Хван Хеджин "Эссе об Забвении"

В этот раз Рождество в их квартире проходит куда шумнее обычного, и Джисон не особо уверен, кого в этом винить. Чан нашел плейлист под названием «Беспорядочное праздничное веселье»; Хенджин обнаружил кнопку регулирования громкости. И вдвоем они достигли того уровня шума, который еще никому не удавалось воссоздать в домашних условиях. Гостиная сейчас больше похожа на поле боя спутанных гирлянд и блестяшек, диван похоронен где-то под слоями мишуры, а свечки аромата имбирного пряника и корицы, которые Хенджин посчитал необходимым принести для Рождественской атмосферы, проиграли ярким ароматам жареной курицы из доставки. Снаружи город казался серым и непривлекательным, внутри же — смех Чана и Хенджина, сидящих на корточках перед наполовину украшенной елкой, был слишком громким. — Ладно, — произносит Чан, приподнимая гирлянду так, будто та была инопланетным изобретением. — Где у нее вообще начала? Тут нигде нет штекера. — Потому что ты держишь за середину, — говорит Хенджин, спрятавшись за диваном, тем голосом, который используют только против своих лучших друзей. — Я пытаюсь, чувак. — У тебя не выходит. Джисон ухмыляется, сидя со скрещенными ногами на ковре с полупустой жестяной коробкой шоколадного печенья. — Можем просто закинуть все на елку и назвать абстракционизмом, — предлагает он. — Современное Рождество, — говорит Хенджин. — Очень артистично. Поздний капитализм даже рядом не стоял. — Очень по-ленивому, — бормочет Чан, хотя его плечи трясутся от смеха. Одна сторона дерева прогнулась под весом елочных игрушек, пока другая кажется слишком голой и забытой. Джисон указывает на ту, задумчиво мыча. — У нее появляется личность. — У нее появляется сколиоз, — отвечает Хенджин. — Ну, тогда она отлично вписывается в нашу маленькую семью, — пожимает плечами Хан. Какое-то время были слышны лишь их переругивания, редкий хруст чипсов и мычание Чана под плейлист. В комнате царили легкость и уют, которые присущи лишь самым хорошим друзьям. А потом, как только Джисон пропал на кухне, решив отправиться на охоту новых закусок, разговор незаметно для него сменил тему. Кухня была похожа на тихий ужас: пустые кружки, полупустая пачка маршмэллоу и миска попкорна, который сначала случайно спалили, а после героически «спасли» большим слоем сахара. Джисон трогает тот, поморщившись, и все же решает остановить выбор на печенье. Он уже было развернулся, как… — Сон, — зовет его Хенджин из гостиной. — принеси что-нибудь соленое. Ты съел все самое вкусное. — Ты доел чипсы! — кричит в ответ Хан, роясь в кухонном ящике. — Это было на прошлой неделе! — Время — это иллюзия! Он слышит, как Чан фыркает. — Вы двое хуже братьев. — Это он начал! — говорит Хан, появляясь в гостиной с пачкой чипсов в одной руке и бутылкой газировки в другой. Он замирает на половине пути, когда замечает Чана, сидящего на полу, оперевшись спиной на диван, и рассматривающего елку с мягкой полуулыбкой, из-за которой старший всегда кажется на пять лет старше и в пять раз мудрее. — Знаете, — говорит он задумчиво, — нам стоит добавить больше украшений. Добавить, может, серебристой мишуры, чтобы разнообразить красный. Хенджин, лежащий на ковре, поднимает голову. — Попроси Минхо. У него есть вкус. Он любит же блестки и всякие дорогие штуки. Джисон фыркает, швыряя чипсы в сторону Хенджина. — Конечно. Он, наверное, даже свою мишуру в пузырчатую пленку заворачивает. — Не провоцируй его, — говорит Хенджин, подхватывая упаковку с чипсами и вскрывая ее с громким хлопком. — Реально же начнет. Чан улыбается. — Ты же встречаешься с ним завтра? — Ага, — отвечает Хан. — Собирались закончить плейлист на его корпоратив. Хенджин драматично мычит. — Знаешь, — говорит он, указывая на Джисона одной из чипсин, которую он достал из пачки. — Тебе уже стоило бы переехать к Минхо. Хан моргает. — Чего? Зачем? — Потому что, — говорит Хван, загибая грязные в соли пальцы, — во-первых, ты уже там тусуешься большую часть времени; во-вторых, он готовит для тебя чаще, чем для себя; в-третьих, вы бы хорошо так сэкономили на оплате аренды. — И кто, — произносит Джисон, будучи совершенно не впечатленным, — будет тогда делить аренду с тобой? — Чан, — сразу же отвечает Хенджин, указывая пальцем на старшего, будто тот — бездомный пес, которого они пустили на порог. — Мой парень переедет сюда, а ты — к своему. — Он не мой парень, — говорит Хан, едва ли не проливая газировку на свою футболку от абсурдности происходящего. — Меня-то ты не обманешь, — парирует Хван. Чан мягко хихикает в свои ладони, по очевидным причинам выбирая смерть вместо участия в этом глупом разговоре. Хенджин же, будто акула, почувствовавшая кровь, подается ближе, совершенно позабыв о чипсах. — Да ладно тебе, Сон. Ты буквально живешь там. У тебя зубная щетка и там, и здесь, ты будто шпион с двойной жизнью. У Минхо есть даже ящик с твоим именем… — Он не подписан, — быстро отвечает Джисон. — Это просто ящик для вещей, которые я забыл забрать. — Да без разницы, — отмахивается друг. — У тебя там есть именная кружка. — Это просто кружка. — Лимитированной коллекции. Джисон хмурится. — Ты же мне и купил ее. — Ага, — сладким голосом тянет Хван. — Потому что у тебя ее не было в этой квартире. И до сих пор нет, кстати, потому что ты перевез ее туда, потому что буквально там и живешь. Потому что вы обожаете друг друга. Знаешь, что делают люди, которые обожают друг друга? Хан готовится к удару. — Они съезжаются. Чан устремляет взгляд в потолок, надеясь на божественное вмешательство. Хенджин же поднимается с пола, обхватывая Джисона за плечи, готовясь очень громко вздыхать. — Вы как женатики, только без целовашек и секса. Это, честно говоря, даже оскорбительно. Хоть бы уже съехались, раз уж на то пошло. — Не съедусь я с Минхо, — фыркает Джисон, скидывая чужую руку с плеча. — Окей, — сдавшись, бормочет Хенджин. — Тогда начни с ним встречаться. Хан кидает на него недоуменный взгляд. — Не буду я. Друг в ответ лишь фыркает. — Почему это? Вы уже ведете себя так, будто встречаетесь, будучи влюблены друг в друга до беспамятства. — Мы просто друзья, — настаивает Хан. Хенджин в ответ лишь взрывается в самом осуждающим смехом, каким только мог бы. — Точно. Друзья. Конечно. Извини. — Хенджин, — тихо предупреждает Чан, которого Хван упорно игнорирует. — Не, на самом деле, давай-ка это обсудим, — продолжает Хан, возмущенно размахивая руками. — Ты постоянно твердишь, что вы друзья, будто Минхо не переделал всю свою квартиру, лишь бы освободить место для всех твоих музыкальных приколов. Джисон приоткрывает рот. — Это… Он просто чистюля! — Джисон, — Хенджин кладет обе ладони на бедра с невероятно серьезным выражением лица. — Он любит тебя. До боли. Неловко. Ваша любовь из серии рождественской романтической комедии. Джисон замирает, едва ли моргая; Чан прикрывает глаза, готовясь к истерике, а Хенджин скидывает новую бомбу и взрывает ту без жалости: — Минхо любит тебя, и ты единственный человек на планете, который все еще этого не понял. — Не может быть, — бормочет Хан. — Он же не… да о чем ты вообще? — Ты настолько слепой? Джисон приоткрывает рот, закрывает тот сразу же и скрещивает руки на груди. — Я не слепой! Ты просто предвзят и многое надумал себе. — Ага, — говорит друг, пока блеск в его глазах превращается во что-то слишком триумфальное. — Приведу примеры, раз тебе так нужны доказательства. Чан зарывается лицом в подушки. — Пожалуйста, не надо. — Ладно, — радостно тянет Хенджин. — Один: каждый раз, когда Минхо готовит, он откладывает одну порцию для тебя. Даже если тебя там нет. — Потому что он готовит очень много! — сразу же отвечает Джисон. — Он всегда готовит слишком много, а потом раздает остатки кому ни попадя. — Кто ни попадя забирает еду в коробках из-под доставки. Тебе же достается еда в контейнере для еды с твоим именем, подписанным перманентным маркером. — Просто… Это практичнее. Хенджин вскидывает бровь. — Практичнее. — Да! — Ладно. Два: помнишь, твой ноутбук полетел в прошлом месяце и ты ныл о потере своих данных? — Я не ныл… — Он потратил четыре часа, чтобы восстановить твои файлы, потом настроил тебе резервное копирование. Думаешь, он бы делал это для любого? Джисон стонет в ладони. Происходящее с каждым словом становилось менее похожим на диалог и более похожим на судебное разбирательство, на которое прокурор подготовил очень личную презентацию в PowerPoint. — Ему нравятся вся эта техническая дребедень, — говорит Хан куда более обиженным голосом. — Ему просто весело этим заниматься. — М-м-м, — слышится в ответ. — Весело. Третье: он начал смотреть «Трансфер любви», потому что ты его посоветовал, хотя он упоминал, что терпеть не может это шоу. У него буквально лицо субтитрами. — Это просто проявление дружелюбия. — Это… серьезный уровень вовлеченности, — бормочет Чан в подушку. — Видишь? — драматично вскидывает руки Хенджин. — Даже Чан согласен. — Просто говорю, — быстро отвечает Чан, — что… это чуть выше простой дружбы. Джисон стонет, заваливаясь на диван и прикрывая глаза. — Вы оба сошли с ума. Он просто хороший человек, а вы преувеличиваете все так, будто он поет мне серенады под окном. — Все еще слишком на него похоже, — бормочет под нос Хенджин. — Заткнись! Хватить выдумывать всякое. — Только когда откроешь глаза! Чан прокашливается, пытаясь понизить градус напряжения в воздухе. — Слушай, Сон, возможно, все не так драматично, как это преподносит Хенджин, но ты должен признать, что Минхо относится к тебе… по-другому. — Не думаю… Вы просто придумываете, — хмурится Джисон. — Я просто его любимый младшенький, ничего более. Хенджин выдыхает, будто у него гиря на плечах. — Четыре: он буквально едет через весь город, чтобы забрать тебя пьяного, но на прошлой неделе, когда позвонил ему я, он сказал «выпей воды и страдай». — Ты блеванул в его машине, — шипит Хан. — Всего один раз. — И это все еще имеет значение. — Пять, — беспощадно продолжает Хенджин. — Он купил тебе того смешного плюшевого кота, потому что ты сказал, что он напоминает тебе Минхо. Джисон краснеет. — Это была шутка. — Шесть… — Есть еще и «шесть»? — Он буквально однажды сказал мне и Чану, что его идеальный тип — кто-то похожий на тебя. Джисон моргает. — Что он сказал? Чан откашливается, резко решая поправить шарики на елке. — Э, ага. Было… Хм. Ну, он шутил. Наверное. Ухмылка Хенджина могла бы подпитать электричеством все рождественские украшения. — Разве? Джисон устремляет взгляд на елку, будто только в ней собраны все ответы этого мира. В мыслях — полнейший хаос, в котором он хоть как-то пытается привести в порядок воспоминания за года, который хоть как-то бы не заставлял сердце биться чаще. Минхо не может быть влюбленным в него. Это просто… нет. — Он просто… странный, — слабо отзывается Джисон. — И хороший друг. — Ага, — легко соглашается Хенджин. — Но он не такой хороший по отношению к другим. Хан, не зная, что ответить, цепляется лишь за одну мысль, будто утопающий за соломинку. — Ладно, а что насчет того случая, когда ты заболел и не мог встать с кровати, а Минхо приготовил для тебя суп и привез его сюда. Это было довольно заботливо. Хенджину даже и секунды не надо было на подумать: — Он буквально сделал это, потому что хотел, чтобы я быстрее выздоровел, лишь бы тебя не заразил. Джисон приоткрывает рот. Закрывает. Снова приоткрывает. — … звучит как-то неправильно. — Да что ты? Ему правда ненавистно то чувство, когда желудок делает кульбит. В комнате вмиг становится слишком душно. И он уверен на сто процентов, что все его смятение написано на лице. Чан одариет его едва заметной, поддерживающей улыбкой. — Тебе не нужно слушать Хенджина, Сон. Минхо заботится о всех нас, так что, скорее всего, ты прав. — Он, кстати, неправ, — отвечает Хван с ухмылкой, отчего Джисон еще больше пытается утопить себя в диванных подушках. — Если бы я ему и правда нравился, он бы уже что-то сказал об этом. Он прямолинейный и резкий. Слишком. Не скрывает, что думает. Хенджин стонет, драматично откидываясь спиной на ковер. — Конечно, он не сказал. Давай проиграем эту ситуацию, — он прочищает горло. — О, я Ли Минхо, и я так сильно люблю Хан Джисона, что отказываюсь вываливать на него свои чувства, чтобы не создавать ему давления, или что-то там еще, какую-нибудь другую глупую отговорку, которую смогу придумать». Чан фыркает, тогда как мозг Хана на мгновение выдает ошибку. Он резко выпрямляется. — Это не… Он бы никогда! Да это смешно. Хенджин, совершенно незаинтересованный, вскидывает брови. — Разве? — Да! — Ну тогда задай ему вопрос. — Что? — Иди. Задай ему вопрос. Докажи, что я не прав. Джисон не отрывает от него взгляда. — Хорошо. Наверное, так и сделаю! — Умоляю, спроси его. — Ладно! — Супер! Чан морщит нос от резкого поворота диалога. Джисон же шагает в сторону прихожей, бормоча себе под нос про «поехавших людей» и «галлюцинаций, связанных с рождественскими историями». Он завязывает свои кроссовки упорно, но криво, отчего едва ли не путается в собственных же ногах. Позади слышится крик Хенджина: — Передай ему привет! — Заткнись! Он, злой и испуганный одновременно, хватает свою куртку и уже было выходит из квартиры, как слышит тихие голоса из гостиной. — Ты просто подорвал доверие Минхо к нам, рассказав обо всем, Хенджин, — голос Чана был тихим и звучал так, как говорят обычно старшие братья. Джисон моргает. Стоп… Что? — Я знаю, Чан, — выдыхает Хван. — И чувствую себя паршиво, но давай начистоту: они вращаются друг вокруг друга, словно растерянные планеты. И если цена за то, чтобы они наконец поняли, что влюблены, — это немного злости Минхо в мою сторону, то пусть будет так. Сердце Джисона сжимается. Что же им сказал Минхо? Чан мягко, но покорно смеется. — Решил сегодня в Купидона поиграть? — Ну кто-то же должен! — стонет Хенджин. — Клянусь, если я еще раз увижу эти глупые переглядывания над контейнерами для еды, я вылью на них обоих соевый соус. Им просто нужно… Не знаю! Поцеловаться наконец или что-то еще! — Ты в курсе, что мы были такими же? — мягко говорит Чан. — Мы сошлись через три месяца. А эти уже годы ходят вокруг да около. — Засчитано. — Спасибо, — нараспев тянет Хенджин и продолжает мягким голосом: — Но, честно говоря, я просто хочу, чтобы они были счастливы. Прошло уже столько времени, а он любит его настолько, что уже больно наблюдать за всем этим. Слова обрушиваются на него, будто резкий порыв воздуха. Он правда думает, что ошибся, но Чан не исправляет Хвана. Не смеется. Вместо ожидаемой реакции он лишь произносит: — Если это хоть что-то исправит, то пусть будет так. Может, хоть твои слова смогут сдвинуть все с мертвой точки. Пауза, прерываемая лишь копошением Хенджина в кухонном ящике. — Он простит меня рано или поздно, — бормочет тот. — Особенно, когда они поцелуются или займутся сек… — Не заканчивай предложение, — просит Чан. — Ладно-ладно, — отвечает Хенджин, и Джисон мог бы поклясться, что услышал ухмылку в голосе. — Я возьму всю вину на себя, если это рождественское чудо все же произойдет. Ладонь медленно соскальзывает с дверной ручки. В голове сплошная пустота, кроме одной единственной мысли — Минхо его любит. Эта фраза звучит в голове так часто, что в ушах начинает звенеть. нет… Конечно, нет. Вероятно, Хенджин снова преувеличивает все. Скорее всего, Минхо просто сказал что-то из разряда «я о нем забочусь» или «он мой любимый идиот», а Хенджин просто раздул из мухи слона. Только вот в голосе Чана не было ни капли насмешки. Живот Джисона снова предательски екает, а в груди будто закипает настоящий ураган. Он делает осторожный шаг от двери, и кроссовки предают его тихим скрипом. Джисон замирает. В гостиной Чан и Хенджин перешли от эмоционального шпионажа к спору о цветовых сочетаниях для украшений, счастливо не подозревая, что их жертва сейчас стоит в коридоре и переживает экзистенциальный кризис между вешалкой для обуви и подставкой для зонтов. Джисон с кружащейся головой опускается на скамейку возле двери. Мерцающий свет гирлянд из гостиной пробивается в коридор, поблескивая на натертом паркете. А мозг пытается быть рациональным, будто к чувствам можно применить логику. — Он любит меня, — неуверенно шепчет. — Нет, это невозможно. Пауза. — Ну… или возможно? Вновь пауза. — Нет, определенно невозможно. Третья пауза. — Пока… Нет. Нет! Абсолютно нет. Он прижимает ладони к лицу, пока мысли в голове были похожи на снежный шар, который с силой встряхнули: они кружились, сверкали и никак не хотели успокаиваться. В голове крутилось лишь «Минхо любит меня». Он не может любить его. Но все те слова, которые произнес Хенджин… Минхо бы не говорил то, чего нет на самом деле. Правда ведь? Он вспоминает, что Минхо каждое утро пишет первым, обычно отправляя какой-то мем, в котором нет никакого смысла, пока Джисон не выпьет кофе. Вспоминает, что Минхо всегда замечает, когда он не ест; что Минхо всегда приближается ближе, пока смеется, лишь бы их плечи дотрагивались друг друга. Было ли это все знаками? Или Минхо просто был Минхо, до раздражающего внимательным и поразительно добрым? Джисон вздыхает, откидывая голову на стену позади. — Ничего не понимаю, — бормочет он. По другую сторону стены доносится сначала шорох, а после и голос Хенджина: — Чан, как думаешь, Джисон правда поедет к Минхо? — Ну, он любит доказывать тебе твою неправоту, так что, вероятнее всего, да. — Надеюсь. Джисон вновь накрывает лицо ладонями. Нет, сейчас он определенно не может поехать к Минхо, он ведь выглядит как призрак принятых неверных решений, а его пульс все еще зашкаливал где-то в стратосфере. Задержав дыхание, будто воришка в одном из криминальных фильмов, он быстро проскальзывает в свою комнату, заваливаясь на матрас лицом вниз. На столе лежит небольшая кучка вещей, которые так и кричат о присутствии Минхо: глупая плюшевая кошка, которую тот выиграл для него в автоматах, контейнер для еды (с его именем!), который он так и не вернул, и флешка с надписью «Плейлист — На потом». Хан пялится на все эти напоминания, создающие Минхо и Джисона. Джисона и Минхо. Комбо. — Ты любишь меня? — слабо спрашивает он у плюшевой кошки, потому что, судя по всему, он теперь зависим от эмоционального подтверждения у полиэстера. Только тот в ответ улыбается лишь невинной улыбкой. — Конечно. Так я и думал. Он заваливается на спину, уставившись в потолок, пока в ушах все еще звучит эхо голоса Хенджина: «Минхо любит тебя, и ты единственный человек на планете, который все еще этого не понял». Эта мысль колет его под кожей. А что, если Хенджин не ошибается? Что, если все, что Джисон отмахивал — лишние порции, постоянные «как ты?», ночные поездки домой, — это не просто дружба, а знаки внимания и намеки, которые он… просто отказывался видеть? Что, если он не читал между строк, и теперь они так далеко зашли в сюжете, что мелкий шрифт уже ни на что не похож? Эта мысль кажется глобальной. Пугающей. И, если быть с самим собой честным, не то чтобы совсем неприятной. Скорее даже наоборот. Но, может, в этом и есть проблема? Каждый раз, когда он вспоминает про Минхо, в его груди каждый раз рождается какое-то чувство, которому он так и не смог дать названия. Это не был комфорт, дружба или что-то еще, к чему он постоянно приписывал эти волнения. Это чувство хитрее, теплее. Таким же теплым, как и смех Минхо, согревающий все вокруг и позволяющий Джисону стоять устойчивее на земле. Может, он и вправду был идиотом, живущим в отрицании. Тем, кто не может отличить привычку от привязанности, потому что обе греют одинаково глупым, предательским теплом. На мгновение он позволяет себе представить, что будет, если Минхо признается ему. Тем тихим, ровным голосом и с тем нечитаемым лицом, но все еще с мягким выражением. «Ты нравишься мне, идиот». Жар обжигает щеки Джисона так быстро, что он прячет лицо под подушкой. — Нет. Нет. Нет. Нет. Но мысль всё равно не уходит, прилипая к голове, как противные блестки. Он хватает телефон, лишь бы отвлечься, но даже там видит лишь Минхо: старые сообщения, локальные шутки, недоговоренные разговоры о песнях. Это похоже на одержимость кем-то совершенно живым. Из гостиной слышится, как Хенджин и Чан с полной самоотдачей и абсолютной фальшью запели «Last Christmas». Джисон стонет в подушку, не в силах сдержать улыбку. Хоть кто-то веселится.

⋆꙳•❅*°⋆❆.ೃ࿔*: ･*❆ ₊⋆☃︎

Сон так и не приходит — он просто часами пялится в потолок, проигрывая в голове слова Хенджина. То, что должно было быть совершенно обычным для него планом — пойти завтра к Минхо, доделать плейлист, может, выпить кофе вместе, — превратилось в бессонную плёнку из переигранных разговоров и самых смелых их трактовок. Минхо любит его. Каждый раз, когда он закрывает глаза, эта мысль возвращается. К семи утра город за окном заливает бледный зимний свет. У него два варианта: притвориться, что вчера ничего не произошло, и продолжить жить в полнейшем неведении или же принять на себя груз этой информации, спросить у Минхо и рискнуть разрушить своё существование ещё до завтрака. Он держится от силы пять минут, прежде чем натянуть первый попавшийся свитер и (с катастрофическими последствиями) выбрать второй вариант. Бремя знаний — штука реальная. Тротуар на улице поблескивает от холода. Его дыхание превращается в пар, пока он бежит до ближайшей автобусной остановки, и каждый его шаг синхронизируется с мыслью «что же я делаю?». Он решает сначала написать сообщение. Потому решает, что сообщения слишком глупые. И приходит к единственному выводу — побежать назад домой. К тому времени, как он дошёл до дома Минхо, солнце уже поднялось над крышами, окутав всё вокруг янтарным зимним светом, а в воздухе витал легкий запах имбирных пряников из соседней пекарни. Он кидает взгляд на подъезд и с ледяным ужасом осознает, что еще даже нет девяти. Слишком рано. Совершенно не время. Надо было подождать. По итогу он решает спрятаться в ближайшей пекарне и сделать вид, что случайно проходил мимо. Он даже достал свой телефон, написал «эй, ты уже проснулся?», посмотрел на сообщение двадцать секунд и удалил. Нет. Он ведь уже здесь. Хан проходит к двери, нажимая на дверной звонок подрагивающими от холода пальцами до того, как здравый смысл мог бы его остановить Дверь открывается раньше, чем сигнал звонка заканчивается. — Джисон? — Минхо моргает, по лицу пробегает тень удивления. Его волосы слегка растрепаны, мягко обрамляющие виски, а на теле один из тех свитеров, которые выглядят невероятно уютно. — Это… Который сейчас вообще час? Я думал, ты придешь позже. — Я так и хотел, — быстро говорит Джисон. — Но я… э-э… должен спросить у тебя кое-что очень важное. Поэтому… Я здесь. Минхо вскидывает брови, сон в его глазах быстро перекрывается заинтересованностью. А после, с удивленным вздохом, он делает шаг в сторону и приоткрывает двери. — Конечно. Заходи, пока окончательно не замерз. В квартире пахнет кофе и определенным ароматом, который всегда ассоциировался с Минхо. В ней чисто, но обжито: кружка с котиками и его собственная сушатся возле раковины, на диване — сложенное вдвое одеяло. Джисон, будучи здесь миллионы раз, сейчас понимает, что все ему слишком незнакомое. — Хочешь кофе? — спрашивает Минхо, проходя на кухню. — Нет! То есть… Да. Возможно. Позже, — бормочет Джисон, шагая в гостиную со спрятанными в карманы руками. Его сердце заходится в бешеном ритме, когда он присаживается на диван, будто самый адекватный на планете человек. Минхо все же возвращается с двумя кружками, оставляя одну из них перед Джисоном на маленький столик, и усаживается на диван рядом. Усаживается так, как и всегда, уделяя все внимание Хану. — Так, — говорит Ли, обхватывая пальцами кружку с котиками, — что же не могло подождать пару часов? Джисон пялится на дым, исходящий от кружки, и пытается вспомнить, как вообще работают слова. Он мог бы просто выпалить все. Или начать с пустой болтовни. Или же спонтанно проболтаться, что в данный момент казалось наиболее привлекательным вариантом. — Я… э-э… просто хотел обсудить плейлист, — подрагивающим от нервов голосом произносит Джисон. Брови Минхо немного приподнимаются. — Плейлист? — именно это внимание и пронзительный взгляд сводят Джисона с ума. — Ага. Тот, над которым мы работаем, — взмахивает ладонью. — Я подумал, что, наверное, порядок у нас слишком странный или, ну… слишком… Не знаю, веселый? Слишком депрессивный? Нет, извини, это не так, — он выдыхает через нос, вздрагивая плечами. — Я порю бессмыслицу. Губы Минхо растянулись в едва заметной, доброй улыбке. — Не торопись. Джисон потирает затылок. — Ладно. Ну. Прошлым вечером Хенджин сказал кое-что. Кое-что глупое, на самом деле, но он преподнес это все как очевидный факт, и Чан ничего не отрицал, поэтому я не мог уснуть, и поэтому я теперь здесь. Знаю, все звучит как бред. Улыбка Минхо становится еще шире. — Звучит все так, будто происходящее — вина Хенджина. — Вот именно! — тихо смеется Джисон. — Ну, ты не обязан мне отвечать, и мы можем либо игнорировать все это, либо ты можешь послать меня нахрен, ладно? — он чувствует пульсацию в кончиках пальцев, а слова собираются во рту быстрее, чем мозг успевает их расставить по порядку. Он даже не уверен, дышит ли нормально или просто правдоподобно изображает сломленный чайник. — Хенджин сказал… ну, что ты в меня влюблен, — слова вылетают так же резко, как разбивается фарфоровая тарелка. — Я знаю, что это забавно. Но он так упорно мне доказывал, что я даже не знал, что думать, и… Он замолкает, сжимая губы. В воздухе вмиг воцаряется напряжение — Минхо не смеется, не закатывает глаза, не подначивает его и не делает что-либо, чтобы исправить ситуацию. Вместо этого его лицо застыло. Он даже моргает лишь один раз, очень медленно. — Он рассказал тебе это? Джисон сглатывает. — Ага. Я сказал ему, что все это неправда, ведь, очевидно, ты бы мне сказал об этом. Это же ты. Ты никогда не держишь что-то подобное в секрете, — последняя фраза вылетает слишком быстро, будто мольба, пытающаяся спрятаться под логическим объяснением. — Но мне просто… надо было спросить. Иначе я бы просто сошел с ума. Тишина становится неуютной. Наконец Минхо опускает кружку на стол слишком аккуратно, будто оттягивая время. — Хенджину стоило бы молчать. Джисон смотрит на него во все глаза, словно олень, ослепленный фарами. Пространство будто сжимается, и остается только Минхо и его… молчание? Почему он не отрицает? О черт. По лицу Джисона разливается жар. Весь воздух в его груди перестраивается во что-то крошечное и совершенно бесполезное. — Так он сказал правду? — спрашивает он, прежде чем успевает себя остановить. Слова, сорвавшиеся с губ, неотесанные, неуклюжие и на целую октаву ниже его привычного голоса. Минхо поднимается взгляд, и его голос звучит спокойно и мягко, хоть в нем и сквозит что-то хрупкое и дрожащее. — Джисон, — тихо звучит он. — Не надо так бояться. — Я не боюсь, — лжет Хан, сжимая свои колени. — Просто… шокирован. Минхо откидывается назад, выдыхая. Его голос все такой же мягкий и размеренный. — Я не хотел, чтобы ты узнал об этом вот так. Я просто выговаривался, я не… — он замолкает, покачивая головой, и на его губах мелькает горькая улыбка. — Но… да, — Минхо медленно выдыхает. — Я люблю тебя. Слова звучат тихо, констатирующе, будто он говорил о погоде. Но для Джисона это было всем, кроме того. — Ты что? — ему едва ли удается произнести слова громче шепота. — Я влюблен в тебя, — повторяет Минхо. — Довольно долго. Да, именно так. Я думал, ты в курсе. — Как я должен был догадаться? — то ли смеясь, то ли паникуя произносит Хна. — Ты же не говорил мне! Ты просто… Приносил мне суп, запомнил мой заказ в кофейне, и желал мне каждый раз успехов перед каждым выступлением, и… Люди же не читают твои мысли! Смех Минхо прорывается сквозь самообладание, тихий и полный неверия. Он склоняет голову, и его мягкий взгляд не отрывается от Джисона: — Я думал, это очевидно. Я буквально одержим тобой годами… — хихикает он. — Все наши друзья вечно издеваются над тем, как по-особенному я к тебе отношусь. Я думал, ты знаешь и просто мягко отказываешь мне, не делая из этого трагедии. — Хен, нет? Как я должен был понять, если ты мне об этом не говорил? — произносит Джисон, вскидывая ладони. — Я никогда бы не подумал о таком, потому что ты… ты просто… милый! Ты однажды помог незнакомцу пронести диван четыре лестничных пролета! Ты милый со всеми. — Не так, — отвечает Минхо мягким, но уверенным голосом. Джисон хочет что-то сказать, что угодно, но слова бестолково путаются в горле. Минхо всё так же смотрит на него с той же тихой нежностью, и пульс Хана отдаётся в ушах раскатами грома. — Я не знаю, что сказать, — признается тот слабым голосом. Минхо слабо улыбается. — Ты и не должен что-то говорить. Джисон всё равно говорит, потому что так работает его рот, когда мозг отключается. — Я просто не понимаю… — Ладно, — тихо произносит Минхо. И, конечно, старший принимает все так, как и всегда — терпеливо. Это и есть одна из причин, почему Хан рад, что он есть в его жизнь. Несколько ударов сердца Джисон просто смотрит на старшего, пока его мозг пытается перезагрузиться и терпит крах, поэтому он просто переводит взгляд на изгиб чужих губ. — Ты правда это имел в виду, — тихо говорит он. Минхо кивает. — Ага. Именно это, Сон. Тепло разливается по телу от этого прозвища, того же, что используют и все остальные, но именно голосом Минхо оно кажется другим: мягче, привычнее, полное той самой нежности, которую Джисон был слишком слеп, чтобы разглядеть. Он провел всю ночь, отговаривая себя от этой возможности, а теперь она просто… правда. Осязаемая и простая в словах Минхо. Ему хочется одновременно смеяться и спрятаться под стол. Но ему совсем не противно. На самом деле ему это нравится. — Почему ты мне не сказал? Минхо протягивает руку, обхватывая его запястья таким знакомым, но в то же время настолько электризующем жесте, что Джисон едва ли не забывает, как дышать. — Я не хотел давить на тебя или вносить странности между нами. Да и, к тому же, я думал, ты обо всем знаешь и просто… не заинтересован во мне. Джисон смотрит на него с неверием и изумлением. — Хен, как я могу быть не заинтересованным в тебе? — шепчет он. Минхо поднимает взгляд, пытаясь увидеть что-то на чужом лице, и Джисон видит надежду под всей этой сдержанностью. От этого что-то внутри него хочет растаять, как декабрьский снег под ярким солнцем. Минхо издаёт сдержанный, неуверенный звук. — Но если так проще, можешь забыть, что я что-то говорил. Мы вернемся к привычному. Привычному. Звучит как-то грузно. Джисон вспоминает все их поздние ночи, каждый момент, который теперь ярко вспыхивает новым смыслом, — эту теплоту, эту осторожность, эти затянувшиеся взгляды, которые он списывал на воображение. Теперь уже не получится этого не видеть. Он выдыхает нервный и искренний смешок. — Ты правда думаешь, я смогу вернуться к привычному после этого? Минхо усмехается. — Ты довольно быстро привыкаешь ко всему. — О, ну конечно, — Джисон откидывается на спинку дивана, рассматривая остывший кофе на столе. — Просто сделаю вид, что мой лучший друг не признавался мне в любви. Всего-то. — Видишь, — бормочет Минхо, мягким, но игривым тоном. — Отлично справляешься. За это он получает легкий тычок в колено, потому что Джисон не может сдержать ухмылку и смущение. — Ты спятил. Минхо пожимает плечами. — Мне об этом говорили. Возможно, все происходящее должно смущать, быть похожим на край обрыва без какой-либо страховки, но, на деле, ему комфортно. Может, из-за того, что с ним был Минхо, и все, связанное со старшим, напоминает ему о доме даже сейчас, когда сердце Джисона бьется так сильно, что готово проломить ребра. Он делает глубокий вздох. — Ты сказал, что мне ничего не нужно говорить. — Да. — Ну, это хорошо, — мягким голосом произносит Хан. — Потому что у меня пока нет слов. Я не думал о нас как о чем-то большем, чем просто друзья. Не то, чтобы мне не нравилась эта мысль, просто… Почему тебе вообще хочется дуть со мной? Ты же… ты… И я просто… Он закашливается, и приходится даже закусить губу, лишь бы перестать дрожать. Его взгляд случайно падает на губы старшего, и боже, как бы он хотел их поцеловать. — Почему бы мне не хотеть, Сон? — говорит Минхо, с мягкой улыбкой. За окном начинает падать снег, ленивые хлопья проплывают мимо стекла. Джисон растерянно моргает глазами, похожими на оленьи, а его зрачки расширены так, будто его мозг отключил все функции, кроме как смотреть на Минхо с благоговением. Он думает, как же красив сейчас старший (всегда был, если честно). Как старший силен, заботлив, смешон и все, что так нужно Джисону. Как он может быть таким резким, но не жестоким; прямолинейным, но не безразличным; заботливым, что никто не знает насколько. Как Минхо протягивает палочки сначала ему, даже не глядя в его сторону. Или как он присаживается на корточки, лишь бы завязать шнурки Джисона, будто именно ему они доставляют неудобства. Или когда он скачивает ту же игру, что и Джисон, чтобы играть вместе, ради чего Хан даже создал новый аккаунт, чтобы играть с нуля вместе. И… Ох. Хенджин был прав. Он был слепым. Потому что Джисон с ужасом понимает, что они обожают друг друга куда больше, чем могли бы друзья. И сейчас, глядя в глаза Минхо, заботливые, с надеждой и такие полные правды, Джисон чувствует что-то внутри. Его грудь сжимается до той степени, что хватает лишь на маленький вздох. Он так сильно хочет поцеловать Минхо. Не из любопытства и не потому, что Хёнджин устроил целый заговор, чтобы подтолкнуть их к этому. А потому что Минхо был Минхо, и он вдруг не может не узнать, каково это — быть еще ближе. И Джисону нравится, как ощущается присутствие Минхо в одной с ним комнате. Ему нравится это тепло, распускающееся внизу живота, ощущение правильности всего этого, и то, как Минхо смотрит на него, словно Хан — что-то, что он бережно хранил годами. Это кажется таким очевидным (до смешного, до идиотизма очевидным, что он мог бы над собой посмеяться). Потому что сидя здесь, с Минхо, который всегда принимает его, не высмеивает, поддерживает все его возмущения и авантюры, с таким добрым, самоотверженным и смотрящим на него с любовью взглядом старшим, Джисон чувствует… безопасность. То, что его хотят. Тепло, которого не добиться никаким пледом, свечой или декабрьским утром. Сейчас Рождество, праздники, холодная погода, дурацкие романтические комедии по телевизору — сезон для глупых смелых поступков. Хёнджин точно бы его поддержал. Будь он зрителем этой дурацкой рождественской мелодрамы, он бы швырял попкорн в экран и орал: «Да поцелуй его уже, болван!» Джисон поворачивается к Минхо, и сердце бешено колотится. Глупые смелые поступки. Даже не успев принять решение, его тело уже движется, неизбежно, нелепо, неостановимо. Он движется медленно, его рука лишь один раз сжимается на колене, а после он неуверенно склоняется, совсем немного, чтобы Минхо почувствовал тепло его дыхания. Старший не шевелится. Лишь смотрит на него спокойным и терпеливым взглядом и с мягкой улыбкой на губах. Его неподвижность сама по себе ответ. Определённо глупо. Определённо смело. Хёнджин гордился бы. Пусть стучит где-то в горле. Он сокращает последние миллиметры, будто бы вновь познавая закон тяготения, и их носы касаются. Стоит лишь их губам сомкнуться, как между ними сразу же вспыхивает тепло. Мягкое. Живое. Минхо выдыхает ему в губы, скользя рукой по линии челюсти, пытаясь не притягивать ближе к себе, а пытаясь вести себя медленно и осознанно, будто он ждал происходящего слишком долго. Когда они наконец отрываются, улыбка Джисона такая широкая, что даже становится больно. Сердце колотится, будто он только что пробежал марафон (ему точно надо сходить к кардиологу после этого), а Минхо всё ещё так близко, что их дыхание смешивается в пространстве между ними. — Ох, черт, — дрожащим голосом произносит Хан. — Хенджин сойдет с ума. Минхо смеется, мягко скользя пальцем по щеке Джисона. — Пусть так. Он заслужил хотя бы одно «я же говорил». — Только одно, — бормочет Джисон. Его взгляд прикован к чужим губам. Те изгибаются в улыбке. — Уже готов к еще одному? — Возможно, — признается Джисон с пылающими щеками. — Ты не можешь меня осуждать. Нам нужно наверствывать упущенное. В ответ он слышит еще один смех, на этот раз более тихий, а потом Минхо наклоняется и прижимается к его губам медленным, затяжным поцелуем. Когда они снова отстраняются, Джисон вспоминает одну очень важную деталь. Истинную причину, по которой ему нужно было прийти сюда, пока Хенджин не разрушил все его планы: плейлист. — Черт! Я забыл флешку! — скулит он. Минхо незаинтересованно мычит и скользит пальцами по темным кругам под глазами Джисона. — Ты вообще спал ночью? — Не особо. Тяжело спать, когда все твое мировоззрение взорвалось перед сном. — Идиот, — нежно говорит Минхо. Он встаёт, проводя рукой по волосам Джисона. — Давай. Я приготовлю завтрак, а ты посидишь и будешь выглядеть мило. Что делать с плейлистом, придумаем позже. Со щеками в румянце и сердцем, которое вот-вот выпрыгнет, Джисон идёт за ним, всё ещё ошеломлённый, и смотрит, как легко Минхо двигается по кухне. От этой привычности сердце ноет, хотя на душе так хорошо, как никогда. Он садится на один из табуретов, подпирает подбородок ладонью и улыбается с полным удовлетворением. — Ты пялишься, — говорит Минхо, даже не смотря в сторону младшего. — Просто проверяю, не галлюцинации ли это. — Если и так, то твой мозг готовит отличный завтрак, — парирует в ответ Ли. Джисон смеется, разрывая тишину квартиры. Все кажется таким смешным, до глупого правильным и ярким. — Так, я теперь могу звать тебя своим парнем? — Ты идиот, — привычным тоном отвечает Минхо. — Это не ответ! Минхо поворачивается с усмешкой на губах. — Хорошо. Мой парень, который никогда не спит и постоянно заставляет меня чувствовать вину, лишь бы я готовил чаще. — Звучит достаточно официально для меня, — говорит Джисон, и его улыбка становится похожа на сердечко. Минхо закатывает глаза, но всё равно сокращает расстояние между ними, чтобы снова наклониться и поцеловать его, медленно и нежно. Когда они отстраняются, улыбка Джисона сияет так ярко, что может затмить гирлянды. — Посмотри на нас: мы слащавее, чем рождественская романтическая комедия. Минхо притягивает его ближе, соединяя лбы. — Тогда перестань болтать, — бормочет он, — давай дадим им концовку, которую они ждут.

⋆꙳•❅*°⋆❆.ೃ࿔*: ･*❆ ₊⋆☃︎