hyperfix

Что чувствует Ронни? Возможно, неистовство; возможно, негодование; застрявшую в горле удрученность; нервозность, мелькавшую перед глазами. Он слышит звук: это гиперфиксация крепким стальным шлемом щелкнула на его черепе, подергала его за нервы так, что свело руки и ноги, распластала его на распятие, вбив гвозди в ладони. Разожгла в груди первородное пламя с ощущением приближающегося сердечного приступа, искра влюбленности, брошенная в бензин. О, он чувствует ярость, накатывающую с приступом тошноты. И кажется, не заори он нечеловеческим криком с десяток раз на сцене, легче не стало бы; определенно, желудок скрутило бы сильнее и вырвало. Но эта девчонка продолжает мельтешить в экране его телефона, пока он листает ленту инстаграма. Она выставляет фото со своим чертовым задом, до невозможного соблазнительным, в обтягивающих лосинах. Что-то рассказывает слегка взволнованно, с энтузиазмом в голосе и горящими глазами, но Ронни видит лишь её большую грудь в узкой майке, под ней бюстгальтер с пуш-апом; даже сквозь плотную ткань, казалось, проглядывают соски. И он не понимает, как к этому пришел, почему в штанах каждый раз становится настолько тесно, будто у пубертатного подростка. И почему внутри него разрастается агония, дыра, как после удара метеорита исполинских размеров. И она все не прекращает болтать своими губами, намазанными блеском с влажным эффектом. И когда Ронни визуализирует эти губы на своем члене, плотно обхватившими его кольцом, то с гортанным рыком выключает телефон, кидая рядом, зажмуривая глаза. Невыносимо, его буквально распирает. С учетом того, что сейчас единственная его подружка с формами – это гитара, а та, что должна снимать напряжение - левая рука, ничерта не помогает. Ронни чувствует, что в плену, эта девчонка — его тюрьма, сплошное незабываемое и ядовитое ощущение, которое не проглотить, не поглотить и не забыть. И если весь мир охватит пожарищем, он точно знает, спасти его сможет только она. Блондинистое недоразумение, которым он жаждет овладеть, посадить на цепь в собственной спальне, наслаждаясь видами беспомощности, и если ее острый язвительный язык не остановится, он найдет ему применение. На что только не способны глупцы ради воплощения своих желаний. И оно стучит так сильно у него в висках, что он сжимает зубы до боли. Они не видели друг друга больше года, они ненавидели друг друга почти шесть лет, с момента знакомства, с той минуты, как их грязные рты открылись в потоке язвительства. Она — стерва чистой воды, а он — придурок, каких только свет носит. Молоденькая девица, начинающая актриса, с молочной кожей и россыпью веснушек на носу, смертельно привлекательное личико. На удивление, она почти не изменилась; сейчас ей должно быть тридцать три года, а на лицо все та же, волосы волнистые и длинные, цветом сливочного масла; блядские лисьи глаза, сверкающие дорогим серебром. И эта фигура, это сводящая с ума фигура, которую она выковала скульптурно в зале. Ноги от ушей, круглые бедра, узкая талия, определенно песочные часы; задница чертовски цепляет его взгляд, и грудь, большая, наверняка красивая, навязчиво маячит перед глазами. Он пролистал всю ее страницу от начала до самого конца, задавая себе вопрос за вопросом, когда он упустил ее, и была ли такая реакция его тела на эту девушку раньше. Он снова берет телефон в руку, пролистывая её аккаунт до 2019 года, поднимаясь выше, рассматривая каждую часть фотографий. Да, что-то такое и было, но Ронни только начал отношения, упорно не замечая свои проблемы касательно этой девицы. И вообще, он не считает, что у него какие-то проблемы были или есть. Но случайно нажимает дважды на экран, оставляя сердечко на фотографии в купальнике трехлетней давности, и телефон в страхе будто выпрыгивает из его руки на пол. Злая ирония. Телефон продолжает лежать на полу, пока Ронни пристально смотрит на него, тяжело дыша. Звук сообщения кажется слишком громким, заставляет дернуться, тело пробивает дрожь, а дыхание перехватывает. Камера смотрит вверх, будто снимая его реакцию, необычную и абсурдную, а по ту сторону, точно наблюдая, эта женщина ухмыляется его мимолетной слабости. Ронни поднимает телефон, читая сообщение. «Следишь?» – написала чертовка, явно насмехаясь. Ведь что-то непривычное от мистера Вседозволенность всегда её так будоражило. В другой раз она бы скорее написала ему, что он гребаный ананист и она его ненавидит. Но каждый раз кормить друг друга неправдой уже надоело. А её гордость, стоящая непоколебимой статуей, понемногу дает трещину, потому что она точно так же листает его страницу, задерживаясь дольше нужного на фотографиях с голым торсом. И день, когда это началось, оба не назовут, лишь пожимая плечами, внутри себя понимая, что было всегда. Вот только признаться честно никто не сможет; их связь — это капля уважения в море ненависти, которую даже дружбой назвать тяжело. Рональд игнорирует сообщение, хотя руки зудят написать что-то язвительное в ответ, чтобы самолюбие этой девчонки осталось при себе. Но она пишет снова: «Как насчет покера?» Он вдыхает воздух так судорожно, что в легких становится больно, будто у заядлого курильщика выходит хрип, и смеется, потому что это все так тупо. На протяжении всех лет их вражда и влечение сливались во что-то цельное, когда, собираясь друг у друга, они проводили часы за игрой в покер. И последняя их встреча, как и последняя ссора, закончилась тем же — картами, разбросанными по кровати вместе с мятыми купюрами, под звуки влажных поцелуев, которыми эта львица снесла ему голову, переборщив с алкоголем. И они никогда об этом больше не говорили и никому не рассказывали, потому что для их личной жизни — это ничто иное, как измена. Если Ронни, к сожалению, уже плавал в этом когда-то, то вот она, бесстыдно оседлавшая его в тот вечер, не может себя простить, даже если дело не дошло до секса, прерываясь недовольными возгласами Радке, который сквозь смех угрожал подать иск за сексуальные домогательства. Но на неё все подействовало так сильно, что, покраснев с головы до ног, она вытолкала его из своей квартиры, хлопнув дверью перед носом. Сейчас же все поменялось. Они оба свободны. И оба на грани опасного падения в дебри основного инстинкта. И если Ронни все же ответит ей, обратного пути не будет, и следующую игру нельзя будет назвать дружеской. Он отвечает спустя три минуты размышлений, в попытках взвесить все, к чему это может привести. Они договариваются о следующих выходных, и что удивительно, улыбаются в экран телефона хищно и заговорщически, будто что-то затевают. Следующие выходные настигают слишком быстро, будто дни минувшие превращаются в хаос, который пролетает перед глазами быстро и размыто. Нет никакого интереса думать о том, что было, когда они знают, что им предстоит, даже если никто об этом не говорит. Уличные фонари на участке медленно загораются, когда становится все темнее и небо охватывает синей звездной пеленой. Ворота открываются, как только машина подъезжает к ним, впуская внутрь. Большой дом возвышается черной крепостью, освещенный теплым искусственным светом. И фигура на крыльце кажется еще более таинственной — ожидающий свою гостью хозяин. Ронни внимательно наблюдает за тем, как девушка паркуется, открывает дверь машины, грациозно ступая на одну ногу, затем на другую, полностью встав. Словно длинноногая лань, она аккуратно движется в его сторону, улыбаясь смущенно и опасливо. На ней короткое белое платьице, плотно облегающее талию и грудь, на тонких лямках, с бантиками из лент на плечах; на бедрах платье становится объемным, слегка наклонись — и все будет видно. Ронни усмехается, потому что это платье явно не для игры в покер под бутылку пива, а если она хотела его удивить или задеть, проще было приехать голой. – Привет, — говорит она, продолжая улыбаться. Он кивает, но ее голос как-то глухо отзывается в голове, ведь все, что перед собой видит Рональд, — это чертов вырез на груди, откровенный, так сильно цепляющий внимание. И сквозь тонкую ткань на него смотрят два соска, маленьких, едва заметных, но как от этого пробивает дрожь, словно от холода, невыносимо. – Мои глаза. Он качает головой, облизывая губы, без намерений извиняться. Он и так ведет себя как обычно, но вот как раньше точно не будет. Ронни открывает входную дверь, приглашая девушку внутрь, и она проскальзывает в дом, слегка колыхнув ветром, от чего подол юбки приподнимается, но не опасно. – Если ты голодна… – Не голодна, — она перебивает, оборачиваясь. Голод в общем понятии — то, что можно объяснить потребностью в пище. Здесь другое, они оба понимают, но молчат, продолжая свою игру. Она пальцем указывает на подушки, которые разбросаны на полу с двух сторон от журнального стола, близко к дивану. Он кивает, и она, сбрасывая с себя босоножки, усаживается на подушки, поджимая под себя ноги. На столе лежат карты и фишки. Ронни приносит две бутылки холодного открытого пива, наблюдает, как девушка обхватывает горлышко своими блестящими губами, как делает глоток и её гортань двигается. Она не замечает его взгляда или делает вид, что не замечает, откидывает длинные волосы за спину и смотрит на него, хлопая ресницами. Спросить, как дела? Ты рассталась со своим парнем-геем? Как с карьерой? Потрахаемся? Все вопросы застревают в глотке, один хуже другого, приходится запить их пивом, с трудом глотая. – На что будем играть? — вместо всего спрашивает Ронни, опускаясь на подушки с другой стороны. Вопрос с подвохом, ведь на раздевание, как бы заманчиво это ни звучало, играть бессмысленно, ей толком нечего снимать. Да и вот так с ходу, непрозрачным намеком, говорить в лоб, что «я тебя хочу», тоже странно. Она немигающе смотрит на него, разомкнув губы в размышлениях, наблюдает, пока он раскладывает фишки и тасует карты, уступает ему место дилера. В игре у них должен быть банк, их валюта — не доллары, а фишки, их победным призом будут не деньги, а… – Желание, — отвечает она, снова поправляя свои волосы, уложенные в красивую объемную прическу. В домашнем свете они блестят перламутром, переливаясь от каждого движения. Ронни удивленно прыскает смехом, качая головой, но девушка выглядит более чем серьезно. – Боишься проиграть, мистер «Я плох в покере»? Рональд оскорблено вскидывает брови, но продолжает тихо смеяться, принимая предложение, раздав по четыре карты на руку. Выкладывает посередине пять карт рубашкой вниз, двигает одну фишку в банк — первая ставка, малый блайнд; девушка отвечает двумя фишками, повернув карты на себя. Ронни пытается разглядеть эмоции на её лице, но на ней каменная маска безразличия, а глаза пустеют так резко, что даже пугает. Вселенная будто меняется за столом, превращаясь в абстрактное поле битвы. Ее движения медленны, почти медитативны, каждое взвешенное, с непроницаемым выражением лица. Ронни вскрывает первые три карты лицом вверх — флоп. Начинается активный мыслительный процесс, но только в голове, снаружи они оба холодны и, наблюдая друг за другом, пытаются рассчитать свой ход и ход визави. У Ронни неплохая рука, карты сложились в сильную комбинацию, но все зависит от чистого везения. Он смотрит на девушку, которая не спускает взгляд с карт, будто сможет их поменять какой-то необъяснимой магией. Они пропускают ходы, не желая уступать друг другу и сбрасывать карты. И снова — колл — поднятие ставки, принятие вызова, как бы говорят друг другу «одной уверенности недостаточно». Каждая из новых карт меняет ландшафт битвы, открывая новые возможности и руша старые планы. Терн и ривер. Вероятности пересчитываются в уме с молниеносной скоростью. Шансы банка против шансов на руку. И вот оно: что-то в выражении её лица будто надламывается, выдавая тень сомнения, побуждая к действию. Все карты открыты, все ставки сделаны. Последний раунд торговли, и воздух становится почти осязаемым, словно они играют не на простое желание, а на настоящие большие деньги. Что желание подобно казни. И Ронни движется вперед, совершая финальный ход, ставя все на кон, заявляя: «Я сильнее». На столе что-то похожее на бубновый флеш, самая высокая карта — дама, и о чудо, Ронни закрывает ее королем, выкладывая его посредине стола. На губах довольная улыбка, глаза в прищуре осматривают девушку, которая в секундном сомнении переворачивает свою карту, выбивая воздух из легких. Бубновый туз. Теперь самодовольно улыбается она, делая медленный глоток из бутылки, опираясь спиной о диван. – Отличный блеф, — усмехается Ронни. – Хватило всего секунды, ты внимателен, — она кивает, отвечая на похвалу. И на несколько минут тишина звенит между ними, прерываясь лишь дыханием. Они смотрят друг на друга прямо в глаза, но взгляд у нее отрешенный, будто сквозь, с мутной дымкой в глазах. Ронни проводит языком по губам, что не остается незамеченным. Она хищно впивается взглядом в его губы, даже слегка выпрямляясь. – Саванна, — выдыхает он, и снова глаза в глаза. — Желание? Она делает вид, что думает, улыбаясь лишь уголками губ, прищурив взгляд. Ее ресницы трепещут от волнения, а грудь вздымается от тяжелых вздохов. Наклоняется вперед, пальцами цепляясь за край стола, еще больше демонстрируя вырез платья на груди. – Поцелуй меня, — почти бесшумно произносит она, шипя, выставляя влажные губы. Ронни замирает, ощущая, как в штанах становится тверже с каждой секундой, и, недолго думая, поднимается со своего места. Ей не нужно было желание, чтобы попросить об этом, ей вообще ничего не нужно было, хватало только приезда, хватало только дать о себе напомнить, чтобы он хотел выбить весь воздух из ее легких поцелуем. Он опускается рядом на колени, и на долю секунды между ними возникает призрачная неловкость, дрожью прогоняясь под кожей, будто они делают что-то слишком непристойное, слишком неправильное. Ронни не спешит, зная, что вся эта игра в покер — лишь фальш, на самом деле здесь развернулась совсем другая игра, личная, откровенная. И Саванна, которая приехала на своей машине, взяла в руки бутылку пива, прекрасно все знала с самого начала. Он касается её щеки ладонью, зарываясь пальцами в волосы, касаясь уха, притягивает к себе ближе, почти нос к носу, чувствуя дыхание друг друга. Его глаза прикрыты, наблюдают сквозь ресницы, а ее широко распахнуты, как будто она ничего не предусмотрела и не понимала. Ронни перемещает руку ей на затылок, наконец врезаясь в эти мягкие губы, замирая в касании, не двигаясь, просто зависнув с этим ощущением. Потрясающе, он готов прямо сейчас отдать всего себя на растерзание, на утопление, да на что угодно, просто эти губы такие приятные. От девушки пахнет чем-то сладким и терпким, аромат вишни забирается в нос, одурманивая словно феромонами. Как будто Рональд совершил что-то, о чем долго мечтал и не мог достичь, то, что снилось по ночам, оставляя после себя легкое наваждение. Он отстраняется, открывает глаза, улыбаясь, гладит ее щеку большим пальцем и оставляет еще один легкий поцелуй на губах, возвращаясь на свое место напротив, вызывая вздох, полный возмущения. Азарт оказался сильнее желания, когда она такая тихая и послушная, не бросается колкостями, на которые непременно нужно ответить. Когда она сидит и весь ее вид показывает нужду в нем, поэтому он говорит: – Одно желание, один поцелуй. Саванна тихо смеется, вдруг понимая, что они оба в каком-то странном положении. Они не завели никакой беседы, Рональд не провел ей экскурсию по новому дому (если это уместно), а просто сели за покер и уже после первой игры готовы наброситься друг на друга. По крайней мере, Саванна точно; хотя она, сделав вид, что не заметила выпирающий из-под свободных домашних штанов возбужденный член, все равно покрылась красными пятнами смущения. Они начали новую игру. Бутылки с пивом уже пустые, а жар все не прекращается, связываясь крепким узлом внизу живота. И у Ронни нет шансов в покере против этой женщины, умело использующей блеф и свои актерские навыки. Он думает о том, что стоит взять ее в казино, когда они вскрывают карты. И… снова проиграл, во всех смыслах. Она заговорщически улыбается, ее глаза буквально вспыхивают серебряным светом. И стол — единственная преграда рвущей энергии. Рональд пытается предугадать следующий ее шаг, как в покере, взвесив все доводы, оценивая ситуацию с другим взглядом. Но не получается. – Итак, желание, — задумчиво произносит девица, касаясь указательным пальцем своих губ и постукивая по ним. Ронни задерживает дыхание, он волнуется как мальчишка, в штанах уже распирает, и он понимает: загадай она снова блядский поцелуй, все его самообладание разрушится как карточный домик, который и так едва держится. Саванна пересаживается на колени, не спуская с мужчины взгляд; ее голова давно заполнилась густым туманом, и это напряжение между ними сводит мышцы в теле. Она устала ждать, столько лет притворства болезненно сжимают сердце, и если не сейчас, когда тайна постепенно рассеивается, то уже никогда. Пора вскрывать настоящие карты и заканчивать фарс. И если Рональд Радке, скандальная рок-звезда – это красный флаг, как популярно говорить, то Саванна гребанный бык, бегущий по прямой. Она ведет пальцами по своим бедрам, снизу вверх, немного приподнимая платье, говорит едва слышно: – Возьми меня. Вот оно. То, что они так долго пытались спрятать в себе, разорвать как листок бумаги, выкинуть в мусорку и не возвращаться. Гиперфиксация — всего лишь продукт этих чувств, а покер и желание — просто предлог. Все происходит так быстро, что, казалось, Ронни за секунду оказывается рядом с ней, совсем близко, возвышаясь на коленях, так что ей приходится задрать голову, чтобы не разрывать зрительный контакт. Она думает, что если перестанет на него смотреть, все окажется сном, он исчезнет, оставив ее с этой тяжестью. К черту все. Рональд склоняется, запутываясь пальцами в шелковых волосах, оставляя ладонь на затылке, тянет девушку на себя, впиваясь в сладкие губы. Никакой невинности, только яростное желание обладать. Он целует ее с каким-то отчаянием, почти сразу используя язык, пробуя на вкус. Она податливо тянется вверх, двумя руками хватаясь сначала за плечи, а потом за шею, слегка царапая кожу ногтями. Дыхания перестает хватать, но они не в силах оторваться, будто возлюбленные, потерявшие друг друга на долгое время. Саванна ведет коготками ниже, по его груди, животу, который тут же напрягается от прикосновения, а затем еще ниже — к твердому члену в штанах, сквозь ткань нащупывает его, поглаживая. На мгновение это приводит в чувства, и Ронни, все-таки взяв себя в руки, отстраняется. – Я даю тебе шанс, — он берет ее за плечи и шепчет прямо в губы. — Остановить меня. Голос надламывается, будто в мольбе, на самом деле «ни за что не проси меня остановиться». Он и не сможет, это просто оболочка, которую он демонстрирует для нее. Хотя она так долго его знает, видит почти насквозь, как чернеют его глаза от желания, как напрягаются его мышцы, как трепещут его ресницы, когда он смотрит так, как никто никогда не смотрел. Саванна ухмыляется, сжимая свои пальцы на его члене; ей хочется взять его в руку, ощутить горячую плоть на губах, нужно только позволить ей. – Ни за что, — она делает паузу, легко касаясь его губ. И это все, что было необходимо, чтобы свет загорелся зеленым, можно действовать. В горле вдруг пересыхает от опьяняющего возбуждения, и, казалось бы, единственное, что может спасти от жажды, — это губы напротив, такие манящие, словно запретный плод. И ничего не стоит припасть к ним, сминая, смакуя, врываясь языком в горячий рот. Они оба знают, что дело совсем не в сексе; они хотели друг друга, так долго ждали, так долго притворялись, жили теми жизнями, которые были удобны. Но сейчас, когда Саванна опускается ниже, словно кошка прогибаясь в пояснице, освобождает изнемогающий член из уже невозможно неприятной ткани и обхватывает его своими распухшими от поцелуев губами, секс кажется данью, подносимой с абсолютным благим намерением. Ронни собирает ее блестящие волосы, наматывая их на кулак, чтобы ей было удобнее, чтобы лучше видеть, как эта чертовка работает своим ртом. Она выводит круги по головке его члена, кончиком языка задевая уздечку, а затем вбирает его полностью, так глубоко, что он чувствует стенки ее глотки. Ее платье задирается еще сильнее, оголяя ягодицы. На секунду ему кажется, что она без белья, но взгляд замечает тонкую полоску ткани — гребаные стринги. Рука непроизвольно надавливает ей на затылок, задерживая; она стонет, вызывая по всему телу приток вибрации, и, понимая, что еще чуть-чуть — и терпеть уже не будет сил, Ронни тянет девушку вверх прямо за волосы, останавливая напротив своего лица. Эти глаза словно два чистых кристалла, смотрят умоляюще, требуют без слов: бери, бери, бери. И Рональд подчиняется, пускаясь в пляс из жарких поцелуев, вытанцовывая невесть что на ее острых ключицах, цепляя нежную кожу зубами, лишь немного, пробуя границы дозволенного. Ждать или действовать? Тягучая страсть так сильно затмевает разум, что они готовы поглотить друг друга здесь и сейчас. Съесть и ни за что ни с кем не делиться. Их личный пир, тайное, никому не подвластное наслаждение. Они все еще на полу и в одежде, Саванна уже на его коленях зубами рвет упаковку презерватива, который словно магией оказался у нее в руке. Рональд оставит это на потом, его маленький секрет: под подушкой, под стопкой журналов, на кухне и в ванной. Она надевает латекс на изнывающий розовый член, блестящий смазкой и слюной, вызывает у Ронни стон сквозь сжатые зубы; улыбается, отодвигая ткань кружевных трусиков, кладет одну руку на его плечо, а другой помогает ему войти в себя. Медленно, до конца, мажет языком по его губам, стонет прямо в них, закрывая глаза от удовольствия. Невозможно. У Ронни срывает занавес, падает пелена, мотор яростно начинает гудеть в голове. Он по-хозяйски врывается в ее рот, сталкиваясь языками, кладет свои ладони на ее ягодицы, сжимая, помогает двигаться, ускоряясь, вверх и вниз. Черт возьми, вверх и вниз. Глубоко, так туго и слишком хорошо. – Еще, — шепчет Саванна ему на ухо, спускаясь поцелуями от скулы до шеи, вгрызаясь зубами в горячую и соленую от пота кожу. – Быстрее. Ронни не медлит, делает все как надо, как попросят, перекладывая девушку на спину, не выходя из нее, шире раздвигает ноги, толкается в нее сильнее, быстрее и глубже, заставляя ее громко стонать, захлебываясь. Склоняется, целуя ключицы, стаскивает лямки с плеч, комкая платье, открывая грудь — большую, налитую кровью, с твердыми сосками, — ведет по ним губами, обхватывая по очереди, сжимая, скользит языком. Подкладывает руку ей под затылок, чтобы она не билась головой об пол, протискивает другую между их разгоряченными телами, большим пальцем обводит набухший клитор. Он повсюду, в желании раствориться в ней, не оставить и атома между, слиться кровью и сплестись тканями. На грани взорваться. И когда она сжимает его так сильно, трясется, кончая с оглушительным стенанием, Ронни сжимает крепко зубы, толкаясь еще пару раз, падает в это марево оргазма, опускаясь на девушку, но не придавливая, удерживая себя на локтях, просто нужно быть ближе. Оба тяжело дышат, пульсация передается друг другу, пока он внутри. Рональд вдруг начинает тихо смеяться, поднимаясь, заглядывая девушке в глаза, убирая прилипшие пряди волос с ее лица. – Отличная игра. Саванна подхватывает смех, стукаясь затылком об пол. Но смех перебивается стоном, когда член внутри нее снова твердеет, распирая. О, все ведь только начинается. Она лишь успевает распахнуть глаза, но он не даёт ей опомниться, не отпускает ни на секунду, переворачивая на живот с животной, почти грубой силой, которая заставляет её вскрикнуть — но в этом крике нет протеста, лишь нетерпение и пьянящая готовность. Его ладони скользят по её бёдрам, срывая с них жалкие кружева стрингов, рвет не жалея. И она податливо прогибает спину, подставляя себя, влажную и горячую. Он спускает штаны ниже, в момент меняет презерватив и входит снова, с одного резкого толчка, заполняя её до предела, и оба замирают на мгновение, захлёбываясь одновременным стоном. Тишину комнаты разрывают лишь прерывистое дыхание, влажные шлепки плоти и приглушённые, задыхающиеся стоны Саванны, в которые он вгрызается поцелуями в её напряжённую спину. Его пальцы впиваются в её бёдра, суставы белеют от напряжения. Он движется теперь с новой, неистовой силой, будто хочет не просто обладать, а стереть в порошок, растворить в себе. Каждый толчок — это и наказание, и мольба, и признание, вырвавшееся наконец из многолетнего плена. Саванна теряет дар речи, её сознание плывёт, мир сужается до точки — до невыносимого, сладкого трения внутри, до его тяжёлого дыхания у её уха, до запаха его пота, её духов и секса, густого и терпкого, как сам грех. – Ронни... — её голос — хриплый шёпот, больше похожий на стон. — Я... Он не даёт ей договорить, прижимает ладонь к её полуоткрытому рту, заглушая крик, когда её тело вновь начинает биться в конвульсиях оргазма, ещё более мощного, чем первый. Её внутренности сжимаются вокруг него судорожными спазмами, и это последнее, что он в состоянии вынести. С подавленным рыком, в котором смешались её имя и матерное ругательство, он достигает пика, на несколько секунд полностью теряя связь с реальностью, погружаясь в пульсирующую тьму наслаждения. Он тяжело падает на неё, не в силах удержать собственный вес. Они лежат, не двигаясь, просто дыша, слушая, как бешено стучит сердце — и уже не понятно, чьё именно. Ронни первым нарушает тишину, его голос низкий и хриплый: – Ну что, сыграли вничью? Саванна издает нечто среднее между смешком и стоном, когда он наконец отстраняется и откатывается от неё на спину. – Называй как хочешь. Победа все равно моя. – Это ещё почему? — он поворачивает голову, глядя на её профиль в полумраке. – Потому что мы оба здесь, — она отвечает, не глядя на него, уставившись в высокий потолок, в пик, где две половины крыши смыкаются. — И я не остановлюсь. Он не спорит, ведь речь не о покере. Лежит с закинутыми за голову руками, глядя так же в потолок, чувствуя, как безумие последних часов медленно отступает, оставляя после себя странное, непривычное спокойствие. И усталость. Блаженную, всепоглощающую усталость. Через некоторое время он поднимается. – Пойдём, — его голос теряет резкость, становясь почти мягким. Он протягивает к ней руку. Она молча позволяет ему поднять себя. Ноги подкашиваются, всё тело ноет приятной, знакомой болью. Он, не отпуская её руки, ведёт по лестнице наверх - в спальню. Рональд расстегивает уже мятое платье, позволяя тому упасть в ноги, легко целует в плечо и раздевается сам. Оба обнажены во всех смыслах. Они падают на кровать вместе, сплетаясь конечностями в усталом, не требующем страсти объятии. Её голова лежит на его груди, и она слушает ровный, медленный стук его сердца. Его пальцы бессознательно перебирают её волосы. – Ненавижу тебя, — шепчет Саванна в его кожу, но в её голосе нет ни капли злобы, лишь бесконечная усталость и странное облегчение. – Знаю, — он целует её в макушку. — Я тоже. И в этой взаимной, привычной ненависти, наконец-то обретшей свою истинную, оголённую форму, они засыпают — два притворных врага, нашедших в бою своё единственное пристанище. А за окном ночь еще чернее чем была. И скорее всего им предстоит еще два захода, до самого утра, в котором все будет по другому. Или, возможно, всё будет так, как должно было быть всегда.