Одна ошибка и два имени

      «В его глазах отражалась не только страсть — но и знание, которое могло убить её доверие.»

***

Ноябрь. Последний день, и всё в нём напоминало мне о потере. Мама. Бабушка. Две женщины, которые держали мой мир, и одна дата, которая его разрушила. Я ненавидела этот день — за его точность. Три года назад в такое же утро я стояла здесь, под дождём, с тем же запахом сырой земли и холодного металла, с тем же странным ощущением, будто сердце сжалось до размера камня. Я шла по узкой дорожке, осторожно ступая между плитами. В руках — белые розы. Мама всегда говорила, что белый — не цвет смерти, а цвет покоя. Я так и не научилась верить в это. Для меня белый был холодом. И пустотой. Я опустилась на колени перед холодной плитой, положила цветы. Капли дождя сливались со слезами, и я даже не пыталась понять, где одно заканчивается, а другое начинается. — Простите… — прошептала я, едва слышно. — Я стараюсь, правда… Просто иногда не хватает вас обеих. Я сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладони. Но боли было мало. — Вы бы не узнали меня сейчас, — продолжила я, едва слышно. — Я стала жёстче. Закрыла сердце для любви, для тепла. Я уже не улыбаюсь так, как на том фото с вами. Да, я по-прежнему «солнышко» для всех, кто нуждается в свете. Но когда остаюсь наедине с собой — холодная и недоступная «луна». Провела пальцами по мокрому камню. Холод обжёг кожу, и этот холод был честнее любых слов. — Но я жива, — сказала я тихо, упрямо. — Назло ноябрю. Назло всему. Закрыла глаза, вдохнула. Воздух был тяжёлым, пах мокрой землёй и железом. И вдруг — что-то изменилось. Едва ощутимо. Словно воздух стал плотнее, тише. Я не услышала шагов — просто почувствовала. Присутствие. Чужое. Тёплое. Плечо будто поймало дыхание — спокойное, ровное. И запах. Древесные ноты. Сандал. Едва уловимый, но узнаваемый. Так пахло спокойствие. Так пах он. Я не обернулась. Тело само знало, кто стоит за спиной. Лёгкое прикосновение — ладонь на плече. Тёплая, уверенная, осторожная. И внутри что-то хрустнуло. Не страх. Не злость. Что-то глубже — усталость, которая наконец позволила себе быть слабой. Я развернулась. На секунду посмотрела в глаза. Шагнула ближе и прижалась к его груди. Ткань пальто была холодной, но под ней — тепло. Настоящее. Я заплакала. Беззвучно. Без стыда. Слёзы сами нашли дорогу. Он замер. Сначала — от неожиданности, что та, которая всегда держала дистанцию, вдруг рухнула в его руки. На секунду он подумал, что, может, я кого-то ждала и перепутала. Но потом — просто понял. Так и должно быть. Он не сказал ни слова. Только обнял одной рукой. Осторожно, словно боялся разрушить. Ладонь легла мне на спину, двигаясь медленно, размеренно. Словно стирая боль. И впервые за долгое время я позволила себе не быть сильной. Просто стоять. Просто дышать. Просто быть рядом с тем, кто пришёл — не вовремя, случайно, но правильно. — Тише-тише… — только и сказал он. — Не нужно. Всё хорошо. Я выдохнула в его грудь, слова сорвались сами: — Нет… не хорошо. Я… ненавижу этот день. Он забрал их. И ничего не оставил. — Я знаю, — ответил он тихо. — Потери — единственное, что со временем не становится легче. Просто учишься с ними жить. Я подняла глаза. Он тоже держал розы. Тоже белые. Я не сразу смогла заговорить. — Вы… тоже пришли сюда не случайно? Амен кивнул. — Сегодня у моей матери был бы день рождения. — Он сделал паузу, и в этой паузе была тяжесть, которую не нужно было объяснять. — Она любила отмечать большой компанией, чтобы было шумно и весело, но уже второй её день рождения проходит здесь, только со мной. Он поставил цветы рядом с моими. — Зайду к ней позже. Не знаю почему, решил, что сейчас мне нужно быть здесь. Может быть, потому что вы тоже часть этого дня? — Я? — я чуть усмехнулась сквозь мокрые ресницы. — Грустная часть чужого календаря? — Живая, — произнёс он спокойно. — Это важнее, чем кажется. Я смотрела на его руки, на то, как они задержались у камня, будто он и правда понимал, что значит потерять слишком много, чтобы остаться прежним. — Простите, — выдохнула я, — что вот так… без спроса. Просто… вы стояли рядом, и вдруг стало можно. Можно не держать себя. — Не нужно извиняться, Эва, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Иногда кто-то должен просто стоять рядом, пока ты вспоминаешь. Я закрыла глаза. Слёзы всё ещё были. Но уже не те — не рвущие, не острые. Просто тёплые. Живые. — Вы промокли, — произнёс он спустя секунду, как будто нарочно отвёл разговор. — Да, немного, но у меня есть зонт, не страшно, — с улыбкой ответила я. — Я подвезу вас домой, — сказал он тихо. — Не нужно быть солнышком рядом со всеми. Можете немного побыть тихой луной рядом со мной. Я отвела взгляд. Он слышал, что я говорила на коленях перед могилкой. — А как же ваша мама? Давайте вместе сходим к ней? — спросила я, почти шепотом. — Не стоит. Я отвезу вас, а потом вернусь. Не хочу, чтобы вы замерзли. Не зря же я вас тут встретил. Я посмотрела на него — и впервые почувствовала, что этот человек не просто холодный и опасный. Он тоже из тех, кто давно несёт чужие могилы внутри. Просто делает это молча.

***

Машина мягко вырулила с парковки у кладбища. Дождь не стихал — капли, будто рваная музыка, барабанили по лобовому стеклу. В салоне было тепло, но от этого холод внутри ощущался ещё острее. Амен вёл спокойно, почти беззвучно. Мы молчали. До тех пор, пока он не спросил: — Что случилось с вашими родными? Я знала, что этот вопрос однажды прозвучит. Просто надеялась — не сегодня. Не от него. — Это было… — я вздохнула, глядя в окно, где город плыл размытым акварельным пятном. — Три года назад. Тридцатое ноября. Тогда я поссорилась с человеком, которого считала близким. Глупо, по-детски. Выключила телефон, не хотела ни с кем говорить. Мама звонила, бабушка тоже. А я была недоступна. Они переживали. Решили приехать ко мне сами. Голос дрогнул, но я продолжила: — По дороге в них врезалась женщина. Пьяная. Лоб в лоб. Её вытащили. Им… — я сглотнула. — Им не успели помочь. Молчание. Снаружи — только дождь и редкие вспышки фар. Внутри — звенящая тишина, будто даже мотор затаил дыхание. — Я всё ещё… — я усмехнулась без тени улыбки. — Не могу простить себе. Если бы я ответила. Хоть раз. Они бы остались живы. Пальцы дрожали. Я сжала их на коленях, чувствуя, как под кожей пульсирует боль, старая, застывшая. — Вот почему я ненавижу ноябрь. Он забрал всё. И каждый год приходит, чтобы напомнить. Долгая пауза. Я ожидала привычного: «мне жаль». Вежливого, ровного, безопасного. Но когда Амен заговорил — в его голосе было что-то другое. Не жалость. Что-то темнее. — Вы не виноваты, — произнёс он слишком тихо. И слишком быстро. Словно спешил сказать это, пока сам не передумал. — Судьба… всегда находит тех, кого хочет забрать. Я повернулась к нему. На лице — привычная маска. Но под ней мелькнуло что-то неуловимое. Взгляд стал жёстче, движение рук — чуть напряжённее. Он отвёл глаза. — Всё равно, — сказала я глухо. — Иногда легче поверить, что это моя вина. Тогда хоть есть на кого злиться. — Гнев проще, чем пустота, — ответил он. Так сказал бы человек, который знает, что это значит. Как будто он тоже в тот день кого-то потерял. Или сделал вид, что потерял. Я попыталась уловить в его лице хоть что-то, но там снова — сталь. Ровная, холодная, безупречная. Словно разговор никогда не случался. — Как себя чувствует Дэмиан? — спросила я, чтобы вернуть в воздух хоть каплю нейтральности. Он чуть повернул голову, взгляд — короткий, внимательный, слишком пристальный. — А вы интересуетесь как преподаватель… или… — он не договорил. Молчание растянулось. Я вскинула глаза, и, кажется, если бы взгляд мог резать, он бы ощутил это. — Умеете вы всё испортить, мистер Холден, — произнесла я спокойно, но голос дрожал не от злости, а от усталости. — Только мне показалось, что вы человек, а не каменная статуя, говорящая правильные слова. Он не ответил. Только чуть крепче сжал руль. И в профиль его лицо снова стало идеальным — чужим, острым, будто всё, что было у кладбища, было просто сбоем в системе. Дождь усилился. Я отвернулась к окну. К дому мы подъехали в тишине. Когда машина замерла у тротуара, я уже тянулась к ручке, но Амен опередил — выключил двигатель, вышел и обошёл машину. Открыл дверцу. Всё по правилам. Всё под контролем. Воздух был влажным, прохладным, с запахом мокрой земли. Мы стояли рядом — слишком близко, чтобы не чувствовать дыхания друг друга. На секунду всё повторилось. Дом. Дождь. Он — слишком близко. И сердце, которое вдруг вспомнило то, что я пыталась забыть: его поцелуй, тот момент, где всё стало другим. Щёки вспыхнули, будто от ветра. — Уже лучше, — сказал он. Я моргнула, не сразу поняв. — Простите… что? Он чуть наклонил голову, уголки губ дрогнули. — Дэмиану уже лучше, — произнёс спокойно, будто ничего не произошло. — У него непереносимость алкоголя. Перепил, потерял сознание. Спасибо, что вызвали скорую… и позвонили мне. — Я поступила так, как поступил бы любой человек, мистер Холден. — Не уверен, — сказал он тихо. — Большинство предпочло бы просто закрыть дверь. От его слов по коже прошёл холодок — не от ветра, а от того, как он это сказал. — Зачем он пришёл тогда к вам? — спросил он после короткой паузы. — Вы правда думаете, я знаю? — отрезала я. — Может, спросите у него. Он чуть кивнул. И уже, казалось, собирался уйти. Но вдруг: — Может, пригласите меня на кофе? Я вскинула брови. — Вы серьёзно? — Абсолютно, — спокойно. — Вечер холодный. А у вас, уверен, есть чем согреться. Я сжала губы, чтобы не выдать реакцию. В голове вспыхнула ироничная мысль: Холдены совсем ахренели. Сначала сын, теперь отец. Они будто дежурят у моей двери. — У меня только чай. Зелёный, — сказала я наконец. — И только если вы пообещаете не превращать разговор в допрос. Он чуть улыбнулся: — Не обещаю. — Тогда, возможно, вам стоит поехать домой, мистер Холден, погреться там, — ответила я с лёгкой усмешкой и поднялась по ступенькам. Когда обернулась — он всё ещё стоял под дождём. Спокойный. Несмущённый. Словно дождь был ему привычнее, чем солнце. — Ладно, — сказала я, чуть выдохнув. — Должна же я вас отблагодарить за то, что не дали мне промокнуть и простудиться. Проходите. Он не ответил — просто коротко кивнул.

***

Амен

Когда она открыла дверь, из квартиры вырвался порыв тёплого воздуха — с запахом жасмина, ванили и чего-то ещё, более земного. Старые книги. Кожа. Запах ударил в виски — знакомый, слишком. Я вспомнил его на Дэмиане, в то утро, когда он пришел с ночевки. Тогда не понял, почему он был таким… родным. Теперь понял. Эва прошла внутрь, а я остановился на пороге, окинул взглядом комнату. Небольшая, но уютная. Пространство, в котором живут, а не просто спят. Полки с книгами, лампа у окна, аккуратно сложенный плед — и рамка. Три женщины. Мать, бабушка и она. Смеются, прищурившись от солнца. Я подошёл ближе. — Так вот о какой фотографии вы говорили там, у плиты, — произнёс я. Голос прозвучал тише, чем хотел. — Очень тёплый кадр. Вы и вправду светитесь, как солнышко.  Я повернулся.  — Простите, что стал свидетелем вашего… разговора с ними. Не собирался подслушивать. Она стояла, прислонившись к косяку. — Иногда легче, когда кто-то слышит, — сказала она спокойно. — Даже если он не должен. Я кивнул. Не нашёл, что ответить. Она сделала шаг ближе, протянула руку: — Давайте, я возьму. Вы всё ещё мокрый. Я расстегнул пальто. Её пальцы едва коснулись ткани, но этого хватило — воздух между нами стал плотнее. Она повесила пальто, и я впервые за долгое время почувствовал себя… спокойно. Просто человек, не фигура. — Спасибо, — сказал я. Она прошла на кухню, и я остался у окна. Дождь стекал по стеклу длинными нитями. В отражении — моё лицо. Уставшее. Слишком многое за плечами. — Чай? — спросила она, не оборачиваясь. — Зелёный, как обещали. Она кивнула, и чайник зашипел. Я наблюдал за ней: быстрые, точные движения, но с лёгкой небрежностью, как у людей, которые умеют быть настоящими. — Уютно у вас, — сказал я, когда чайник закипел. — Здесь можно дышать.  — А вы думали, я живу в пещере с каменной стеной и видом на бурю? — бросила она через плечо.  Я позволил себе лёгкую улыбку.  — Нет. Я просто не ожидал, что свет у вас будет таким… тёплым.  Она поставила передо мной чашку.  — Это потому, что вы привыкли к холодному свету.  Я поднёс чашку к губам и посмотрел на Эву. Её волосы всё ещё чуть влажные, тёмные, густые. Глаза — зелёные, но не из тех, что можно описать одним словом. В них было движение. Глубина. Свет.  — У вас необычный цвет, — сказал я. — Зелёный, но ближе к малахиту. Когда вы молчите — кажется, в них тихо. А когда говорите… они становятся живыми.  Она чуть приподняла уголок губ.  — Опасное наблюдение, мистер Холден. Так и до флирта недалеко.   Я отвёл взгляд. — А если уже поздно? Она на миг замерла. — Тогда не делайте вид, что это просто вежливость, — ответила тихо. Мы оба замолчали. Слышно было только, как дождь барабанит по стеклу. — Иногда вы слишком серьёзны, — сказала она, глядя в чашку. — Как будто боитесь позволить себе просто быть. — А вы иногда слишком открыты, — сказал я. — Как будто не боитесь вовсе. — Это не так. — Она улыбнулась, но глаза вдруг потускнели. — Я просто устала бояться. Я смотрел на неё, и мне захотелось подойти. Просто обнять. Без намерений, без продолжения. Но я не сделал ни шага. — Всё равно, — тихо сказал я. — Вам идёт этот запах. — Какой? — Тот, что делает воздух… тёплым. Она улыбнулась краем губ, опустив взгляд. Я поставил чашку.  Фарфор стукнулся о дерево — глухо, резко, будто точка в споре, которого ещё не было. Эва подняла взгляд, зелёные глаза — настороженные, но не испуганные. Она никогда не отводит глаза первой. — Вы ведь не всё рассказали, — произнёс я, стараясь держать голос ровным. Низкий, почти приглушённый. — Между вами и Дэмианом… насколько близкие отношения? Она вздрогнула — не от страха, от возмущения. — Осторожнее, мистер Холден. Не в моей манере обсуждать личное, тем более с вами. Ваш вопрос звучит как обвинение. Я прищурился. Моя резкость обычно заставляет людей прогибаться. Но не её. — Я отец. И имею право знать. — Ах, отец, — её голос стал холоднее, — отец должен чаще бывать рядом со своим сыном, чтобы знать, с кем и чем он живёт. А не устраивать допрос его учителю. Она перешла грань. Я встал, не замечая, как в комнате меняется воздух. Движение вышло инстинктивным — шаг, ещё один, и вот я уже рядом.  Она подняла подбородок, но я видел, как дыхание сбилось. — Опять поцелуете? — бросила она с вызовом. — Какая-то странная у вас реакция на тех, кто вас злит. Всех целуете? Смелость. Глупая, обжигающая. Я наклонился ниже, ближе — чтобы почувствовать, как она дергается под моим присутствием. Мои руки легли на стол по обе стороны от её бёдер — не касаясь, но окружая. — А вы, похоже, хотите, чтобы я повторил, мисс Кастро, — сказал я тихо, чувствуя, как её взгляд скользит вниз, к моим губам. — Вы только что облизали нижнюю губу, когда сказали это. И отвели глаза. Она попыталась оттолкнуть меня, но ладони лишь скользнули по ткани моего пиджака. Её прикосновение — слишком живое. Моё дыхание сбилось на долю секунды. — Вы слишком строгая, — вырвалось у меня. — Слишком пытаетесь держать себя в руках. — Я учитель, — её голос дрогнул. — А вы… холодный и не живой, как камень. — Не правда, — я взял её руку, прижал к своей груди. Сердце билось неровно. — Почувствуйте. Тепло. И ритм. Он появляется только рядом с вами. Она вырвала руку, будто я обжёг. — Перестаньте нести чушь. Я не понимаю ваших игр. Что вам, Холденам, от меня нужно? Я смотрел на неё. Долго. Слишком долго. В её голосе — обвинение, но в глазах — тревога. И что-то ещё. Я выдохнул, чувствуя, как привычная сталь в груди становится чем-то мягким, опасным. — Сам не знаю, — признался я. — Но знаю, что должен быть рядом. Тишина дрогнула. И тут на столе завибрировал мой телефон — пронзительно, настойчиво, как будто кто-то напомнил, что между нами не должно быть ничего. Я ответил, коротко, без эмоций. Несколько сухих фраз — и тишина снова стала густой, как перед грозой. Вернув телефон на стол, я посмотрел на неё. Холод, с которым я вошёл, растворился — остался только внимательный, слишком личный взгляд. — Я поеду, — произнёс я, едва кивнув в сторону двери. Эва тяжело выдохнула. Плечи опустились, как будто вместе с моим уходом — уходило и напряжение, державшее её всё это время.  Она подошла к вешалке, сняла моё пальто. Ткань была ещё влажной после дождя, тяжёлой, как мои мысли. Она протянула его мне — жест вежливый, формальный. Точка. Но я не взял сразу. Посмотрел на неё. На изгиб запястья, на тонкие пальцы, на то, как она не смотрит в глаза — будто боится не меня, а себя рядом со мной. — Что бы вы хотели сейчас больше всего на свете, мисс Кастро? — спросил я. Она вскинула бровь. — Что за глупый вопрос? — Тем не менее, ответьте. — Чтобы вы ушли и больше не заявлялись ко мне, — резко. Без улыбки. — Такой ответ вас устроит? — Не могу этого обещать, — сказал я. И правда — не мог. Она закатила глаза, но уголок её губ дрогнул. — Тогда… — выдохнула тихо. — Огромный вафельный торт, как в детстве. И плед. Сесть перед телевизором, есть, и чтобы всё это не отложилось в бока. Я не удержал короткого смешка — тихого, непроизвольного. Слишком живого для меня. — Скромные мечты. — Пауза. — И, поверьте, вам не грозит лишний вес. — А вы? — она подняла взгляд. — Чего хотите вы? Я взял пальто, но не надел. Держал его в руках, словно искал повод не уходить. Смотрел на неё — на эти глаза цвета малахита, в которых всегда что-то движется: страх, любопытство, жизнь. — Наверное, — сказал я тихо, — вернуться в тот вечер, когда поцеловал вас. Она напряглась. — Чтобы не делать этого? Я покачал головой. Медленно, окончательно. — Нет. Чтобы повторить. Между нами повисла тишина — плотная, невыносимая. Потом я резко набросил пальто на плечи. В одно движение вернул себе броню. — Хорошего дня, мисс Кастро. Я вышел, не оборачиваясь. Но, спускаясь по лестнице, чувствовал на ладонях её тепло. Оно не уходило. Даже дождь не смог стереть его с моей кожи. Я захлопнул дверцу «Мерседеса», резкий щелчок разрезал тишину промозглого ноябрьского утра. Слишком громко. Я должен был уехать молча, бесшумно, как тень. Но она выбила меня из колеи. Наговорил лишнего. Пальто, которое она мне вернула, всё ещё хранило её тепло. Я швырнул его на заднее сиденье и резко ударил по рулю. Она. Эва Кастро. Она ведет себя как ребёнок. Дерзит, фыркает, закатывает глаза. Три года траура не сделали её сильной, они сделали её острой. А я, чёрт возьми, стою там и улыбаюсь, когда она называет меня камнем. Когда она говорит о торте и пледе, я думаю только о том, как бы схватить её и... повторить. Мой контроль трещит по швам. Но не это главное. Не её дерзость и не моё идиотское, животное желание. Главное — это знание, которое застряло у меня в груди, тяжелее любого камня. Я знаю, кто стал причиной гибели её родных. Моя бывшая жена. Это она. Три года назад. Тридцатое ноября. В день рождения моей матери, который мы отмечали большой веселой компанией.  Мы поссорились, и это была ссора на грани разрушения всего. Она, пьяная и злостная, села за руль, не думая о последствиях. Врезалась в ту машину. В ту, где были две женщины. Обе — насмерть. А ей — ни царапины. И я. Я был виноват. Потому что она осталась безнаказанной. Я использовал все свои связи, всех юристов. Очистил её от всего — от тюрьмы, от общественного порицания, от любой ответственности.  И после всего этого я приходил туда, к этим проклятым могильным плитам. Мне было плохо. Не просто плохо. Я не мог простить её. Но ещё сильнее — я не мог простить себя. Я развёлся с ней. Выгнал, сказал, чтобы она даже не приближалась к Дэмиану, что ему не нужна такая мать. А моя мать… Она видела всё. Видела мои мучения, моё тихое безумие, когда я пытался держать всё под контролем, и крах нашей семьи. Она не смогла пережить это. Она думала, что всё её вина — что в моей жизни столько боли, что мои ошибки — её ответственность.  Через полгода после развода её не стало. Остановка сердца. Она просто сдалась. А в смерти матери — я винил отца. Это он выбрал, как и с кем я буду жить. Я не любил её. Хотя она была без ума от меня. Я не хотел, но он буквально заставил меня жениться. Хотя его самого женили на моей матери против его воли. И он пожелал своему сыну такую же судьбу.  После всего этого, я пытался найти их родных. Я искал. Два года искал. Но ничего не нашел, ни единого следа. Как будто их семьи просто не существовало.  Я искал не ту фамилию, как оказалось. А потом... потом она сама нашла меня. Она. Эва. Мой сын и его учительница. Я уже заходил к матери сегодня утром. Поставил цветы, проглотил свою боль. А эти розы... Белые розы я нес им. Двум женщинам, чьи жизни я сломал. И когда я увидел, что она стоит там, у тех самых надгробий, мне показалось, что я оглох. Я чуть не взревел. Почему так? Почему жизнь несправедлива, но так чертовски точна в своих ударах?  Она — единственная, кто остался. И она, ничего не подозревая, вплелась в мою жизнь. Конечно, я не мог сказать ей всю правду. «Сегодня у моей матери день рождения» — это была чистейшая правда, но единственная, сорвавшаяся с губ. Лёгкая, в сравнении с тем, что я на самом деле принёс на это кладбище. Если она узнает... она оттолкнёт меня. Сразу. Навсегда. А я так этого не хотел. Когда я стоял там, рядом с ней, с её жаром на своих руках, я понимал, что мне нужна эта лихорадка. Мне нужна эта боль, это наказание. Она — моё чистилище. И я не отпущу её.

***

Я приехал домой и сразу направился в кабинет. Кресло, камин, бокал. Наполнил его бурбоном — первый для успокоения нервов, второй — для ясности мыслей.  Эти раны, что оставила она, нужно было залить хотя бы алкоголем. Нужно было думать, что делать дальше. Единственный выход — признаться. Лучше сейчас, пока она может оттолкнуть меня, пока наша связь не стала фатальной. Лучше, чем если она проникнет в меня полностью, пустит себя по моим венам, и я не смогу без неё жить. Я запечатал себя от боли… но она нашла лазейку. До сих пор не понимаю, почему именно она. У меня было много женщин. Я любил только тела.  Их глаза, их волосы, запах — это никогда не значило для меня ничего. А тут… я попал. Не на крючок — под обвал. Короткий звонок прервал поток мыслей. Партнёр. Испанская делегация. Хотят видеть Эву Кастро на переговорах. Не удивительно. Она произвела фурор.  Впервые я столкнулся с таким специалистом — точность, грация в словах, в движениях. Улыбка, глаза. Она нравилась всем. И это бесило меня до животного рычания. Хотелось кричать на весь мир: она моя. Хотя пока нет. Надо было спросить. Не просто сможет ли она — а захочет ли. Это дало бы повод увидеть её снова. Дало бы рычаг. Не только её сердце должно биться быстрее рядом со мной. Её карьера тоже должна зависеть от меня. Я осушил бурбон и взял телефон. Звонить не стал — боялся, что она услышит моё опьянение. Голос должен быть деловым, безупречным. Сообщение ушло быстро: «Мисс Кастро, испанские партнёры хотят видеть только вас сегодня вечером на переговорах. Это уже почти банкет по случаю подписания крупного контракта. Вы — важное звено, без вас этого не было бы. Буду рад видеть вас в ресторане «Наследие». Машину отправлю за вами, если согласны.» Отбросил телефон на диван. Пять минут — вечность. Три точки бегали по экрану, медленно ползли, как допрос. Я представлял её: хмурится, думает каждое слово. Ответ пришёл короткий:

«Во сколько?»

Она не отказала. В голове проскочил короткий, нервный смешок. «21:30. Машина будет у вас.» И снова тишина.

«Я подумаю.»

Ах, вот как. Играет со мной. Пусть играет. Я тоже умею. Только победителем буду я. Время до вечера пролетело незаметно. Я осушил бутылку, параллельно разбираясь с несколькими рабочими вопросами по телефону с секретаршей. Спешка была напрасной. Я хотел бы сам забрать Эвтиду и отвезти её в ресторан. Провести её под дождем, открыть дверь, вдохнуть её запах, пока никто не видит. Но зачем-то пил. Пришлось отправить своего водителя и смириться. Сам я ровно в 21:30 уже сидел с делегацией. Наверное, было не очень культурным прийти на банкет, едва скрывая опьянение, но увы. Мне было всё равно. Да и не так уж много я выпил, чтобы потерять нить разговора, просто достаточно, чтобы немного притупить боль. Время тянулось. Без неё зал казался пустым. Испанцы с завидной регулярностью спрашивали:  «¿La señorita Castro llegará? Gran profesional.» (Мисс Кастро приедет? Она настоящий профессионал) — и меня это сводило с ума. Я оставил стул для неё рядом со мной. Ближе. Так, чтобы наши колени соприкоснулись. Двери открылись. Она вошла. В том самом платье, которое я отправил ей когда-то курьером. Чёрное, струящееся, подчёркивающее изгибы, но без крика. Идеально. Горло пересохло. Дыхание — задержалось. Всё вокруг растворилось. Какая она грациозная… ей не место в моём грязном мире. Подиум в Париже. Звезда. Не учитель, не бизнес. Я подскочил, чтобы первым встретить её, не дать никому шанс приблизиться. Перехватил её, проводил к столу, галантно пододвинув стул. Локоть рядом — почти касание. Делегация дружно поприветствовала её: — ¡Buenas noches! (Добрый вечер!) — Добрый вечер… — прошептал я себе, глядя только на неё. Официант бесшумно разливал шампанское по бокалам. Делегация сразу же переключила всё внимание на Эву. — Usted es brillante, señorita Castro. Su toque ha sido crucial. (Вы великолепны, мисс Кастро. Ваш вклад был решающим.) — говорили они, не скупясь на комплименты. Её грация, точность, интеллект вызывали восхищение. Эве было явно неудобно от такого внимания. На её щеках появился лёгкий румянец. Я не мог это вынести. Чтобы прервать поток чужого восхищения, который явно меня раздражал, я собственнически положил руку на спинку её стула. Не на плечо — именно на стул, создавая незримую, но ощутимую границу. Она слегка вздрогнула, но улыбнулась, продолжая кивать. Нам снова наливали шампанское. Эва покачала головой, прикрывая бокал ладонью: — Спасибо, больше не нужно. Испанцы не унимались: — ¡No, no! Un contrato tan grande debe celebrarse. Hay que beberlo, señorita. (Нет-нет! Такой контракт нужно как следует отпраздновать!) Я взял полный бокал и осушил его в один глоток, наслаждаясь её напряжением. Эва наклонилась ко мне, и я почувствовал её тёплое дыхание у уха. — От вас пахнет чем-то более спиртным, мистер Холден. Боюсь, вы смешиваете алкоголь… Это может плохо закончиться, — прошептала она, и в её голосе звучала настоящая тревога. Я едва сдержал улыбку. Эта забота, пусть и в форме нотации, была для меня лучшим комплиментом. — Вы опять играете в строгую учительницу, мисс Кастро? — ответил я тихо, чтобы слышала только она. — Мы же не на школьном выпускном. Я контролирую ситуацию. Я намеренно задержал взгляд, давая понять: контролирую всё — и алкоголь, и тебя. Она слегка отпрянула, но глаза выдавали недоверие. И это было прекрасно. Разговор о контракте утих, но синьор Гарсия, наклонившись к Эве, заговорил с новым восхищением. Эва замерла, улыбка сползла с лица, но она быстро собралась и перевела для меня: — Мистер Холден, они предлагают мне работать на них здесь, в Сиэтле, а в дальнейшем… предлагают забрать меня с собой в Испанию. Они говорят, что слышали, будто это моя вторая родина. Кровь прилила к лицу. Остатки алкогольной расслабленности испарились. Голос стал твёрдым: — Нет, — отрезал я, не думая о вежливости. — Передайте, что вы, мисс Кастро, работаете на меня. У вас долгосрочный контракт. И вы не сможете ответить на их предложение. Я не сдержался. Моя рука, лежавшая на спинке стула, перешла на её плечо. Пальцы легли крепко, собственнически — всем было понятно: она моя. Это не просьба. Это предупреждение. Эва посмотрела на меня широко раскрытыми глазами. «Ты не посмеешь!» — кричало в них молчание. — Переводите, — сказал я низко, усиливая нажим на её плечо. Она повернулась к делегации, но удивила меня: — Es un honor, caballeros. Un honor increíble. (Для меня огромная честь, господа, невероятная честь.) — начала она. — Pero no puedo aceptar la oferta. Mi sueño es trabajar con niños, y ya se ha hecho realidad. (Но я не могу принять предложение. Моя мечта — работать с детьми, и она уже осуществилась.) Она отказала им по своей причине, игнорируя моё вмешательство. Она доказала, что не принадлежит мне полностью, даже когда моя рука лежала на её плече. Мои пальцы сжались сильнее. Она вырвала руку, едва кивнув. — Qué lástima, pero la entendemos. Su sueño es importante. (Как жаль… но мы понимаем. Ваша мечта важна.) — разочарованно протянул синьор Гарсия. Я смотрел на неё. Она была великолепна. Опасно великолепна, потому что непокорна. И это заводило меня сильнее любого комплимента. Мы выпили ещё несколько бокалов шампанского, прежде чем делегация наконец собралась уходить. Я видел по глазам Эвы, что она слегка опьянела. Лёгкий румянец стал ярче, а смех — громче и беззаботнее. Наконец-то. Может быть, сейчас она будет откровенна, и я смогу задать пару вопросов. Да, это было некрасиво — воспользоваться её состоянием. Но шанс упускать нельзя. Распрощавшись с делегацией и закрыв счёт за банкет, я взял пальто из гардероба. Подошёл к Эве и протянул её собственное, а затем взял своё. Намерение было простое: помочь ей одеться. — Я увезу вас, — сказал я, едва скрывая радость от возможности побыть с ней наедине. Она строго: — Нет. Вы пьяны. Ни в коем случае за руль, мистер Холден. Я усмехнулся, глядя на её строгий взгляд, слегка смягчённый опьянением. — Я имел в виду, что водитель отвезёт нас. Сначала вас, потом меня. Она не сразу согласилась: — Я могу уехать на такси. Не нужно беспокоиться. — Я забрал вас, мисс Кастро, и должен вернуть. Некрасиво садить даму в такси в такое время, — вложил я в голос столько галантности, сколько мог. В итоге она уступила. Мы направились к машине. Не успели мы отъехать, как зазвонил телефон. Срочное дело. Бумаги нужно было подписать немедленно. Я перевёл взгляд на Эву. Она прислонилась к стеклу, выглядела уставшей, но спокойной. — Не желаете составить мне компанию, мисс Кастро? — спросил я. — Займёт буквально пятнадцать минут. Мой офис по пути. Эва открыла глаза. Ей было неудобно отказывать: большой круг по городу никому не нужен. — Хорошо, — тихо согласилась она. — Но только пятнадцать минут. В офисе водитель припарковался у служебного входа, мы поднялись на мой этаж. Возле кабинета нас уже ждала секретарь с кипой документов. — Вы свободны, мисс Дэвис, — сказал я, отпуская её. — Завтра заберёте подписанные бумаги у меня на столе. Вам и так пришлось задержаться сегодня. Я почувствовал на себе взгляд Эвы — неодобрительный. Чтобы пресечь нотации, добавил: — Завтра можете прийти на два часа позже. За сегодняшнюю задержку. — Спасибо, мистер Холден, — тихо ответила секретарь и поспешила к лифту. Офис опустел. Никого, кроме нас и охраны внизу. — О, да вы само благородство, мистер Холден, — с ухмылкой сказала Эва, скрестив руки на груди. — Да, знаю, — ответил я, проводя рукой по волосам, ощущая, как бурбон ещё действует. — Вообще-то, она задержалась часов на пять, — тон Эвы стал строгим. — Так почему ей можно опоздать завтра только на два? — Мисс Кастро, мои сотрудники знают, где работают. Разрешить прийти на два часа позже — огромная поблажка. Зарплатой я не обижаю. Они получают сверхурочные за задержку, и я не высчитываю ни доллара за позднее прибытие, если разрешено. Это бизнес, а не благотворительность. Эва замолчала, обдумывая. Затем, словно не хотела поднимать тему, спросила: — А почему вы попросили сказать испанцам, что работаю на вас? Ещё какой-то контракт… Я надеюсь, вы мне ничего не подсунули на подпись? В её глазах мелькнула тревога, а голос звучал как прямое обвинение.  — Вы мне доверяете, мисс Кастро? — спросил я, закрывая за собой дверь кабинета, позволяя тишине повиснуть между нами. Я остановился у стола, не зажигая верхний свет. Полумрак, только огни Сиэтла за окном. — Доверяю, наверное, — сказала она, — но всё же. А если бы я захотела с ними работать? — Если бы захотели, я бы увидел это в ваших глазах, — шагнул к ней. — Но всё равно настоял бы на своём. — А вы хотели бы, чтобы я работала на вас? — опустив голову, спросила она. Ответ, острый, как лезвие, промелькнул в голове: «Я хотел бы, чтобы ты была моя». Но я сказал иначе: — Вы ценный специалист, Эвтида. Конечно, я хотел бы иметь такую в коллективе. Я выделил слово «иметь» сам, почувствовав себя подростком. Двусмысленность прозвучала громче, чем мне хотелось. Она смутилась, опуская глаза. — Хорошо, Амен, — ответила она. — Но не подумайте, что мне захотелось работать на вас. Приходить домой ночью — не то, о чём мечтаю. Так что могу только выручать по старой дружбе. Она весело подмигнула. Мне хотелось рассмеяться. Волшебная, в своём опьянении и дерзости. — Так мы всё-таки друзья? — подошёл ближе. — Мне казалось, сегодня вы хотели, чтобы я исчез. Она снова засмущалась, отвернулась, расхаживая по кабинету. Я смотрел на её длинные ноги, точёную фигуру в чёрном платье. Каждое движение — чистое искусство. — Документы будете подписывать? Или будем тут стоять и играть в ваши игры? — нетерпеливо спросила она. — Да, конечно, — я сел за стол, спеша подписывать бумаги. Взгляд поднялся — она стояла, опершись на мой массивный стол. Долгий, изучающий взгляд. — Нравится? — бросил я с усмешкой. — Что? — она притворно не поняла. — То, что видите? — Да, неплохой кабинет, — растянула слово, намекая на двусмысленность. — Но вы смотрели на меня, — не отступал я. — Неправда. Полки за вами, — парировала она. — Тогда скажите, что стоит справа, не отводя взгляда. — Наверное, испанский словарь? Я рассмеялся. Громко, искренне, как давно не слышал от себя. — Эва, вы великолепны! Так трудно признаться, что разглядывали меня? — Да больно вы мне нужны, — фыркнула она и начала ходить по кабинету, нервно. Я едва отвёл взгляд к бумагам, как вдруг она взвизгнула. Я подскочил, еле поймав её перед падением. Опьянённая, на высоких каблуках. Приподнял за талию, мягко усадил на стол. Наши лица слишком близко. — Дайте посмотреть, — сказал я, игнорируя собственное сердце. — Надеюсь, не перелом. — Нет-нет, что вы! Вы вовремя подоспели, спасибо. Я встал на одно колено у её ноги, снял туфлю и нежно погладил стопу, проверяя, нет ли боли. Тёплая, мягкая кожа. Она покраснела. Щёки и шея — словно огнём. Я сделал вид, что всё ещё проверяю её ногу, но на самом деле не хотел отпускать. Наслаждался близостью, этой маленькой игрой. — Не умеете пить, Эва, не беритесь, — бросил я с ухмылкой, не отрывая взгляда от стопы. Она невзначай дёрнула ногой, слегка пнув меня в плечо. — Больно, Амен! Хватит меня лапать! И вообще, это вы подливали мне шампанское, я же говорила, что не хочу. — Понял, понял, — пробормотал я. Но всё же медленно провёл рукой выше ступни, к лодыжке, проверяя плотность кожи и мышц. — Здесь не больно? — Нет, — тихо ответила она, дыхание сбилось. Больше не пыталась оттолкнуть. Я поднял взгляд к её лицу. В её глазах отражались огни города, смущение… и что-то ещё. Тот самый интерес, граничащий с опасностью, который я видел и в себе. — Снимите меня со стола, пожалуйста, — тихо попросила она, и в голосе уже не было дерзости, только лёгкая мольба. Но я не мог остановиться. Опьянённый не только бурбоном и шампанским, но и ею. Мой внутренний хищник, которого я держал взаперти, вырвался наружу. Все мысли о долге, контрактах, роли отца исчезли. Остался только полумрак и она. Я поднялся с колена, но не отошёл. Положил обе руки по обе стороны её бёдер, загоняя её в угол. Медленно выпрямился, навис над ней. — А я не хочу, — прошептал я. В словах не было игры, только чистое, собственническое желание. Её глаза расширились, но она не отвернулась. — Что вы делаете, Амен? — её голос едва слышался. — То, что должен был сделать ещё у вас дома, — ответил я, стирая последние остатки дистанции между нами. Её глаза закрылись. Этого было достаточно. Согласие. Разрешение. Я накрыл её губы своими. Это не было похоже на тот, прошлый, поцелуй, который был вызван гневом и ревностью. Этот был чистой потребностью, голодом, который я не осознавал, пока не почувствовал её вкус — шампанское и что-то, что было только Эвой. Я притянул её ближе, ощущая, как она отвечает той же силой, неожиданной и неконтролируемой. Её руки обвили шею, тихий, рваный выдох — удивление или признание, я не знал. Всё остальное исчезло: кабинет, документы, город за окном. Только мы и огонь, который мы так упорно отрицали. Поцелуй был долгим и глубоким. Я ощущал, как наши губы и дыхание сливаются в единую ритмику. Мысли метались, но все они сводились к одному: слишком много, слишком сильно, слишком поздно. Мои руки потянулись к её ногам, медленно скользя снизу вверх по её бедрам, обтянутым тонкой тканью платья. Мои пальцы сжимали её кожу через ткань, требуя большего. Она осторожно, но осознанно отвечала на мои прикосновения. — Эва… — хрипло прошептал я, отрываясь лишь на мгновение. — Позволь мне. Она подняла взгляд, полный смущения и чего-то опасного, притягательного, что сводило меня с ума. И я буквально заставил её поднять ноги, и она, словно в тумане, послушалась. Закинула их на меня, обхватив мою талию, и теперь я стоял между её бёдрами, прижатый к столу.  Она была полностью в моей власти, но я знал, что эта власть была взаимной. Мы снова слились в поцелуе. Одной рукой я придерживал её ногу, которая была закинута на меня. Разрез платья был на грани, и я чувствовал её кожу через ткань. Второй рукой я резко взял её за подбородок и, надавив, заставил приоткрыть рот, углубляя поцелуй до предела. Я хотел не просто поцеловать её — я хотел завладеть ею. Немного разорвав поцелуй, чтобы перевести дыхание, я сжал её нижнюю губу между зубами. Это не было больно, это был акт чистого поглощения. Хотелось съесть её. Запах жасмина и ванили, исходящий от её волос и тела, сводил с ума, проникая в каждую клеточку моего опьянённого сознания. В ответ на мою агрессию она издала тихий, жалобный стон, который прозвучал как музыка и подтвердил, что она сдалась. Мои действия стали более решительными. Я медленно задрал ткань её платья выше, и она прошептала, еле слышно, но с такой покорностью, что я едва не сошёл с ума: — Сделай уже это, Амен... В этот момент я озверел. Я понял, что мне дали зеленый свет. Это был уже не флирт, не игра, а окончательное разрешение на то, чтобы взять то, что я хотел. Я приподнял её над столом, прижимая к себе. Прерывая поцелуй, я нашёл застежку платья и одним движением расстегнул и стянул платье прочь. Она предстала передо мной в своей первозданной красоте. Это была невероятная картина, которой хотелось любоваться вечно, повесить в рамку над столом, чтобы никогда не отрываться от этого произведения искусства. Каждая линия, каждый изгиб — словно высечены умелым скульптором. Она смутилась на долю секунды, но это смущение было тут же сметено волной желания. Она потянулась руками к моему ремню, её пальцы дрожали, пытаясь справиться с пряжкой. Я решил помочь ей, потому что каждая секунда казалась мне пыткой. Резкий щелчок ремня, затем молнии. Пиджак, рубашка, брюки — всё полетело на пол. Будь сейчас со мной другая женщина, я бы, наверное, аккуратно снял одежду и повесил на спинку кресла. Но сейчас не хотелось отрываться от неё ни на миг. Хотелось как можно быстрее вернуться к её губам и к тому огню, что она зажгла. Я смахнул по столу, чтобы освободить пространство, и резко прижал её к себе, ощущая её кожу и её жар. И снова вернулся к поцелую.  Захотелось её всю исследовать своими губами, медленно опуская её всем телом на стол.  Я целовал её шею, ключицы, и не смог пройти мимо горячей линии её груди. Языком я стал ласкать её соски, пока руки бродили по её телу. Моё прикосновение было сначала мягким и нежным, но затем стало беспощадным, требующим. Она стиснула руки на моей шее, её тело выгнулось, словно кошка. Её пальцы скользнули по моим плечам, и я почувствовал, как она впивается в меня ногтями. Хотелось, чтобы она расцарапала меня, оставила следы. Я спустился ниже, и жар её тела окончательно снёс мой разум. Языком очертил дорожку от живота и вниз. Зубами зацепил кружево её нижнего белья, сведя её ноги вместе, и стянул его.  Она не торопилась разжимать колени, оставаясь в последнем рубеже смущения. Чтобы не пугать её, я мягко провёл рукой по её ягодицам и нежно шлёпнул. Она издала стон — звук, полный удовольствия и освобождения. Мне показалось, даже промурлыкала.  Я наклонился к ней, и она медленно раздвинула ноги, открываясь мне. — Хочу видеть тебя, — смущенно прошептала она. Я оторвался от её тела, посмотрел на неё. Желание было всепоглощающим, чистым безумием. — Тогда смотри, не отрывая глаз, Эва, — прохрипел я. Я наклонился к её пульсирующей точке и языком начал скользить по её складкам. Каждое моё движение было изучающим и властным. Она была горяча и невероятно податлива. Я поглощал её звуки, ловя каждый её стон — они были для меня высшей наградой.  — Я бы вечно слушал твои стоны, Эва, — прохрипел я. В ответ я получил лишь ещё более развратный звук.  Мой член был каменным. Было нестерпимо быть так близко, но не оказаться внутри. Но мои желания немного подождут. Сначала я хотел, чтобы она сама умоляла меня войти в неё. Я стал увеличивать темп, становясь всё более дерзким, выводя узоры языком на грани дозволенного. Решил подключить руки. Медленно стал вводить один палец, не очень глубоко, но стимулируя очень ритмичным нажатием. Она выгнулась и затихла, а после на длинном выдохе произнесла, ломаясь: — О да, Амен... не останавливайся, — и нежно захныкала стонами. Боже. Я чуть не улетел. Хотелось, чтобы моё имя с её губ срывалось как можно чаще, с этими сладкими стонами. Я увеличил интенсивность своих действий. Она начала сжимать мой палец в ответ на эту стимуляцию и снова притихла, делая глубокий вдох. Я понял что она на грани, ещё немного и она кончит с моим пальцем внутри.  Тогда я медленно отстранился. — Подожди, Эва, — прохрипел я, глядя в её глаза, полные тумана желания. — Я хочу, чтобы ты кончила на мне, а не на моём пальце. Хочу чувствовать тебя им. Я медленно отстранился, и этот отказ в самый острый момент был жестоким. Моё дыхание было прерывистым и тяжёлым, но я не позволял себе поддаться. Я дразняще провёл рукой по её телу, снова скользнув по внутренней стороне бедра, туда, где она была особенно горяча. — Что ты делаешь? — выдохнула Эва, её глаза были широко раскрыты от смеси желания и неверия. — Хочу, чтобы ты сказала, чего хочет строгая мечта всех школьников, — прохрипел я, и моё прикосновение стало ещё более настойчивым. Она сжала кулаки, её тело дрожало в борьбе между гордостью и невыносимым, жгучим желанием. Она не могла больше сопротивляться. — Тебя, Амен, — её голос сломался на этом слове. — Сейчас. Когда я услышал это, то чуть было не сорвался. С голодом хотелось накинуться на неё. Но вовремя вспомнил о защите.  Я взял шелестящую упаковку, открыл её зубами, не разрывая зрительного контакта с её глазами. Потом медленно перевёл взгляд на свой член. Она проследила за моим взглядом. В ту же секунду она расширила глаза и судорожно свела ноги со стоном. — Нет, стой Амен, я не могу. Ты слишком... — она осеклась. Я быстро закончил манипуляции и резко наклонился к её уху. — Маленькая строгая учительница оказалась девственницей? — со смешком произнёс я, хотя внутри меня всё сжалось от неожиданности. — Н... нет, просто... — она пыталась возразить, но слова застряли. Я не дал ей договорить. Я впился в её губы, глотая её сбившееся дыхание и стон. — Тише, тише, маленькая, — прошептал я, прижимаясь лбом к её лбу. — Я не сделаю тебе больно. Не сейчас. — У меня давно ничего не было, Амен.  — Если тебе не понравится, мы сразу остановимся, — сказал я твёрдо. — Только скажи мне, хорошо, Эва? Я приподнял её бёдра, и, глядя ей в глаза, медленно начал входить в неё. Она сжалась, издала короткий, резкий вскрик, но тут же заглушила его, прикусив губу. Пальцами вцепилась в столешницу. — Дыши, Эва, — приказал я, стараясь говорить максимально мягко. — Просто дыши. Я остановился, давая ей время привыкнуть к ощущению, к полноте. Наши взгляды были прикованы друг к другу. Я видел боль, страх, но под ними — невероятное, чистое желание. Я поцеловал её, нежно, стараясь этим поцелуем забрать её боль. — Всё хорошо, — прошептал я. — Всё прошло. Когда её тело немного расслабилось, я начал двигаться. Медленно, осторожно, но с каждым разом всё сильнее. Я не хотел пугать её, но и не мог больше сдерживать свой голод. Она начала отвечать. Сначала неуверенно, затем всё более смело. Её стоны, которые сначала были испуганными, превратились в сладкую, развратную песню, которую я так хотел услышать. Я чувствовал, как наш огонь нарастает, как наши тела сгорают в этом кабинете. Контроль был потерян, но мне было всё равно. Я был в ней, и это было моим единственным спасением. Я нагнулся к ней, прижался губами к её мокрой шее и прохрипел, чувствуя, как она начинает дрожать: — Посмотри на меня, Эва. Смотри, как я беру тебя. Она открыла глаза, полные слёз и страсти, и утонула в моих. Я чувствовал, как сложно ей принимать меня. Я входил в неё только наполовину, заботясь о ней, но и этого было достаточно. Я утонул в ней полностью — в её жаре, в её желании, в её стонах. Я наслаждался её податливостью, её новой, внезапной уязвимостью. Всё изменилось, когда она сбившемся голосом прохрипела: — Амен, войди полностью… В этот момент я уплыл. Забота отступила, оставив место чистому, животному желанию. Я хотел выполнить её приказ, хотел дать ей то, что она просила. Я аккуратно поднял её на руки, заставив её обхватить меня ногами вокруг талии. Прижал её спиной к стене.  Теперь, стоя, я начал аккуратно насаживать её, всё глубже и глубже. Эва накинулась языком на мою шею, а ногтями — на мою спину, оставляя там и там следы этой ночи. Следы, которые я не хотел бы скрывать. Я продолжал двигаться нежно, но ритмично. Я понимал, что не должен причинять ей боль, чтобы она могла отдаться удовольствию.  Перехватив её немного под другим углом, я сразу заметил, как ей стало приятнее. Она откинула голову на стену, удерживаясь за мою шею. Я почувствовал, как она начала сокращаться на мне и двигаться бёдрами навстречу. Я не менял положения, входя в неё, помогая ей, беря за бёдра. Её стоны становились всё громче. — Да, Амен, пожалуйста, не останавливайся! Я сейчас... я сейчас... — Она сбилась на протяжном стоне. А потом вся сжалась, сильнее впиваясь ногтями. Я почувствовал, как безумные конвульсии захватили её тело. Пока она была в этом состоянии, я не переставал двигаться в ней. Шептал ей на ухо: — Да, Эва, отдайся этому. Ты такая... такая прекрасная. Я сделал ещё несколько жёстких, финальных толчков и, чувствуя, как моё тело взрывается диким стоном удовольствия, я излился, не выходя из неё. Она размякла на моих руках. Я обхватил её поудобнее, пока она обняла меня и положила голову мне на плечо. Её тело, ещё дрожащее, казалось невесомым. Я подошел к шкафу, набрал кодовую комбинацию, и его часть повернулась, открывая проход в комнату для отдыха.  Я аккуратно опустил её на кровать, нежно целуя её в висок, и прикрыл пледом. Сам ушёл в душ.  На средстве защиты я увидел следы её крови. И чуть не умер. Наверное, испугался что сделал ей больно. А может, подумал что она всё-таки девственница. Но сразу отмел этот вариант, она бы сказала. Надеюсь, я не полный кретин, который лишил её девственности на столе.  Нужно аккуратно узнать у неё.  Пока споласкивался, поставил набираться джакузи. Когда я  вернулся — с одним полотенцем на бёдрах, — она уже почти спала. Я наклонился. Не мог удержаться, чтобы не разбудить её нежным поцелуем. — Эва… Я взял её на руки. — Куда ты меня несешь? — с недоумением спросила она, её голос был сонным и хриплым. — Тише, — прошептал я. — Я помогу тебе ополоснуться. Я поднял её на руки и отнёс в ванную. Джакузи уже наполнилось, добавил несколько капель масла — жасмин, ваниль, немного сандала. Тёплая вода зашумела, воздух наполнился ароматом. Я вдохнул — и время будто остановилось. Она всегда пахла жасмином и ванилью. Этот запах будто врос в мою память, вызывал сотни ассоциаций — летний вечер, её волосы, лёгкое касание руки. А я пах сандалом, древесными нотами, чуть терпкими, почти резкими. Но сейчас, когда всё смешалось — жасмин, ваниль и сандал — это был взрыв. Странное, неописуемое единство. Как будто мир, наконец, сложился в правильную формулу. Я осторожно опустил Эву в воду. Она вздрогнула, будто не ожидала прикосновения, потом расслабилась. Я обошёл со спины, сел у края и зачерпнул воду ладонями. Медленно, аккуратно поливал её плечи, шею, ключицы. Капли стекали по её коже, и она смущённо отвела взгляд. — Я не понимаю, — сказала она почти шёпотом. — Мне… стыдно, Амен. Я не должна была. — Не должна или не хотела? — спросил я тихо, продолжая поливать её водой. — Не должна, — она выдохнула. — Наверное, не так всё должно было быть. Я замер. Потом поставил ладони на край ванны, наклонился ближе. — Ты всё ещё думаешь, что я бы сидел сейчас вот так, перед тобой, если бы всё это было игрой? Она не ответила. Только кивнула, почти незаметно. Вода колыхалась вокруг неё, как будто дышала вместе с ней. Я помог ей встать, подал полотенце. Она укуталась в него, пряча глаза. Я не стал ничего говорить — просто обнял, прижимая к себе, пока дрожь не ушла. В спальне я аккуратно уложил её на кровать. Нашёл в шкафу свою футболку и накинул поверх полотенца. Она не сопротивлялась — просто позволила. Я стоял у кровати, глядя, как она зарывается лицом в подушку. Она выглядела хрупкой, почти детской — не той женщиной, что несколько часов назад бросала мне вызов за деловым ужином. — А вы… — начала она вдруг, но не договорила. Я чуть приподнял бровь. — «Вы»? — переспросил я спокойно, хотя внутри всё сжалось. — Мы, кажется, уже достаточно сократили дистанцию, чтобы на «вы» звучало… странно. Она чуть приоткрыла глаза, посмотрела на меня сквозь ресницы. — Привычка, — едва слышно ответила она. — Я просто не знаю, как… теперь. Я усмехнулся, глухо, без насмешки — просто чтобы не показать, что её слова задели. — Забавно, — сказал я. — Когда ты прижимаешься ко мне, ты говоришь «ты». Когда пытаешься отдалиться — снова «вы». Значит, боишься, да? Она отвернулась, и в её движении было нечто детское, уязвимое. — Нет, — прошептала она. — Я просто пытаюсь сохранить хоть что-то правильное. Я молчал. Не знал, что ответить. «Правильное» — это слово врезалось в голову. Ничего из того, что между нами, не было правильным. Но я хотел этого, несмотря ни на что. — Спи, — сказал я, наклоняясь ближе. — Утро само расставит всё по местам. Она что-то тихо пробормотала, почти неслышно, и уснула. Я ещё долго не мог сомкнуть глаз. В темноте, слушая её дыхание, я понял — она назвала меня «вы», чтобы поставить стену. Но слишком поздно. Я уже внутри этой стены. И теперь, чтобы спастись, ей придётся разрушить меня.