Как приручить чемпиона

Макс просыпается от того, что дыхание Шарля тепло струится у него по шее. Тот наполовину лежит на Максе, прижимаясь всем боком, а его рука бессознательно засунута под майку Макса и раскинута у него на животе. Он до сих пор помнит их первое подобное пробуждение, своё раздражение из-за этой руки и равнодушное отношение Шарля к этому, подлец, словно тому было смешно, что у Макса чуть ли не истерика началась из-за руки под майкой. Но сейчас Макс просыпался так уже сотни раз, поэтому он просто вздыхает, поворачивает голову, чтобы прижаться щекой к волосам Шарля, и снова закрывает глаза, чтобы немного подремать, потому что знает: Шарль будет недоволен, если не получит утренних обнимашек. Макс не убирает его руку, просто оставляет её там, тёплой и знакомой. Шарль просыпается где-то через полчаса, вздыхает от удовольствия и целует Макса в челюсть, используя ту самую руку, чтобы притянуть его ещё ближе за талию. — М-м. Bonjour. Bien dormi? — бормочет Шарль, явно ещё наполовину во сне и слишком по-французски, но Макс теперь знает достаточно французского, чтобы понимать: тот спрашивает, как он спал. — М-м, — мычит Макс и подставляет шею для поцелуя Шарля, как раз над тем местом, куда он вчера позволил ему оставить слишком много синяков, которые сегодня, наверное, черно-синие, судя по тому, как он чувствует их под губами Шарля, — чуть болезненные. — Нормально. А ты? — Мхмх. J'ai rêvé de toi. — Rêvé? — Что? — бормочет Шарль, сонный и заторможенный утром. — Сон. Мне снился ты. — Ну конечно же, — вздыхает Макс, закатывая глаза, решая не упоминать, что ему тоже снился Шарль. — Quoi? Правда, — настаивает Шарль, лениво целуя его чуть ниже уха. — Мхмх. Во сколько твой теннисный матч? — Это не мой матч, это наш матч. Ты говоришь так, словно идёшь только ради меня, но я видел, как ты вчера проверял турнирную таблицу. — Я ничего такого не делал, — врёт Макс. Он и не помнит, когда в последний раз хотя бы пытался звучать убедительно, когда врал насчёт таких глупостей, как не заинтересованность к теннису. — Тайно ты на самом деле любишь смотреть теннис. Вообще-то не очень тайно, это очевидно. Матч в двенадцать. Думаю, встанем и оденемся в девять, выезжаем в одиннадцать? — Тебе правда нужно два часа на сборы? — М-м, можно было бы и больше, но я жертвую временем ради обнимашек. Могу смириться с тем, что буду выглядеть чуть менее прекрасно, зато побольше побуду в постели. Макс фыркает и похлопывает его по голове. — Как скажешь, schat. Он позволяет себя обнимать половины десятого. Шарль издаёт скорбящий звук по этому поводу, но в конце концов позволяет Максу вывернуться из его хватки, чтобы встать и пойти в душ. Шарль продолжает цепляться за него в душе. Макс позволяет ему. Он также позволяет ему умыть себе лицо и вымыть волосы, и целовать себя до тех пор, пока Макс не решает, что с него хватит, и не заставляет Шарля отпустить его, чтобы пойти готовить завтрак, оставляя Шарля возиться с волосами и лицом перед зеркалом в ванной и его двадцатиступенчатой рутиной ухода за кожей. Скорее всего, они опоздают в таком темпе, но они не торопятся с завтраком, с загрузкой посудомойки или пополнением автокормушки для кошек, и Макс даже не пытается заставить Шарля быстрее закончить наводить красоту в ванной, он просто лениво просматривает содержимое гардероба, аккуратно организованное по системе сортировки Шарля. Шарль любит его наряжать. Раньше Макс протестовал почти каждый раз, но сейчас он отказывается позволять Шарлю играть в эти «одевалки с Винкс» только когда раздражён, торопится или скучает и хочет позлить Шарля ради собственного развлечения. За последний год или два реакция Макса на это притупилась с «отвали, я сам могу одеться» до «если хочешь, чтобы я это надел, то только не в красном» и вплоть до того, что теперь Макс кричит: «Шарль, что мне надеть сегодня?» — М-м? Голова Шарля появляется из ванной, он втирает в кожу какой-то сыворотку. — О, знаешь, я думал, не будем лишний раз ссориться, если я надену красный кашемировый пиджак с коричневыми хлопковыми брюками, а ты — ту рубашку цвета выгоревшего апельсина и чёрные льняные брюки, и, вообще-то, к этому подойдут те коричневые туфли, куда они подевались, я купил их тебе на благотворительный гала-ужин в апреле, — бормочет Шарль уже больше сам себе, заканчивая с кожей и начиная рыться в секции обуви в гардеробе. Макс вздыхает и плюхается на только что застеленную кровать, пока Шарль находит всё, что искал, бормоча себе под нос: «Почему у тебя тут так много худи от Red Bull и мерча, этот шкаф слишком переполнен». Макс усмехается. — О, а почему бы тебе тогда просто не занять весь шкаф вместо трёх четвертей? Максу, пожалуй, не стоит жаловаться, ведь Шарль взял за правило покупать в основном одежду, которую будут носить они оба, а это теперь почти весь гардероб Шарля, за исключением вещей Ferrari. Так что на самом деле три четверти шкафа — это одежда Шарля и Макса. Не его вина, что Шарль отказывается носить что-либо из вещей Макса, кроме одной-двух мерч-худи, которые считает достаточно красивыми, а когда он совсем не смотрит, то иногда по ошибке может надеть худи Red Bull и будет слишком ленив, чтобы переодеться. — Значит, я могу выбросить всю твою одежду? — говорит Шарль, звуча чересчур надеющимся для спокойствия Макса. — Я такого не говорил. Шарль фыркает с лёгким разочарованием и швыряет в него пару носков, за которыми мгновенно следуют брюки, которые он хочет, чтобы Макс надел. Макс стонет и закатывает глаза, хотя Шарль не видит его, пока тот, не глядя, застёгивает свои собственные брюки, всё ещё просматривая вешалки с рубашками. Но он надевает их, ловя туфли, которые Шарль перебрасывает ему, прежде чем наконец находит ту тёмно-оранжевую рубашку, которую искал, и издаёт победное «ага», а затем поворачивается к Максу. — Иди сюда, это определённо твой цвет, он даже голландский. Макс закатывает глаза и встаёт, позволяя Шарлю надеть на него рубашку. Он позволяет Шарлю застегнуть её, осматривая его немного как художник, проверяющий пропорции, прежде чем решить, сколько пуговиц оставить расстёгнутыми и заправить ли её или оставить навыпуск. Макс голосует за то, чтобы заправить, потому что Шарль делает это за него, подворачивая край рубашки за пояс брюк Макса и подтягивая то тут, то там, пока не смотрит на Макса и не объявляет: — Вот. Tu es si jolie aujourd'hui. Tes yeux brillent quand tu portes cette couleur. Макс слегка розовеет, но он просто позволяет Шарлю со счастливой улыбкой поцеловать его в скулу и даже не отталкивает его за то, что тот потешается над его румянцем, он лишь слегка хмурится. Шарль просто смеётся, совершенно не смущаясь, и поворачивается, чтобы закончить одеваться сам. Максу слишком лень затевать пустой спор, и вместо этого он направляется в ванную, чтобы проверить, нужно ли ему причесаться. С волосами всё в порядке, а вот шея — просто катастрофа. Макс корчит рожу в зеркале и тычет пальцем в один из синяков — одного из нескольких, которые Шарль счёл нужным вчера оставить на шее и горле Макса. К сожалению, у них действительно нет времени, чтобы Макс смущался или возбуждался из-за этого, поэтому он решает просто перестать смотреть в зеркало и вместо этого кричит в спальню, где Шарль всё ещё возится: — Шарль. Раньше он никогда не позволял своим случайным партнёрам или другим возлюбленным оставлять засосы — вечно одни проблемы, лишние вопросы. Но Максу, на самом деле, нравятся следы, когда они от зубов Шарля, и, кроме того, их всегда можно прикрыть, если нужно. — Да? — отзывается Шарль. — Иди исправляй свой беспорядок. Шарль снова появляется в ванной. — Какой беспорядок? — Вот этот, — говорит Макс, указывая на свою шею. Макс отказывается делать это сам, потому что это вина Шарля, да и Шарль в любом случае лучше справляется с этим — отчасти потому, что за свою жизнь ему приходилось скрывать больше засосов, чем Максу, учитывая, что он шлюха, а Макс не утруждался изучением этого искусства, поскольку Шарль всегда сделает это за него в любом случае. — Что? — говорит Шарль, звуча немного печально, даже когда он машинально берёт какой-то гель или крем и наносит немного на волосы Макса, взъерошивая их именно так, как хочет, чтобы они лежали. — Но они такие красивые. — Прости, но это ты меня покусал, ты и исправляй, — говорит Макс, позволяя Шарлю возиться с его волосами. Они и правда красивые, но недостаточно, чтобы Макс вышел с ними на люди и выглядел так, будто его искусали. Ещё и с последствиями разбираться потом. Им, наверное, стоит просто сделать официальное заявление об их отношениях, а затем сказать всем, чтобы отстали, но они постоянно откладывают это, да и вряд ли это положит конец всем вопросам и теориям, а это кажется таким утомительным. — Кроме того, боюсь, медиа-команды могут не согласиться с твоим вкусом. Мне надоело говорить им, чтобы шли к чёрту, а ты же знаешь, что Сильвия снова объявится в твоей почте. Шарль корчит гримасу. Он немного побаивается главы по связям с общественностью, настолько, что просто сдаётся со вздохом и подталкивает Макса, чтобы тот запрыгнул на столешницу, пока сам тянется через его плечо к шкафчику в ванной. — Сильвия не ценит, какую прекрасную медийную личность я имею, — ворчит Шарль, встраиваясь между бёдер Макса и хмурясь от концентрации, пока наносит праймер на его шею и точечно накладывает корректор. — Я так облегчаю ей работу. — Ты? О да, каким же ты образцовым маленьким гонщиком был пару недель назад, что ты сказал? «Нет, спасибо, я скажу то, что хочу», а потом взял и одним махом опозорил имя Ferrari, сделав за нас всю работу. — Ты драматизируешь, это не была клевета, — невинно говорит Шарль, нанося пудру на горло Макса. — Мхм, — мычит Макс. — Это было оправданно, я заслуживал лучшего, — защищается Шарль, смешивая тональный крем и консилер под оттенок кожи Макса и отворачивая его челюсть, чтобы нанести смесь на следы своих зубов. — Да, конечно, но это не главное. Ты притворяешься таким послушным мальчиком для Instagram от Ferrari, хотя на самом деле ты такой же медиа-террор, как и я, просто ты симпатичнее, поэтому люди не замечают. — Я не симпатичнее, и кстати, мы что, забыли, что это из-за тебя мы все получили нагоняй на брифинге за мат на радио? И я никогда не говорил о яйцах своей матери в прямом эфире. — Это был один раз. И это были гипотетические яйца, я делал аргумент. — Как скажешь, chéri, — просто говорит Шарль и заканчивает пудрой и фиксирующим спреем, прежде чем поцеловать Макса в щёку. — Ты был хуже несколько лет назад, наверное. Макс определённо был хуже, но сейчас ему действительно всё равно, на то, чтобы быть медиа-террором чаще, чем раз в месяц. Он не слишком беспокоится об этом, вполне счастлив, что немного отвлекается, пока Шарль откладывает косметику и осыпает его щёку, затем нос, губы и скулу ещё поцелуями. — М-м, — рассеянно мычит Макс. Шарль улыбается, прижавшись губами к его коже, и ведёт поцелуи вдоль челюсти Макса к его уху. — Ты правда думаешь, что это хорошая идея? — рассеянно говорит Макс, пока Шарль целует его ниже уха, потому что они уже почти опаздывают, а у Шарля есть талант отвлекать их обоих этими своими поцелуями в шею, и если он продолжит, они вообще не поедут на теннис, а Макс не признается, но он хочет посмотреть матч. Шарль на мгновение молчит, продолжая целовать шею Макса, затем спускается наполовину, останавливается и с некоторым напряжением соглашается: — М-м, может быть, ты и прав. — Прав? — переспрашивает Макс, открывая глаза и немного озадаченно, потому что это почти никогда не срабатывает. Выражение лица Шарля напрягается ещё на мгновение, а затем он сдаётся и строит жалобную гримасу, вытирая рот и выдавливая: — На вкус это просто отвратительно. Макс не может сдержаться, он чуть не падает со столешницы от смеха. — Не смейся надо мной, — стонет Шарль. — Ты сам хотел полизать фиксирующий спрей, — выдыхает Макс сквозь смех. — Разбирайся с последствиями. Макс, честно говоря, не имеет ни малейшего понятия, почему или с каких пор он вообще знает, что такое корректор и фиксирующий спрей. Но Макс не беспокоится об этом, потому что слишком сильно смеётся над Шарлем, который издаёт скорбный звук и плюёт в раковину, стаскивая Макса со столешницы за то, что тот над ним смеётся. Макс почти не жалуется на то, что его снова тащат на теннис. Он медленно потягивает два пальца насыщенного коричневого виски, который они держат в боксе, что семья Леклеров имеет при корте. Теперь он не может пить его, пока лёд не смешается хотя бы минут пять, и только потому, что Шарль всегда настаивает, что льду нужно «настояться», прежде чем его можно будет пить. Максу, возможно, это кажется, но он убеждён, что теперь действительно чувствует разницу во вкусе. Раньше Макс почти ничего не пил, кроме водки с Red Bull или того, что рекомендовал бармен, но в последнее время он случайно развил вкус к более изысканным вещам, вроде выдержанных вин, дорогих ликёров и виски, которому дают постоять со льдом перед тем, как выпить. Он также не знает, с каких пор пьёт алкоголь ради вкуса, а не чтобы как можно быстрее напиться. Шарль потягивает свой собственный бокал, болтая и обсуждая матч с Пьером справа от него на стремительном французском. Сейчас Макс понимает большую часть, не особенно скучая по тем временам, когда улавливал немногим больше, чем ласковые прозвища, ругательства и «tu es tellement stupide», потому что теперь он может поправлять Шарля, когда тот говорит какую-нибудь глупость, а Макс обожает поправлять людей. Он по-прежнему не хочет отвечать Шарлю по-французски, но сегодня он вполне доволен тем, чтобы просто слушать, не вставляя своих слов ни на одном языке, слишком сосредоточенный на матче, чтобы было что сказать, когда его не спрашивают напрямую, счастливо откинувшись головой на руку Шарля, обнимающую его кресло, и наблюдая, как мяч летает туда-сюда. Он лениво размышляет, когда же теннис перестал быть скучным и непонятным, и почему он вдруг знает, что такое двойная ошибка, и кому не всё равно, кто выиграет. Наверное, это как-то связано с бесконечной болтовнёй Шарля и полной неспособностью Макса когда-либо по-настоящему перестать его слушать. Как раз когда он снова об этом думает, Артур слева от Макса вскользь упоминает свою последнюю гонку, и Макс мгновенно втягивается в разговор о гонках. Он полностью забывает посмотреть первую половину матча, оживлённо жестикулируя, объясняя, как изменение механики рулевого управления может помочь Артуру на следующей трассе. Его жестикуляцию лишь время от времени сдерживает Шарль, машинально придерживающий его руки, прежде чем они случайно ударят его по лицу, ни на секунду не прерывая разговора с Пьером, пока просто не вкладывает свою руку в руку Макса, оставляя свободной для жестов только руку со стороны Артура, потому что ему совершенно всё равно, если его брата хоть немного ударит по лицу потоком ✨объяснений Макса ✨. Год назад Макс мог бы слегка обидеться и нарочно ударить Шарля по лицу за это, но сейчас ему даже всё равно, он просто продолжает говорить. Кроме того, ему очень нравится держать Шарля за руку. После матча Макс везёт их домой, ведя непринуждённую беседу о самых ярких моментах игры, пока его телефон не пищит, и Шарль автоматически поднимает его, чтобы просмотреть сообщения за него, давно став слишком уж повседневно делающим это без всякой просьбы. Макс никогда никому другому не позволял иметь пароль от своего телефона, не испытывая ни малейшего беспокойства о том, что они там увидят, но его действительно не волнует ничего, что может увидеть Шарль, кроме приложения Duolingo, потому что тот всё ещё регулярно балуется с ним, когда достаточно скучно, и заставляет Макса проходить слишком много уроков французского вперёд, чтобы тот мог угнаться. — Это Ландо. Вечеринка сегодня. Он снова хочет быть диджеем. — Диджеем? Снова? Разве не так он свернул себе нос в Амстердаме? — Кажется, он говорил, что это было уже после диджеинга. Или до. Или просто случайно совпало по несвязанным причинам, я не знаю. Хочешь пойти? Макс раньше обожал вечеринки, выпивку до двух ночи и открытие новых способов разочаровать медиа-команду. Но он уже как бы морально подготовился к спокойному вечеру дома, да и Шарль в любом случае планировал что-то посмотреть, и Макс, может, стареет или что-то в этом роде, но ему совсем не хочется сбивать режим сна без веской причины. — Я не против остаться дома. Это как-то слишком внезапно, и разве ты не говорил, что хочешь что-то посмотреть? — М-м, ладно, да, я скажу ему, что мы заняты, — бормочет Шарль, постукивая по телефону Макса. Макс также не знает, когда они стали старой скучной парой, которая предпочитает оставаться дома и смотреть фильмы, а не тусоваться, но он действительно не уверен, что возражает. Сегодня он предпочёл бы тихий вечер дома, чем засиживаться до трёх ночи и рыгать желчью всякий раз, когда просыпается. Шарль заканчивает писать и кладёт телефон обратно в центральную консоль между ними. — Это был «Неспящий в Сиэтле» или «Красотка», которые ты сказал, что никогда не смотрел? Макс слишком занят вопросами о том, что это вообще такое, и закатыванием глаз на возмущённый вздох Шарля, чтобы слишком беспокоиться о том, что стареет и становится скучным. Когда они приезжают домой, Макс бросает ключи от машины в чашу на новом комоде у двери, который Макс позволил Шарлю купить некоторое время назад, чтобы хранить все собачьи игрушки, покупку которых Макс постоянно пытается предотвратить. Он подхватывает возбуждённого маленького Лео, чтобы поприветствовать его поцелуем и велеть успокоиться нахрен, прежде чем швырнуть его в объятия Шарля, позволяя тому сюсюкаться с собакой, пока Макс кормит кошек их недавно увеличенной дневной нормой в два лакомства — по настоянию Шарля, что они это заслужили. Макс не помнит, когда он перестал спорить об этом и пришёл к дружескому компромиссу между своим мнением, что они едва ли заслуживают и одного лакомства, и непреклонным настаиванием Шарля, что они на самом деле заслуживают все лакомства этого мира. Теперь это уютная рутина: как они заботятся о питомцах, как Макс готовит им что-нибудь выпить, а Шарль проверяет их план питания, чтобы приготовить поздний ланч, и они едят под непринуждённый спор о том о сём, который длится вплоть до того момента, когда они закончили ополаскивать посуду и загружать её в посудомойку. После Шарль отвечает на несколько сообщений и писем, Макс выполняет свою тренировку на тренажёрной террасе, а питомцы не делают ничего полезного вообще. Он снова пускает Шарля в душ с собой после тренировки, несмотря на то, что должен бы сказать ему «нет», потому что Шарлю совершенно не нужно там быть, но желание Макса, чтобы Шарль находился в его пространстве, побеждает. Снова. Шарль слишком счастлив из-за этого, но Макс даже не выгоняет его из душа за этот его самодовольный вид, а вместо этого целует его в это глупое лицо. Он одевается в удобные шорты и лениво ищет что-нибудь, что пахнет Шарлем. Шарль вчера носил худи от Brunello Cucinelli, а до того — свитер от Loro Piana, и Макс даже не знает, с каких пор он избалован настолько, что имеет роскошь раздумывать о плюсах и минусах того, какая вещь мягче и какая больше пахнет Шарлем. Раньше Макс носил в основном спортивную одежду, но сейчас он чувствует разницу между качественной тканью и футболкой, найденной в первом попавшемся магазине. Он не знает, с каких пор стал привередничать в одежде. Макс практически уверен, что все его старые футболки постепенно исчезают, так же как и его скинни-джинсы, но ему на самом деле не так уж и важно. У Шарля достаточно одежды на двоих, а благотворительным магазинам, наверное, скинни-джинсы нужнее, чем Максу. Макс выбирает свитер — он мягче. Да, от него пахнет Шарлем чуть слабее, чем от худи, но это не проблема. В конце концов, сам Шарль всегда где-то рядом, вторгается в его личное пространство так часто, что недостатка в его запахе Макс не испытывает никогда. К тому времени, когда Макс заканчивает со всем, что собирался сделать сегодня, на улице уже темнеет, и Шарль решает, какой фильм они будут смотреть, и тащит Макса в ванную, чтобы сделать с ним ритуал ухода за кожей, прежде чем они устроятся на диване.

***

Только когда Макс уже около часа смотрит ромком в этот совершенно ничем не примечательный, ленивый вечер среды, с волосами, убранными назад одной из бандан Шарля, и каким-то зелёным веществом, размазанным по всему лицу, мозг Макса вдруг пронзает мысль, потому что, погоди-ка, чёрт возьми, Макс же даже не верит в уход за кожей. И, погоди-ка, с каких это пор Макс вообще смотрит ромкомы? С каких это пор Макс делает что-либо из этого без малейшего намёка на протест? Макс раньше смотрел только гонки и футбол, изредка — исторические или географические документалки, а теперь он случайно получает удовольствие от «Красотки». Раньше он считал французский сложным и глупым языком, а сейчас у него нет проблем даже с произношением «boulangerie», и он понимает, насколько приторно-слащавые вещи говорит Шарль, но всё равно позволяет тому называть его красивыми словами по-французски. Раньше он носил только скинни-джинсы и майки Red Bull, а сейчас он даже не помнит, когда в последний раз надевал что-то с логотипом Red Bull дома или с каких пор у него больше трёх пар обуви и он вообще знает, что такое Loro Piana. Раньше он использовал шампунь «два в одном» и умывался водой, а в редких случаях, когда чувствовал необходимость, просто использовал гель для душа. Он понятия не имеет, как позволил Шарлю выделить для него целую секцию в ванной, полную средств для кожи и волос, специально для того, чтобы Шарль использовал их на Максе. И кстати, очень, очень давно Макс искренне считал, что ненавидит Шарля. А теперь Макс сидит здесь с масками на лице и смотрит с ним ромкомы вместо того, чтобы пить и тусоваться, носит его свитер за тысячу евро вместо своей майки Red Bull — и ему это нравится. Макс смотрит на Шарля немного ошеломлённый и слегка напуганный. Шарль слишком занят, сосредоточившись на Джулии Робертс, сидящей на рояле, чтобы заметить это. Сасси развалилась у него на коленях, мурлыча, пока он машинально гладит её от головы до хвоста, а затем повторяет снова. Два года назад Сасси Ферстаппен не позволяла никому, кроме Макса, прикасаться к себе, да и то лишь на пару минут, прежде чем решала, что с неё хватит. Сейчас она лежит на коленях Шарля уже почти полчаса. И Макс внезапно чувствует себя немного как Сасси. Он не понимает, как это произошло, но каким-то образом позволил себе стать абсолютно и полностью одомашненным. Прямо как чёртова кошка. Шарль всегда так делает: начинает делать что-то так медленно, так мягко и плавно втягивает Макса в это, что тот даже не осознаёт, что происходит, пока Макс не оказывается по уши в его очередной затее и уже слишком поздно что-либо менять. Именно так он впервые и влюбился в Шарля. Он просто продолжает это делать. Макс не уверен, понимает ли Шарль вообще, что творит. Как раз когда Макс об этом думает, таймер, который Шарль поставил для маски, срабатывает, и тот вздрагивает, возвращаясь в реальность: — О, эй, давай, пора смывать. И я купил новый крем, чтобы попробовать на твоей коже. Макс искренне собирается сказать Шарлю, чтобы тот пошёл нахрен со своим кремом, потому что Макс не из тех парней, у которых есть кремы, или которые смотрят ромкомы, или носят дизайнерские худи, и он даже не верит в уход за кожей. Но затем он соображает, что Шарль, наверное, усадит его на столешницу в ванной и смоет это одним из нелепо мягких полотенец, специально предназначенных для ухода за кожей, и будет намыливать тот крем на лицо Макса так нежно своими ловкими пальцами, и, наверное, поцелует его в нос и скажет, что он красивый. И, честно говоря, это звучит не так уж и плохо… — Уф. Ладно, — ворчливо бурчит Макс. Шарль совершенно не обеспокоен ни одной из жалких раздражённых притворств Макса. Наверное, потому что прекрасно знает, что на самом деле Макс уже ест у него с руки и никогда его не оставит. Ему стоит действительно начать планировать то предложение, прежде чем Шарль найдёт кольцо, которое Макс спрятал в одной из своих старых кроссовок, в следующий раз, когда будет выкидывать ещё больше одежды Макса.