любого действия, чтобы стереть этот стыд. Он должен был оттолкнуть её. Должен был перевернуть ситуацию, заставить её понять, кто здесь сила. Вместо этого он стоял, как истукан, и позволил ей… Он швырнул окурок в темноту. Оранжевая траектория на миг разрезала ночь, затем исчезла. Но под слоем ярости, под золой стыда, тлело что-то другое. Тёмное, опасное, непозволительное. Не мысль о «ледяной принцессе». Мысль о той, что была на коленях. О той хладнокровной дерзости, той абсолютной уверенности, с которой она перешла черту. В ней не было страха. Была буря, направленная в одну точку. В него. И, чёрт победи, от этой мысли по позвоночнику пробежал разряд, не гнева, а чего-то острого, запретного. Восхищения. И возбуждения. Он закрыл глаза, откинув голову назад к прохладному ночному небу. И её образ всплыл снова. Не в момент его унижения. Позже. Когда она смотрела на свою ладонь. Сосредоточенно, почти научно, будто изучала результат эксперимента. В её взгляде не было отвращения. Было… понимание. Понимание силы, которую она только что применила. И его слабости. Этот взгляд жёг сильнее, чем память о её прикосновении. А потом его разум, предательский, пошёл дальше. Он представил, как было бы, если бы он не был парализован. Если бы его руки, вместо того чтобы бессильно висеть, впились бы в её волосы, в этот безупречный платиновый пучок, и притянули её лицо к себе. Не чтобы остановить. Чтобы требовать. Чтобы заставить её взять его в рот по-настоящему, почувствовать его полностью. Как бы она отреагировала? Замерла бы от шока? Попыталась бы бороться с тем же холодным огнём в глазах? Или… подчинилась бы? Отдалась бы этому с той же расчётливой яростью, с которой начала? Мысли потекли темнее, гуще, игнорируя все запреты. Он представил её не на коленях, а под ним. На том самом потрёпанном линолеуме Зала №3, который теперь навсегда будет пахнуть их поташённым противостоянием. Её безупречно бледная кожа, никогда не видевшая настоящего солнца, на фоне грязно-серого пола. Её длинные, сильные ноги, которые так легко обвивали его торс, теперь обвивают его спину, впиваются пятками в лопатки. Её ледяной, сине-стальный взгляд. Не тающий, нет. Налитый тем же тёмным, хищным огнём, что и в её душе, которую он сейчас видел насквозь. Её губы, тонкие и точные, приоткрытые не для издёвки, а для коротких, прерывистых вздохов. А потом для крика. Немого, хриплого, вырванного у неё силой, его силой, когда он войдёт в неё, заполнит, заставит забыть всё, кроме этого. От этой картины в его паху возникло знакомое, неумолимое напряжение. Он посмотрел вниз. Даже через свободные, тёмные тренировочные штаны было отчётливо видно, как его член, полностью эрегированный, твёрдый как камень, отчётливо выпирает, искажая ткань. Он застонал тихо, не от боли, а от ярости на собственное тело. Оно предавало его снова. Оно не жаждало мести. Оно жаждало её. Той самой женщины, что только что поставила его на колени. Оно хотело не отомстить, а повторить. Взять её. Обладать. Пройти через её ледяную стену не силой врага, а силой самца, и найти ту бурю, что клокочет внутри. Заставить её потерять контроль так же сокрушительно, как потерял его он. И, может быть, в этом падении найти что-то общее. Что-то кроме ненависти. Рука его сама потянулась вниз, неосознанно. Он остановил её, сжав в кулак, костяшки побелели. Нет. Не здесь. Не сейчас. Но потребность была физической, животной, неотменимой. Воздух казался слишком густым, одежда невыносимо тесной. С резким, отрывистым движением он расстегнул пояс штанов, отодвинул поясок и нижнее бельё. Холодный ночной воздух коснулся горячей, напряжённой плоти, заставив её ещё сильнее выпрямиться. Он взял себя в руку — свою, грубую, сильную руку, — но в мозгу это была её рука. Её холодные, уверенные пальцы. Он зажмурился, откинувшись спиной на шершавую поверхность парапета, и начал двигать ладонью. Медленно сначала, вспоминая её ритм, её давление. Потом быстрее, уже от себя, представляя, что это не его рука. Её лицо в полумраке зала, освещённое багровым закатом. Её глаза, тёмные и всепонимающие. Её губы, которые могли бы… Он представил их на себе. Нежные, прохладные, а затем — жадные, влажные, заставляющие его терять рассудок. Он представил её рот, её язык, ту самую холодную, расчётливую ярость, направленную теперь на то, чтобы довести его до предела другим способом. Фантазия сливалась с памятью: её пристальный взгляд, её власть, её победа. Его дыхание стало хриплым, прерывистым. Движения руки стали резкими, почти грубыми. Он уже не думал об унижении, о мести. Был только этот нарастающий, неумолимый шторм внизу живота, жар, бегущий по жилам, и её образ. Не врага, а той самой, другой стороны его же монеты, той, что понимала силу и цену потери контроля, потому что сама только что её оплатила. Вспышка за вспышкой, картинки проносились в сознании: она под ним, её ноги сжимают его, её ногти впиваются в его спину, её голос, срывающийся на крик. Волна накатила внезапно, сокрушительно. Он подавил стон, вцепившись свободной рукой в край парапета так, что каменная крошка посыпалась вниз. Его тело выгнулось в немой судороге, и горячая влажность выплеснулась на прохладный ночной воздух и на его собственную руку. Спазмы долго не отпускали, выжимая последние капли, последние остатки сопротивления. Когда всё стихло, он остался сидеть, обмякнув, дыхание рвалось из груди клубами пара на холодном воздухе. Стыд вернулся, но теперь он был приглушённым, далёким. На первый план вышла пустота и странное, гнетущее осознание. Она была в его голове. Не просто как противник. Как навязчивая идея. Как тёмное зеркало, в котором он видел не только свою слабость, но и свою же, извращённую, силу желания. Она была его антитезой во всём. И теперь она стала точкой отсчёта. Всё — его злость, его амбиции, его тело — так или иначе вращалось вокруг неё. Он медленно привёл себя в порядок, движения были усталыми, механическими. Сигарета давно догорела. Внизу, в окнах, горели жёлтые квадраты чужой жизни. У него тоже была жизнь там, внизу. Обязанности. Цель — место в «Вортексе», которое нужно было вырвать любой ценой. Завтра. Они увидятся завтра. Что он скажет? Что сделает? Будет ли она смотреть на него тем же ледяным, всевидящим взглядом? Или в её глазах будет читаться то же тёмное знание, та же признанная, общая тень, что сейчас жила в нём? И он, сидя на крыше в ночи, уже не знал, чего хочет больше — сломать её окончательно или быть сломленным ею снова, чтобы снова испытать эту адскую, освобождающую слабость.