Реабилитация

Он обнял её крепко, по-отцовски неловко, ладонью по спине — словно проверяя, настоящая ли. Алира прижалась щекой к его плечу, позволив себе короткую паузу. Ровно столько, сколько можно, не скатываясь в слабость. — Я должна была позвонить, — сказала она тихо. — Да, — согласился он без упрёка. — Должна была. Потом вздохнул. — Но раз уж ты здесь, будем считать, что вселенная сегодня решила быть щедрой. Стаилз наблюдал молча, облокотившись о стол. Его привычная болтливость куда-то исчезла — он просто смотрел, как две самые важные фигуры в его жизни наконец снова оказались в одной комнате. Не прошлые версии друг друга. Настоящие. — Надолго? — спросил шериф, отстраняясь. — Не знаю, — ответила Алира честно. — Интернатура. Буду работать в местной больнице. Сроки плавающие. Он нахмурился. — В Бейкон-Хиллз? — Да. Пауза получилась плотной. Не тревожной — настороженной. Такой, какую берут люди, привыкшие не говорить лишнего. — Это не самый спокойный город, — сказал он осторожно. Стаилз фыркнул. — Пап, ты сейчас это серьёзно? Шериф бросил на него короткий взгляд. — Ты бы знал, сколько отчётов у меня за последние недели, сын. Алира уловила это мгновенно. Отчётов. Не дел. Не странностей. Она не стала задавать вопросов. — Я справлюсь, — сказала просто. Он посмотрел на неё внимательно, оценивающе — не как отец, а как человек, который знает цену риску. Потом кивнул. — Тогда добро пожаловать домой. --- Больница Бейкон-Хиллз не менялась. Те же выцветшие стены, тот же запах антисептика и усталости, те же коридоры, в которых всегда было на полтона тише, чем должно быть. Алира шла уверенно, с планшетом под мышкой, привыкая к мысли, что это теперь её маршрут. Палата в конце крыла. Она остановилась, сверилась с номером и фамилией. Хейл, Питер. Реабилитация. Тяжёлые поражения. Ограниченная подвижность. Длительная кома в анамнезе. Ничего необычного. Она постучала коротко, по-деловому, и вошла. Мужчина в инвалидном кресле находился у окна. Спиной к двери. Не стоял — был поставлен, словно само положение тела требовало постоянного усилия. Плечи напряжены, спина прямая до болезненной неестественности, руки лежат на подлокотниках так, будто он контролировал их положение сознательно, не доверяя телу ни на секунду. Он не обернулся сразу. — Если вы из тех, кто приносит сочувственные улыбки, — произнёс он спокойно, — можете сэкономить нам обоим время и выйти. Алира закрыла за собой дверь. — Я из тех, кто работает, — ответила она. — Алира Стилински. Ваш реабилитолог. Пауза. Он повернул голову медленно, с заметной задержкой — движение далось с усилием. И только тогда она увидела его лицо полностью. Питер Хейл был худым — не болезненно, а хищно. Лицо вытянутое, резкое, с острыми скулами и впалыми щеками, будто тело так и не решило, что ему делать с возвращённой жизнью. Одна сторона лица была изуродована ожогами: кожа стянута рубцами, неровная, плотная, будто застывшая в вечном напряжении. Шрам тянулся к виску, забираясь в линию роста волос, оставляя заметную залысину. Вторая половина лица — почти нетронутая — только сильнее подчёркивала контраст. Тонкие губы, редко складывающиеся в улыбку. Серые глаза — холодные, внимательные, слишком живые для человека, которого недавно считали почти мёртвым. Это был взгляд того, кто долго лежал неподвижно и имел слишком много времени, чтобы наблюдать и думать. — Новая, — констатировал он. — Да. — Надолго? — Это зависит не от меня. Она подошла ближе, но остановилась сбоку, не нависая. Открыла планшет. — Я изучила вашу историю, — продолжила она ровно. — Нам нужно оценить текущее состояние и пересобрать план реабилитации. — Уже было, — сухо сказал Питер. — И не раз. — Тогда вы знаете правила, — ответила Алира. — Без сотрудничества результата не будет. Он усмехнулся — одними губами, без тепла. — А вы знаете, почему от меня отказываются? Она подняла взгляд. — Потому что вы сложный пациент. — Нет, — мягко поправил он. — Потому что я не верю в сказки о восстановлении. Он слегка наклонил голову. — И врачам не нравится, когда им не верят. — Мне не нужен ваш оптимизм, — сказала Алира. — Мне нужна честность. Она присела на стул напротив, на уровне его глаз. — Боль? — Сейчас? — Сейчас. Он смотрел на неё дольше обычного, словно проверяя, не дрогнет ли. — Шесть. — Чувствительность? — Проверяйте. Она взяла его за предплечье уверенно, без извинений. Под пальцами — напряжение, неравномерный тонус, кожа теплее нормы. Мышцы реагировали неохотно, словно тело сомневалось, стоит ли вообще отвечать на команды. Питер следил за её лицом. — Вы не обещаете, что я снова буду ходить, — заметил он. — Я не знаю, будете ли, — ответила Алира. — Я знаю, что можно попробовать. — Я не встану, — сказал он спокойно. — Это факт. — Это ваше убеждение, — возразила она. — Не диагноз. Он усмехнулся. — А вы, интерн, слишком уверены в теле, которое вас ещё ни разу не предало. — Возможно, — согласилась Алира. — Но пока оно работает — я буду на него полагаться. Она поднялась. — Начнём завтра. Утром. Регулярно. — А если я откажусь? — Вы уже не отказались, — сказала она. — Вы разговариваете со мной. Питер смотрел ей вслед с выражением, в котором не было ни насмешки, ни благодарности. Только интерес. — Вы мне не нравитесь, — сказал он. — Обычно это плохо заканчивается. — Значит, мы не будем тратить время на симпатии, — ответила Алира. — До завтра. Она вышла, не ускоряя шаг. И только в коридоре позволила себе короткую, сухую мысль: Он привык контролировать всё, что ещё может. Значит, самое сложное — не тело. А власть.