Звериный Сан Андреас

Студия, куда их привёл один из знакомых Свита (не самый продвинутый, но дешёвый и без лишних вопросов), была маленькой, пропахшей пылью и старыми проводами. Милу посадили перед огромным, пугающим микрофоном. Инженер, уставший мужчина, лишь пожал плечами и включил запись. Мила закрыла глаза, представив себе не бетон и граффити, а свой дом. И запела. Голосок у неё был тоненький, чистый и очень звонкий. Она пела не про биты, банды или деньги. Она пела детскую песенку про таинственный лес. Текст (на её родном, лесном языке, но понятный всем зверям и переводимый по смыслу): (Мелодия лёгкая, переливчатая, как ручеёк) «Где высокие сосны шепчут сказки ветру, Где на мох тяжёлой лапкой наступает утро. Там, в кустах из папоротника, прячется секрет, Разноцветный-преразноцветный волшебный свет. Птички-невелички там трели распевают, Бабочки-сестрички танец начинают. Каждая букашка, каждый листик, каждый цвет — Часть большого-пребольшого лесного всех планет. Мы бежим тропинкой, знаем каждый поворот, Наш дом — не домик, а зелёный хоровод. И хотя здесь страшно, и здесь чужая твердь, В сердце моём песенка, что приведёт назад, в лесную смерть... (она спела "в лесную сеть", имея в виду паутину дружбы, но вышло двусмысленно) Она пела про птичек, про ручейки, про тайну и свет. В её песне не было ни единого жёсткого звука, только ласковые, нежные слова и образы. Это была колыбельная для потерянного рая. Банда Гроув слушала, стоя в углу студии. Они не поняли. Музыкальный стиль был настолько чужд их реальности, что их мозг отказывался его обрабатывать. Свит хмурился, пытаясь уловить хоть какой-то знакомый ритм, но находил только птичек. Карл смотрел в пол, его лицо было непроницаемым. Биг Смоук просто стоял, как скала, его реакцию было не прочесть. Первым не выдержал Райдер. Он сдёрнул наушники, которые ему дали из вежливости, и фыркнул: — Йоу, это что за херня такая? Это же вообще не... не музыка! Это как... птички там чирикают или что? Где бит? Где бас? Где про «сучки» или хотя бы про зелёный цвет? — Он был искренне озадачен и почти обижен этой «неправильностью». Инженер за пультом поднял бровь. — Это, — сказал он сухо, — детская песня. Очень... ласковая. Для садика, может. Или для сумасшедшего дома. Вы уверены, что по адресу? Мила, закончив, открыла глаза, полная надежды. Она не видела недоумения на лицах людей. Она видела, что они слушали. Для неё этого было достаточно. Она сделала то, что умела. Спетая ею песенка повисла в студийном воздухе — хрупкий, нежный пузырёк из другого мира, залетевший в самое сердце бетонной жестокости. И этот пузырёк был настолько хрупок, что одно неверное движение, одно грубое слово могло его лопнуть. Но пока он ещё висел, сияя в потоках пыли, освещённый сигнальными лампочками пульта. Свит повернулся к Райдеру, и на его лице появилось выражение, в котором смешались усталость и что-то вроде презрения к такой прямолинейной глупости. — Она ребёнок, Райдер, — сказал он тихо, но так, что каждое слово резало. — Ты это видишь? Маленькое, испуганное существо, которое пело про свой дом, пока мы его не нашли и не затащили в нашу войну. Она не рэпер из гетто. Она не гангстер. Она — детёныш, который поёт детские песни. Потому что других у неё нет. Райдер нахмурился, не понимая, в чём проблема. — И чо? — огрызнулся он. — Все мы тут не по своей воле. И все мы делаем, что должны. Она теперь с нами. Значит, должна делать то, что нужно нам. А не чирикать как канарейка. — «Нужно нам», — с горечью повторил Свит. — А что «нужно нам» от неё, Райдер? Чтобы она, как Искорка, случайно спалила склад? Или чтобы она, как этот идиот Лок, опозорила нас на весь город своей дурацкой песней про букашек? — Он шагнул ближе. — Иногда, чтобы что-то было полезно, не обязательно его ломать и переделывать. Иногда... иногда надо просто понять, что оно собой представляет. А она — ребёнок. И её песня — это всё, что у неё осталось от нормальной жизни. Так что заткнись и не порть ей этот момент. Потому что скоро таких моментов у неё, да и у всех нас, может больше не быть. Это была не защита искусства. Это была защита последнего островка чего-то неиспорченного в их погружённом в насилие мире. Свит, как лидер, понимал, что мораль и боевой дух — хрупкие вещи. И иногда, чтобы банда не превратилась в бездушную машину, нужно позволить в ней петь детские песни. Хотя бы одну. Ради того, чтобы помнить, что они воюют за что-то, что когда-то могло быть лучше, чем просто выживание в бетонных джунглях. Райдер не ответил, лишь злобно хмыкнул и отвернулся, но спорить не стал. Даже он почувствовал границу, через которую в этот раз переступать было не стоит. Райдер, почувствовав слабину в аргументах Свита, снова насупился, указывая пальцем в сторону звукоинженера и радиооборудования. — Ты сам посмотри вокруг, Свит! — сказал он, уже без злости, но с упрямой уверенностью. — Это Radio Los Santos. Это не «Радио лесных голосков»! Это хип-хоп, рэп, гангста-волна! Тут крутят про стволы, про бабки, про войны за районы! А не про... — он с отвращением махнул рукой в сторону Милы, — про птичек-невеличек и папоротники! Сюда такое не суют. Это против правил. Наше правило. Он посмотрел на Карла, ища поддержки. Карл, до этого молчавший, медленно кивнул. Его лицо было серьёзным. — Райдер прав, — тихо, но чётко сказал Карл. Все взгляды обратились к нему. — Не в том, что её надо заставить молчать или что её песня плохая. Она... милая. Для другого места. — Он сделал паузу, выбирая слова. — Но это рынок, Свит. А на рынке есть спрос. И спрос здесь — на жёсткий звук. На историю борьбы. Даже если она кривая, как у того Лока, но она в стиле. Её песня... она не впишется. Её просто не будут крутить. Её не купят. А всё, что не покупают на этом рынке, — либо выкидывают, либо забывают. Мы тратим время, деньги (пусть и не наши) и риск навлечь внимание на студию из-за... записи, которую никто никогда не услышит. Это не стратегично. Это сентиментально. Карл говорил не как циник, а как тактик. Он видел картину шире. В мире Лос-Сантоса, где даже искусство было частью войны или бизнеса, детская песенка про лес была не просто милой. Она была бесполезной. А в их положении бесполезность была роскошью, которую они не могли себе позволить. Он соглашался с Райдером не из-за презрения к Миле, а из-за холодного расчёта. Свит, слушая брата, понимал его правоту. Его защита Милы была эмоциональной. А аргументы Карла и Райдера были прагматичными. И в их мире выживал тот, кто слушал прагматику, а не эмоции. Вечер того же дня. Гараж на Гроув-стрит. Усталые, пропахшие пылью студии и городской грязью, они вернулись домой. Кто-то машинально щёлкнул выключателем старого радио на полке. Раздались привычные помехи, а затем голос ведущего Radio Los Santos, но на этот раз в его интонации слышалось не ироничное веселье, как с треком О. Джи. Лока, а самое настоящее, неподдельное недоумение. — ...и мы продолжаем. А сейчас, народ, держитесь крепче. Мы получили... нечто. Прислали нам сегодня. Называется, кажется, «Тайна зелёных холмов». Исполнитель — Мила. Не спрашивайте, мы тоже не знаем. Ставим, потому что... потому что надо же это услышать. — В его голосе сквозил вызов и любопытство. И из динамиков полилась она. Та самая чистая, звонкая, абсолютно нефункциональная для этого города песенка Милы про лес, птичек и папоротник. В грубом, наполненном помехами эфире главной хип-хоп станции города она звучала ещё более сюрреалистично и хрупко. Песня закончилась. В эфире повисла долгая, задумчивая пауза. Потом ведущий снова взял слово, и его голос теперь выражал полнейший, абсолютный ступор. — ...Окей. — Ещё пауза. — Я... я даже не знаю, что сказать. Ребята, это... это была «Тайна зелёных холмов». Мила. — Он тяжело вздохнул. — Это точно песня про районы? Потому что я, честно, услышал только про каких-то букашек и свет в кустах. Может, это какой-то новый шифр? Может, «высокие сосны» — это про небоскрёбы в центре? А «волшебный свет» — это... проблесковые маячки копов? Если кто-то что-то понял — звоните, объясните. А пока что... что ж, спасибо, Мила. Ты... добавила разнообразия в наш эфир. Очень... лесного разнообразия. Возвращаемся к нашей обычной программе. Радио переключилось на привычный агрессивный бит. В гараже воцарилась тишина. Мила сияла — её песню крутили по радио! Настоящему! Она не понимала подтекста. Свит сидел, уставившись в пустоту. Карл медленно проводил рукой по лицу. Райдер просто смотрел на радио, как на инопланетный артефакт. Их детская, «ненужная» песня только что прозвучала на главной волне города. И её не высмеяли, как трек Лока. Её... не поняли. Она была настолько чужеродной, что не поддавалась даже насмешке. Она просто повисла в эфире как необъяснимый артефакт, заставив ведущего задаться экзистенциальным вопросом: «Это точно песня про районы?» Это была не победа. Это была пиррова победа. Они добились эфира, но ценой полной потери смысла. Их мир и мир Милы говорили на настолько разных языках, что даже когда один прорывался в медиа-пространство другого, результатом был лишь всеобщий когнитивный диссонанс. И теперь всякий, кто слушал в тот вечер Radio Los Santos, наверняка на секунду задумался: а не сошёл ли он с ума? Потому что между треками о перестрелках и деньгах вдруг прозвучала колыбельная из другого измерения. Яркая радость на мордочке Милы сменилась замешательством, а потом её большие глаза наполнились слезами. Она слышала недоумение в голосе ведущего, чувствовала тяжёлую, неловкую тишину в гараже. — Я... я плохо спела? — прошептала она, и голосок её задрожал. — Что не так в моей песне? Свит хотел что-то сказать, найти какие-то утешительные, пусть и лживые слова, но его опередил Райдер. Тот, всё ещё раздражённый всей этой «сентиментальной хернёй», буркнул, даже не глядя на неё: — Да всё не так. Спой лучше песню о том, как тебя трахали десять бандитов. Вот это хоть в тему было бы. Ближе к жизни. Слова повисли в воздухе, грязные, чудовищные и абсолютно неосознанно жестокие. Райдер даже не задумывался, что говорит ребёнку. Для него это был просто «крутой» и «уличный» сюжет, контрастирующий с «дурацкими птичками». Но Свита это переполнило. Он резко, с такой силой, что стул под ним скрипнул, вскочил на ноги. Его лицо исказилось не злостью, а чем-то более страшным — ледяной, всепоглощающей яростью. Он сделал два шага и оказался прямо перед Райдером, навис над ним. — ЭТО ОНА РЕБЁНОК, БЛЯДЬ! — проревел он, и его голос, обычно такой контролируемый, потряс стены гаража. — Ты слышишь себя, уёбок?! Ты что, совсем конченый? Ты в своей больной башке не отличаешь взрослого ублюдка от дитя? Ей лет, бл*дь, сколько? Пять? Шесть? Нашёлся герой, детям похабщину советовать! Райдер, оглушённый внезапной яростью, отступил на шаг, но его собственная тупая агрессия не позволила ему сдаться. — И чо?! — выкрикнул он в ответ, уже защищаясь. — Она же теперь тут! На улице! Здесь все рано или поздно... становятся не детьми! Чё мне, сюсюкаться? Я реалист! — Реалист? — Свит фыркнул, и в этом звуке была презрительная ненависть. — Ты не реалист. Ты — моральный урод. И если единственный способ «взросления», который ты видишь, — это насилие и грязь, то я тебя самого вышвырну отсюда, пока ты ещё кого-нибудь из наших же не разложил своим «реализмом»! Теперь заткнись. И если я ещё раз услышу от тебя хоть слово в сторону любого из них, — он широким жестом обвёл всех зверей, — мы с тобой очень серьёзно поговорим. Без свидетелей. Понял? Это был уже не спор о стратегии или музыке. Это был конфликт на уровне базовых человеческих (или около того) принципов. Свит, как лидер, проводил черту. Да, они банда. Да, они убивают. Но даже в этом аду должны были оставаться какие-то табу. И одним из них была неприкосновенность детства. Райдер, скрежеща зубами, молча отвернулся, но в его глазах бушевала обида и непонимание. Для него мир был прост: или ты сильный и жёсткий, или ты жертва. А Свит со своим «ребёнком» нарушал эту простую, чёрно-белую картину, и это бесило его больше всего. Мила же, напуганная криком, прижалась к ноге Лео и тихо плакала, всё ещё не понимая, что же такого страшного было в её простой песенке про лес. В наступившей после взрыва Свита тяжёлой тишине раздалось два голоса, спокойных, но весомых. Первым заговорил Биг Смоук. Он не встал, лишь медленно поднял свою массивную голову и посмотрел на Райдера, потом на Свита. — Райдер... — произнёс он своим низким, густым басом, растягивая слова. — Ты реально перегнул. Даже для тебя. Это низко. Ниже плинтуса. Ребёнок есть ребёнок. В лесу, на улице, в пекле — не важно. Есть вещи, которые не говорят. Ты перешёл черту. Надо бы извиниться. Но ты не извинишься. Так что просто... заткнись и больше не позорься. Его слова не были криком. Они были приговором, вынесенным с холодной, неоспоримой окончательностью. В них не было эмоций Свита — только констатация факта: Райдер опустился ниже допустимого даже в их мире уровня. Следом, тише, но не менее чётко, добавил Карл. Он смотрел не на Райдера, а в пол, будто разговаривая сам с собой. — Он прав, Райдер. Перегнул. Сильно. — Он поднял глаза, и в них не было ни ярости, ни презрения. Была усталая констатация. — Мы воюем с бандами, а не с детьми. Мы грабим, а не насилуем. Есть разница. Пусть и тонкая, но она есть. И если её стереть... тогда мы ничем не лучше тех же Баллас, которые расстреливают старух на улице. Тогда мы просто животные. А мы — семья. Семья, бл*дь, Гроув-стрит. А в семье детей не трогают. Даже таких... чужих. Понял? Ты сегодня подпортил не её, ты подпортил нам. Всем нам. Два самых спокойных и расчётливых члена банды вынесли один вердикт. Это был не эмоциональный взрыв Свита, а холодный, стратегический анализ ущерба. Райдер своим «реализмом» поставил под удар моральный (если это слово тут вообще применимо) стержень, который отличал Гроув-стрит от беспринципного хаоса. И Биг Смоук, и Карл понимали: без этого стержня они превратятся в банду таких же ублюдков, как и все остальные, и тогда им не за что будет держаться. Райдер стоял, стиснув кулаки, но под тяжестью этих слов даже его тупая агрессия начала сдуваться. Он был публично осуждён не за слабость, а за безнравственность. И в их мире, как это ни парадоксально, это было одним из самых серьёзных обвинений. Райдер, закончив свой импровизированный бизнес-план, тяжело вздохнул и посмотрел на Милу уже без раздражения, а с усталой практичностью. — Вот видишь, цыпа, сколько всего. И всё это... — он щёлкнул пальцами, — стоит денег. А у нас, — он обвёл рукой гараж, — мели. Полные карманы ветра. После той истории с поездом и постоянных разборок с Баллас, каждый патрон на счету. Студия, биты, права — это не на шару делается. Он посмотрел на Свита, ища подтверждения, и тот мрачно кивнул. — Райдер прав. Придётся отложить. Твои песни... временно. Сначала надо деньги заработать. Настоящие. А потом... видно будет. Может, когда-нибудь. Но не скоро. Слова «не скоро» прозвучали как приговор. Вся радость и надежда моментально испарились с мордочки Милы. Она опустила голову, её ушки прижались, а хвостик бессильно повис. Она так старалась понять их мир, принять их правила, даже спеть про их «зелёных человечков на машине»... И всё оказалось напрасно. Потому что в этом мире даже мечта упиралась в холодную, железную стену под названием «деньги». — Ой, не надо так, — тихо сказала Яра, подходя и обнимая её. — Ничего, подождём. Сначала они там свои дела сделают. Лео тоже положил лапу ей на спину. — Да, Мила. Главное — идея есть. Она никуда не денется. Даже Карл, наблюдавший за сценой, негромко бросил: — Не кисни. У нас тут список дел длиннее, чем у мэра. Как разберёмся с более важным — вернёмся к твоему. Обещаю. Это было слабым утешением, но это было хоть что-то. Мила, всхлипнув, кивнула, но глаза её остались грустными. Она поняла самую суровую истину Лос-Сантоса: здесь даже искусство, даже самая чистая мечта, была заложником войны и экономики. И чтобы спеть свою песню, сначала нужно было выиграть чужие сражения и заработать чужие деньги. Её творческий проект был не отменён. Он был поставлен в бесконечную очередь, где впереди были пули, кровь и выживание. И в этой очереди он мог стоять вечно.