Звериный Сан Андреас

Искорка, стараясь быть максимально невидимым, крался по задворкам Айдлвуда. Его яркая шерсть была прикрыта грязным, найденным на свалке мешком с прорезями для глаз, но даже это не скрывало его странного, нездешнего силуэта. Каждый шорох, каждый окрик заставлял его вздрагивать и прижиматься к стенам. Он помнил наказ Свита и ужас того первого пожара. Он не хотел новых проблем. Но его природа, его свет, были неподконтрольны страху. Именно страх, острый и внезапный, когда из-за угла выскочила бездомная собака, и заставил его дёрнуться. Из-под его копыт, сами по себе, вырвался сноп искр. Они упали не на что-то горючее, а просто на асфальт, но этого было достаточно. — Эй! Смотрите! — раздался голос с балкона одного из домов. — Это он! Тот огненный урод с Гроув! Искорка замер, а потом рванул прочь. Но было уже поздно. С нескольких сторон, из подворотен и дверей, высыпали люди в фиолетовом. Они были быстрее, знали каждый закоулок. Его поймали в тупике, возле запертого гаража. Его схватили, прижали к кирпичной стене. Грубые руки вцепились ему в горло, перекрывая дыхание. — Ну-ка, светлячок, — прошипел один из баллас, приставляя холодный ствол ножа к его шее. — Говори быстро. Какого хера ты наши дома спалил? Три халупы в пепел! За что? Искорка захлёбывался, его свет вспыхивал и гасел в панике. — Я... я не хотел... — выдохнул он, слёзы, шипя, катились по шерсти. — Испугался... это само... — «Само»?! — другой баллас ударил его кулаком в бок. Искорка вскрикнул от боли, и на этот раз из его рта вырвалось маленькое облачко дыма. — Видишь? Он опять готовит! Гаси его, пока не устроил тут новый костёр! Допрос быстро превращался в избиение. Удары сыпались на него, тупые и жестокие. Они не просто выбивали из него информацию — они выбивали страх и злость за тот пожар, за унижение. Искорка, свернувшись в клубок, пытался потушить своё пламя, но с каждым ударом контроль слабел. Отчаянные попытки подавить свою природу только вызывали внутренние ожоги. Он не был бойцом. Он был духом, загнанным в угол жестокостью этого мира. И этот мир сейчас методично ломал его, пытаясь выяснить, был ли тот пожар диверсией Гроув или просто несчастным случаем. Но для Баллас разницы уже не было. Он был врагом. И с врагами здесь не церемонились. Баллас, увидев, что от испуганного, плачущего существа трудно добиться внятных ответов, а его непроизвольные вспышки света только злили их, решили не просто преподать урок, а уничтожить угрозу в зародыше. Их логика была примитивна и жестока: нет ног — не убежит, не подожжёт. — Хватит нюни распускать, — проворчал один, приставляя ствол пистолета в упор к правому переднему копыту Искорки. Кость, покрытая тонким слоем плоти и светящейся шерсти, не была рассчитана на такое. Выстрел разорвал тишину тупика. Раздался не просто звук выстрела — послышался хруст и резкий, шипящий звук, будто что-то раскалённое треснуло. Из раны брызнула не только кровь, но и капли чего-то яркого, словно расплавленного золота, которые, падая на асфальт, дымились и оставляли чёрные пятна. Искорка взревел от боли, но его держали. Второй выстрел — в левое переднее копыто. Третий — в правое заднее. Четвёртый — в левое заднее. Каждый раз — тот же кошмар: грохот, хруст ломающейся кости и сухожилий, шипение, крик, переходящий в хрип. После четвёртого выстрела его уже не держали — он просто рухнул на окровавленный, закопчённый асфальт. Его ноги были превращены в бесполезные, окровавленные обрубки. Кости были раздроблены, суставы разворочены. Он лежал, судорожно дёргаясь в луже собственной крови и странного светящегося истекающего из ран сока, больше похожего на жидкий огонь, который медленно вытекал из него, затухая. Он не мог даже полноценно кричать. Из его горла вырывались лишь хриплые, прерывистые всхлипы, смешанные с бульканьем. Его яркая шерсть быстро покрывалась грязью и тёмно-красным. Свет из него почти ушёл, остались лишь слабые, аритмичные вспышки в глубине глаз и на кончиках сломанных рожек, будто короткие замыкания умирающей системы. Баллас, закончив дело, лишь холодно оглядели результат. — Всё. Сдохнет тут. Если эти зелёные уроды найдут — пусть собирают по кускам. Они ушли, оставив его умирать в одиночестве, в самом сердце вражеской территории, с раздробленными ногами и угасающей жизнью. Это было не просто ранение. Это была казнь. Медленная, мучительная и абсолютно бесповоротная. Он был обречён не просто на смерть, а на долгую агонию, пока последние капли его огненной сути не истекут вместе с кровью на холодный бетон. Искорка лежал в тупике, и мир для него сузился до белого каскада боли, исходившего от четырёх раздробленных точек, и медленного, ужасающего ощущения утекающей жизни. Свет внутри него гас, как угли под дождём. Инстинкт, древний и чистый, заставлял его звать, кричать, даже когда разум уже почти отключился. Из его горла, захлёбывающегося кровью и дымом, вырывались нечленораздельные, хриплые вопли, больше похожие на предсмертный вой раненого зверя, чем на крик о помощи. Но в них была отчаянная мольба. «А-а-а-аййй... кхх... по-мо... ги...» В этот момент по соседней улице, ведущей из Айдлвуда в сторону более спокойных кварталов, проезжал Карл. Он возвращался после «работы» для Тенпенни, с пустотой внутри и металлическим привкусом пороха на языке. Окна машины были опущены — он проветривал запах смерти. И он услышал. Не сразу. Сначала как отдалённый, нечеловеческий звук, который он бы принял за крики дерущихся котов или пьяный вопль. Но что-то зацепило. Что-то знакомое в этой боли. Он притормозил, заглушил двигатель. Тишина. И снова — слабый, прерывистый, полный невыносимых мучений стон. Оттуда, из тупика. Карл выскочил из машины, пистолет уже был в руке. Он бесшумно подкрался к повороту и заглянул. То, что он увидел, на секунду выбило из него всё. Не кровь — он видел кровь. Не раны — он видел раны. Но это... Искорка, яркое, нелепое, огненное существо, лежащее в луже, которая была не просто красной. Она была красной и золотой, и дымилась. Его ноги были неестественно вывернуты, из них сочилось что-то светящееся. Его шерсть, всегда такая яркая, была матовой и грязной. А глаза, полные слёз и ужаса, с последними искорками света, встретились с его взглядом. — Господи... — выдохнул Карл, убирая пистолет. Он огляделся — никого. Быстро подбежал, встал на колени рядом. — Искорка? Держись, чёрт возьми, держись! Искорка, увидев знакомое лицо, издал новый звук — что-то среднее между всхлипом и стоном облегчения. Он попытался пошевелиться, и новая волна боли вырвала у него тихий визг. — Не двигайся! — приказал Карл, скидывая куртку. Он даже не знал, с чего начать. Кровь? Эта светящаяся жидкость? Он судорожно соображал, как его переместить, не усугубив травмы. Осторожно, максимально бережно, он подсунул куртку под тело Искорки, стараясь не задеть сломанные ноги, и, сжав зубы от напряжения и сострадания, поднял его. Оленёнок был легким, но сейчас он был хрупким, как разбитая фарфоровая статуэтка, наполненная угасающим огнём. — Всё будет хорошо, — бормотал Карл, не веря своим словам, неся его к машине. — Всё будет... Сейчас отвезём... Только держись. Он уложил Искорку на заднее сиденье, увидев, как тот уже теряет сознание от боли и шока. Карл рванул с места, нарушая все правила, мчась не на Гроув-стрит — там помочь не смогли бы, — а к тому самому подпольному врачу, который помогал Тигу. Он мчался, проклиная баллас, проклиная Тенпенни, проклиная весь этот город, который калечил даже таких невинных и странных, как этот огненный дух. Искорка тихо стонал на заднем сиденье, его свет уже почти погас, оставляя в салоне лишь слабый, тревожный отсвет и запах гари, крови и страха. Карл понял одно: если он его сейчас не спасёт, то часть того немногого, что ещё оставалось в этом аду от чего-то светлого и неиспорченного, умрёт навсегда. И с этим он мириться не собирался. Телефон Карла завибрировал на панели, когда он на бешеной скорости нёсся по ночным улицам. Он увидел имя «Райдер» и, не отрывая глаз от дороги, нажал на громкую связь. — Йоу, Карл, бл*дь, где ты? — раздался раздражённый голос Райдера. — Все ждут! Свит мозги прёт, где его правый человек пропадает! Дела обсуждать надо! Карл, не сводя глаз с дороги, ответил резко, сквозь зубы: — Не до дел, Райдер. Искорку Балласы изувечили. Нашли. В Айдлвуде. В него стреляли. В ноги. Все четыре. Он истекает в моей машине. Везу к тому врачу. В трубке наступила мёртвая тишина на пару секунд. Потом голос Райдера изменился. Исчезла раздражённость, появилось что-то вроде шока и холодной ярости. — Что?.. Повтори. — Стреляли в него. В копыта. Чтобы не убежал. Оставили умирать. Я его забрал. — Карл выруливал на пустынную трассу, ведущую к промзоне, где был доктор. — Сейчас не до собраний. И передай Свиту: если хочет его живого видеть, пусть готовит деньги. Много. И пусть все начеку. Балласы могли понять, что его кто-то забрал. Могут искать. Райдер снова замолчал, переваривая информацию. Потом он сказал уже совершенно другим, деловым и жёстким тоном: — Понял. Врач тот же? Я сейчас свяжусь, предупрежу, чтоб был готов. Деньги будут. А ты... тащи его, Карл. Тащи, чёрт побери. Мы этих фиолетовых ублюдков за это... — он не договорил, но по интонации было всё ясно. — Держи в курсе. Как приедешь — сразу звони. Связь прервалась. Карл выдохнул. По крайней мере, теперь у него будет тыл. Он посмотрел в зеркало заднего вида. Искорка лежал неподвижно, его дыхание было поверхностным и хриплым. Свет почти не просвечивал сквозь куртку, которой Карл его накрыл. — Держись, светлячок, — прошептал он, прибавляя газу. — Держись. Мы тебя вытащим. А потом... потом мы им всем устроим такой пожар, от которого их фиолетовый цвет навсегда почернеет. Райдер, только что положивший трубку, стоял посередине гаража с каменным лицом. Остальные, видя его резко изменившееся выражение, замерли. Тишина была тяжёлой, предгрозовой. Маленькая Мила, почуяв неладное, подбежала к нему и потянула за штанину. — Райдер? — прошептала она, её голосок дрожал от предчувствия. — Что там? Что с Карлом? Он... он в беде? Райдер медленно посмотрел на неё. Обычно его взгляд на зверей был полон раздражения или презрения. Сейчас в нём было что-то другое — сдержанная ярость и, как ни странно, капля той самой ответственности, о которой твердил Свит. — Не Карл, — отрезал он, и его голос был непривычно тихим и грубым одновременно. — Искорка. Он выдохнул, подбирая слова, которые были бы понятны даже ребёнку, но передавали весь ужас. — Балласы. Поймали его. На их территории. И... они его подстрелили. В ноги. Чтобы не убежал. Карл нашёл. Он еле живой. Карл везёт его к врачу. Слова повисли в воздухе. «Подстрелили. В ноги. Чтобы не убежал». Это была не честная драка, не перестрелка в бою. Это было хладнокровное, жестокое увечье. Даже для обитателей этого жестокого мира, где стреляли чтобы убить, это был особый, подлый уровень жестокости. Мила замерла. Её большие глаза наполнились не просто слезами, а абсолютным, животным ужасом и болью. Искорка был её другом. Таким же маленьким, потерянным и нелепым в этом мире. — Нет... — выдохнула она, и её голос сорвался на высокой ноте. — Он же... он же просто боялся... он никому не хотел зла... они... они сломали ему ножки? Последний вопрос прозвучал с такой детской, неумелой попыткой осмыслить неосмысливаемое, что даже у Райдера на миг свело скулы. Он кивнул, коротко и жёстко. — Да. Сломали. Надолго. Если вообще выживет. Он отвернулся, не в силах смотреть на её лицо, и закричал на остальных, сбрасывая напряжение в агрессии: — Всем слушать! Карл везёт его к доктору! Нам нужны деньги! Вся наличность, что есть! И все на взводе! Балласы могли понять, что его забрали! Могут быть проблемы! Свит! — Он обернулся к лидеру, который уже мрачно слушал. — Что прикажешь? В гараже началась суета, но тихая, злая, целенаправленная. А Мила осталась стоять на месте, тихо плача. Её мир, и без того страшный, только что стал ещё более жестоким и бессмысленным. И теперь она понимала, что здесь калечат не только тела. Здесь калечат саму надежду. И её друга только что сделали инвалидом за то, что он просто существовал не в том месте. Рэй, услышав новости об Искорке, резко поднялся. Его обычно спокойные, царственные глаза горели яростью и беспокойством. — Мы идём в больницу, — заявил он, и за ним тут же выстроились другие звери — Тиг, Яра, даже Чит и Вейшенг. — Он наш. Мы не можем сидеть здесь, пока он там один. Райдер, уже отдававший распоряжения, резко обернулся и шагнул к ним, перекрывая путь к выходу. — Сидеть! — рявкнул он, и в его голосе не было привычного тупого раздражения, а была стальная команда. — Все. На месте. Мила, всё ещё плача, взглянула на него сквозь слёзы. — Почему? Мы хотим помочь! Мы хотим его видеть! Райдер наклонился, глядя им прямо в глаза, и его слова были отчеканены холодной, жестокой логикой выживания: — Слушайте сюда и запомните раз и навсегда. Сейчас не время для слёз и визитов. Балласы только что изувечили одного из вас. Они знают, что он с Гроув. И они знают, что его кто-то забрал. Что это значит? Это значит, что они сейчас объявят охоту. На всех, кто похож на вас. На всех говорящих зверей в зелёном районе. Они будут злые, обозлённые и будут стрелять на поражение. Если вы сейчас выйдете на улицу, вас убьют. Не побьют. Не прогонят. Убьют. Вас всех. Поняли? Он обвёл их взглядом, убеждаясь, что его слова доходят. — Вам это надо? Чтобы Карл, который сейчас спасает Искорку, потом возвращался и собирал ваши трупы по всему Лос-Сантосу? Чтобы мы хоронили всех сразу? — Он выпрямился. — Ваша помощь сейчас — это сидеть здесь, в безопасности, и не создавать новых проблем. Потому что если с вами что-то случится, нам придётся отвлекать силы, которые нужны, чтобы прикрыть Карла и врача, и чтобы потом найти и отомстить тем ублюдкам. Так что сидите. Ждите новостей. И будьте готовы. Потому что если они сюда придут, вам придётся драться за свою шкуру прямо в этих стенах. А сейчас — вы наше самое слабое и самое заметное звено. И ваша задача — не быть мишенью. Его объяснение было жёстким, пугающим, но абсолютно понятным. Это была не злоба, а суровая стратегия. Звери, потупив взгляды, отступили. Даже Рэй, сжав кулаки, понял правоту. Они были не воинами в этой войне. Они были пассивом, который нужно защищать. И сейчас лучшая защита — это невидимость и послушание. Мила, всхлипнув, прижалась к Яре. Она поняла. Помощь иногда заключалась в том, чтобы не мешать. Даже если сердце разрывалось от беспокойства за друга. Теперь они были не просто союзниками. Они были заложниками собственной уязвимости, и любое их движение могло стоить жизни им самим и тем, кто пытался их прикрыть. Охота была объявлена. И им приказали залечь на дно. Лео, услышав приговор Райдера и увидев страх и беспомощность в глазах Милы, сжал кулаки так, что когти впились в подушечки лап. В его глазах, обычно таких разумных и осторожных, вспыхнула не детская ярость, а холодная, хищная решимость защитника стаи. — Я не буду просто сидеть, — прорычал он, и его голос впервые зазвучал по-настоящему по-взрослому, по-хозяйски. — Если они тронут ещё кого-то из наших... я найду того, кто это сделал. И я его побью. Лично. Он сказал это с такой убеждённостью, будто его когти и зубы были достаточным аргументом против стволов и численного превосходства. Из угла гаража, где неподвижной глыбой сидел Биг Смоук, раздался его низкий, гулкий голос. Он не повернул голову, просто изрёк, глядя в пустоту: — Пуля быстрее прилетит. Пять слов. Коротко, ясно и смертельно. В них не было насмешки над храбростью Лео. Была просто констатация факта, высеченная на камне опытом бесчисленных уличных войн. Лео обернулся к нему, нахмурившись. — Я быстрый. Я сильный. Я могу... — Можешь, — перебил Биг Смоук тем же монотонным тоном. — Можешь подбежать. Можешь прыгнуть. Можешь даже поцарапать. Но между твоим первым шагом и моментом, когда палец бандита нажмёт на спуск, пройдёт полсекунды. А пуля летит быстрее. Она придёт первой. Всегда. Гордость — это хорошо. Но гордость мёртвого зверя никому не нужна. Особенно твоим, — он кивнул в сторону притихших Милы, Мартика и других. Его слова были леденящим душем. Они не отменяли ярость Лео, не призывали к трусости. Они ставили её в рамки реальности. В этом мире сила когтей и скорость лап измерялись не в метрах и секундах, а в калибрах и скорости полета пули. И в этой гонке пуля всегда была чемпионом. Лео замер, его дыхание выравнивалось. Ярость никуда не делась, но она остывала, закаляясь в понимании. Он посмотрел на свои лапы, потом на воображаемого врага вдали. Биг Смоук был прав. Он мог быть самым быстрым леопардом в тайге. Но здесь, в бетонных джунглях, правила были другими. И первое правило было простым: не подставляться под выстрел. Месть была нужна. Но для неё требовалась не сила зверя, а хитрость, планирование и, да, то самое оружие, которое он презирал, но которое правило этим миром. Он медленно опустил кулаки и кивнул Биг Смоуку — коротко, почти незаметно. Это было признание. Признание того, что в этой войне ему ещё нужно учиться. Учиться выживать, чтобы когда-нибудь отомстить не как животное в драке, а как воин в засаде. Там, где пуля врага могла бы его не найти. Тёмный, пропахший антисептиком и страхом коридор подпольной клиники. Карл втолкнул дверь в операционную, неся на руках безжизненный свёрток из своей куртки, с которого капала странная, дымящаяся жидкость. Тот же врач, что принимал Тига, уже ждал, предупреждённый звонком Райдера. Увидев то, что принёс Карл, он не ахнул, лишь брезгливо сморщился. — На стол. Быстро. Что на этот раз? Огнестрел? — В ноги. Все четыре, — коротко отрезал Карл, укладывая Искорку на холодный металл. Куртка отпала, открыв ужасающую картину: раздробленные, почти оторванные копыта, смесь крови и светящегося золотистого секрета, костные осколки. Врач свистнул сквозь зубы, уже надевая перчатки. — Балласы? — спросил он риторически, включая яркую лампу. — Жестокие ублюдки. Не убили, а калечат. Хуже. — Он начал быстро, почти автоматически, очищать раны, оценивая повреждения. — Сухожилия порваны, кости... осколки. Эта светящаяся дрянь... это что, его кровь? — Что-то вроде того. Можете? — Мне придётся. Иначе сдохнет от потери... этой жидкости и шока. — Врач уже готовил шприцы с обезболивающим и антибиотиками, но смотрел на светящуюся субстанцию с опаской. — Анестезия на него может подействовать странно. Рискую вколоть слишком много или слишком мало. Будет больно. Держи его. Карл крепко, но осторожно прижал тело Искорки к столу. Когда игла вошла, Искорка, даже в полубессознательном состоянии, вздрогнул и издал слабый, жалобный звук. Его свет, почти угасший, вспыхнул на секунду болезненно-ярко. Работа врача была ювелирной и безжалостной. Пинцеты, зажимы, промывание ран, извлечение осколков. Он работал молча, сосредоточенно, лишь изредка бормоча себе под нос: — ...соединить это... шансов мало, но попробую... эта светящаяся штука, кажется, сворачивается, как плазма... странно... Карл стоял рядом, сжимая край стола, наблюдая, как изуродованные конечности медленно, под руками хирурга, обретали хоть какую-то форму. Это было не лечение. Это была попытка собрать разбитую вазу, склеить её, чтобы она хотя бы не рассыпалась окончательно. О том, чтобы бежать или светиться снова, речи не шло. Речь шла о том, чтобы сохранить жизнь. Даже такую искалеченную. Через час, который показался вечностью, врач отступил, вытирая лоб. Ноги Искорки были замотаны в толстые, пропитанные лекарствами бинты, из-под которых уже не сочилось золотистое свечение, только тускло-красные пятна. — Сделал, что мог. Кости собрал как смог. Но... — он посмотрел на Карла усталыми глазами, — он никогда не будет ходить как раньше. Хромота, слабость, хронические боли — это навсегда. Если, конечно, его... биология вообще позволит ему восстановиться хоть так. Теперь главное — чтобы не было заражения и чтобы он выкарабкался из шока. Отвези его туда, где за ним будут ухаживать. И дай сильное обезболивающее, когда очнётся. Ему будет очень больно. Карл кивнул, глядя на бинтованный, беспомощный комочек на столе. Это была не победа. Это было отступление с поля боя, где они сохранили жизнь, но проиграли всё остальное. Он снова осторожно взял Искорку на руки — теперь ещё легче и хрупче — и понёс к выходу, оставив врачу толстую пачку денег. Цена за то, чтобы не дать свету погаснуть окончательно, оказалась очень высокой. И расплачиваться за неё предстояло всем. Спустя пятнадцать минут после того, как Карл уложил забинтованного Искорку на заднее сиденье и уже собирался уезжать, дверь клиники снова распахнулась. Врач вышел, его лицо было ещё более мрачным, чем прежде. Он поманил Карла пальцем. — Подойди. Обнаружил кое-что при повторном осмотре рентгена и... этой его светящейся субстанции. — Врач понизил голос. — Пули были... грязные. Ржавые, с частичками всего чего можно. А его внутренняя «жидкость»... она вступила с этой грязью в какую-то химреакцию. Разъедает ткани изнутри. Некроз уже пошёл. — Он тяжело вздохнул. — Чтобы спасти жизнь и остановить заражение, которое может пойти выше... придётся ампутировать. Все четыре. Выше повреждения. Иначе он сгорит изнутри за пару дней. Медленно и мучительно. Карл почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Ампутировать... лапы? — переспросил он тупо. — Да. И срочно. Согласие нужно. Его. Или твоё, как ответственного. Карл подошёл к машине. Искорка лежал с полузакрытыми глазами, под действием сильных обезболивающих, но ещё в сознании. — Искорка, слушай, — начал Карл, подбирая слова. — Врач говорит... чтобы ты точно поправился, нужно... провести ещё одну процедуру. С лапами. Искорка медленно перевёл на него взгляд, полный доверия и тумана от лекарств. — А что... что это такое? — прошептал он. Карл сжал его лапу (пока ещё) и сказал максимально мягко, глядя ему прямо в глаза: — Ничего плохого. Это лечение. Просто... чтобы вся плохая боль ушла навсегда. Тебе сейчас введут сонное, и когда проснёшься, всё будет уже позади. Договорились? Искорка, слабо кивнув, уже почти не сопротивляясь сну, пролепетал: — Договорились... только чтобы не болело... Ему быстро ввели мощный наркоз. Карл отвёл взгляд, когда врачи понесли его обратно в операционную. На этот раз звуков оттуда почти не было доносилось. --- Спустя несколько часов, уже в знакомом гараже на Гроув-стрит, на импровизированной постели из одеял, Искорка пришёл в себя. Боль была тупой, далёкой, благодаря сильным препаратам, но сознание было ясным. Первое, что он почувствовал — странную, непривычную лёгкость там, где раньше были его ноги. Он медленно, с трудом приподнял голову и посмотрел вниз. Там, где должны были быть его сияющие, изящные копыта, были лишь... толстые, грубые валики из бинтов, заканчивающиеся намного выше, чем должно было. Контуры под одеялом были неправильными, укороченными. Сначала он просто не понял. Потом попытался пошевелить тем, что осталось. Бинты на месте оставались неподвижны. Он попытался представить, как встаёт... но не было точек опоры. Не было ничего, чтобы оттолкнуться. Медленно, с леденящей, нарастающей волной, до него стало доходить. Их не было. Его лап. Его копыт. Того, на чём он стоял, бежал, светился. Тишина в гараже была взорвана тихим, прерывистым всхлипом, который быстро перерос в беззвучные, но от этого ещё более страшные судорожные рыдания. Слёзы, горячие и уже не шипящие, а просто солёные, текли по его мордочке ручьями. Он не кричал. Он просто плакал, глядя в пустоту перед собой, осознавая всю глубину потери и всю чудовищную правду слов Карла о «лечении». Он был цел. Он был жив. Но он был навсегда сломан. И этот слом был куда страшнее любой боли. Это была потеря себя. Искорка, дух огня и движения, теперь был прикован к месту. Навсегда. И от этого осознания не было лекарства. Тихие рыдания Искорки внезапно сорвались в один-единственный, пронзительный, раздирающий душу крик, вырвавшийся из самой глубины его существа. Это был не крик боли от ран. Это был крик абсолютного, детского отчаяния, крик по утраченному миру, по безопасности, которой больше не существовало. «МАМАААААААА!» Звук, полный такой чистой, невыносимой тоски, оглушительно грохнул в гулком пространстве гаража. Спавшие звери вздрогнули и вскочили на ноги, испуганные и дезориентированные. Мила вскрикнула. Даже Рэй и Тиг насторожились, не понимая, откуда исходит эта агония. Райдер, дремавший в углу на ящике, вздрогнул и открыл глаза. Он не просто проснулся — он моментально оценил ситуацию. Увидел искалеченного, рыдающего Искорку и перепуганных остальных. На его лице не было обычного раздражения. Была лишь усталая, тяжёлая решимость. Он поднялся и подошёл к Искорке не грубыми шагами, а быстро и целенаправленно. Он не стал кричать или трясти его. Вместо этого он опустился на колени рядом с импровизированной кроватью и грубо, но не жестоко, обхватил его за голову, не давая ему биться о пол. — Эй. Эй, светлячок, тише, — сказал он, и его голос был неожиданно низким, хриплым, но не злым. В нём звучал приказ, но и какая-то странная, неуклюжая попытка успокоить. — Всё. Всё, хватит. Криком ноги не вернёшь. Слышишь меня? Искорка, захлёбываясь слезами, пытался вырваться, но сил не было. — Мама... хочу к маме... домой... — Мамы здесь нет, — жёстко, но без издевки сказал Райдер. — И дома твоего нет. Есть только здесь. И мы. — Он посмотрел на него прямо. — Да, тебя на*бали. Жёстко. Но ты не сдох. Это уже плюс. Теперь слушай правило: здесь не ревут. Здесь либо сдыхают, либо выживают. Ты выбрал выживать. Значит, учишься жить по-новому. Понял? Не как раньше. По-новому. Он вытер ему морду краем своего рукава, грубо, но без прежнего презрения. — А теперь заткнись и слушай дальше. Потому что если ты и дальше будешь орать, то привлечёшь не маму, а баллас, которые тебя так и не добили. И тогда мы все, включая тебя, действительно сдохнем. Так что берёшь себя в лапы, которых... — он запнулся, но продолжил, — ...в общем, берёшь себя в то, что есть, и затыкаешься. Плакать будешь тихо. Или не будешь вообще. Потому что слёзы здесь — роскошь. А у нас все на мели. Его слова не были утешением. Они были прививкой от наивной надежды. Жёсткой, болезненной, но необходимой для выживания. Искорка, всхлипывая, но уже тише, смотрел на него широкими, полными слёз глазами. В них читалось непонимание, боль, но и... смутное признание правды. Райдер, этот циничный, грубый человек, был сейчас единственным, кто говорил с ним не как с жалкой жертвой, а как с тем, кому ещё предстоит бороться, пусть и на других условиях. Это было страшно. Но это было честно. И в этом безумном мире честность иногда значила больше, чем жалость. Искорка, наконец, кивнул, прижавшись к подушке, и его рыдания сменились тихими, прерывистыми всхлипами. Кризис был отложен. Но осознание своей новой, страшной реальности только начинало вползать в его сознание. А Райдер, впервые за всё время, сделал что-то, что можно было с натяжкой назвать заботой. Не из жалости. Из холодного расчёта, что ещё одна сломанная единица в стае — это слабость. А слабость в их мире вела к смерти всех. Так что он «чинил» её единственным способом, который знал: жёстко, грубо, без сантиментов, но эффективно. Искорка, всё ещё дрожа от рыданий, прошептал в подушку слова, полные такой леденящей безнадёжности, что даже Райдер на секунду замер: — Лучше бы... они меня убили тогда. Чем так. Райдер резко сжал его плечо, не давая уйти в эту пучину отчаяния. — Эй, перестань! — его голос прозвучал резче, чем он планировал, но в нём не было злости, а было почти отчаянное желание переломить ход мыслей. — Не надо так говорить! Слышишь? Ты жив. Это главное. Всё остальное... — он замялся, ища аргументы, и выпалил первое, что пришло в голову, смесь бреда и уличного бахвальства, — мы придумаем! Мы тебе ноги вернём! Есть же... ремонтантация! Или как там! Трансп... трансплантация! Найдём другие! Пришьём! Это была дикая, невозможная идея, высказанная человеком, далёким от медицины, но отчаянно пытающимся дать хоть какую-то надежду. В этот момент в разговор спокойно, но с ледяной ясностью, вступил Карл, стоявший в дверях. Он слышал всё. — Райдер, — сказал он тихо. — А где мы найдём точно такие же лапы, как у него? — Он посмотрел на Искорку, на его уникальную, светящуюся шерсть, на структуру копыт, которые были частью его духа огня. — Он не человек. У него не просто ноги. У него... часть его существа. Таких лап больше нет нигде в этом мире. Может, и во всём мире. Что мы будем пришивать? Ноги от мёртвого оленя из зоопарка? Они сгниют, отторгнутся, или вообще непонятно как срастутся с его... светящейся кровью. Его слова были как ушат ледяной воды. Они возвращали всех к жестокой реальности. Это был не перелом, который можно срастить. Это была потеря уникального органа, не имеющего аналогов. Надежда на «ремонтантацию» в одночасье рухнула, разбившись о каменную стену биологической невозможности. Райдер замер, понимая, что Карл прав. Его ложный, бодрый оптимизм испарился, оставив после себя ту же пустоту. Он сжал губы, глядя на плачущего Искорку, потом на Карла. — Значит... — начал он, и его голос снова стал грубым, но уже без фальшивой уверенности, — значит, придумаем что-то другое. Коляски там... или... протезы. Металлические. С моторчиками. Чтобы ездить быстро. Мы же в Лос-Сантосе! Тут всё можно купить или украсть. Сделаем ему лапы лучше прежних! Пусть балласы обзавидуются! Это уже была не надежда на возвращение прошлого. Это было предложение создать новое, уродливое, но функциональное будущее. Примитивное, жестокое, но единственно возможное в их реальности решение. Карл молча кивнул. Это было хоть что-то. Пусть и кошмарное с точки зрения любого нормального мира. Но их мир нормальным не был. И если нельзя вернуть утраченное, значит, надо заменить его чем-то, что позволит выжить и, возможно, даже мстить. Даже если это будут стальные клешни вместо живых, светящихся копыт. Это был их путь. Путь адаптации через насилие над самой природой. Искорка слушал их, и в его глазах, полных слёз, на смену отчаянию медленно, очень медленно, начал приходить туманный, болезненный интерес. Может... может, и правда? Если нельзя быть прежним... может, можно стать чем-то другим? Пусть даже страшным и железным? Тихий, но твёрдый голос раздался из угла. Рэй подошла ближе. Её львиный взгляд был полон не детского любопытства, а взрослой, тяжёлой серьёзности. Она смотрела не на Искорку, а на Карла и Райдера, ища у них ответа, который не хотели слышать остальные. — А он... такой... навсегда? — спросила она прямо, без обиняков. Вопрос повис в воздухе, режущий своей простотой и жестокостью. «Навсегда» — это слово, которое в их и так хрупком мире звучало как окончательный приговор. Все замолчали. Даже Искорка притих, затаив дыхание, боясь услышать ответ. Райдер мрачно посмотрел в пол, не находя слов. Карл вздохнул и ответил, глядя прямо на Рэя, а потом переведя взгляд на Искорку, как бы обращаясь и к нему тоже. — Да, Рэй. Такие раны... с такой потерей... они не заживают до конца. Кости и мышцы не отрастут. То, что было — не вернётся. — Он сделал паузу, давая этим словам осесть. — Навсегда — это про то, каким он был. Но это не значит, что навсегда — это про то, каким он будет. Он снова посмотрел на Искорку. — Он будет другим. Придётся учиться жить по-другому. Медленнее. Осторожнее. С помощью. Но он будет. Будет дышать, будет говорить, будет... светиться, наверное, если захочет. Просто с другими... опорами. Это был не сладкий обман. Это было горькое признание правды с крошечной щелью для альтернативы. «Навсегда инвалид» — да. Но не «навсегда конец». В их мире, где каждый день был борьбой за существование, даже такая, изломанная жизнь, была победой над смертью. Но цена этой победы была ужасной и необратимой. Рэй долго смотрела на Искорку, потом кивнула, как будто принимая этот тяжёлый закон. Она поняла. Поняла, что в этой войне раны бывают не только смертельными, но и калечащими навсегда. И что даже царю зверей пришлось это усвоить. Она подошла к Искорке и осторожно ткнула его мордочку своим носом — жест поддержки и признания. Он оставался в стае. Другим, сломанным, но своим. И это, возможно, в их жестокой реальности, было единственным видом «навсегда», на которое ещё можно было надеяться. Тиг, сидя на корточках в углу грязного подвала, уткнувшись мордой в колени, вдруг поднял голову. Его взгляд, обычно ясный и решительный, сейчас был затуманен горем за Искорку и собственной давней виной, но в нём проскочила искра практичного, звериного вопроса. Он ткнул лапой в сторону двери, за которой лежал Лос-Сантос. — А что с этими... ну, как их там... — он поморщился, пытаясь выудить из памяти искажённое уличное название. — Балсасами? Или Сасами? Или... Бабасами? Чёрт, не помню! Те, кто... — Он не договорил, но все поняли: «Те, кто это сделал». Райдер, который как раз пытался наладить разбитый радиоприёмник, резко обернулся. Сначала его лицо исказилось от непонимания, потом губы дёрнулись. А через секунду он залился грубым, искренним, почти истерическим хохотом. Он схватился за живот, откинувшись на спинку стула. — Б-бабасами! — выдавил он сквозь смех, вытирая слезу. — О, чёрт, Тиг... «Бабасами»! Это гениально! Сам Смоук тебя в список лучших остряков внесёт! Тиг нахмурился, шерсть на загривке слегка встала дыбом. Он не понимал, что смешного. — Что смешного? — спросил он прямо, голос глухой от обиды и усталости. — Я просто спросил. Название дурацкое. Райдер, постепенно успокаиваясь, всё ещё хихикая, посмотрел на него. В его взгляде вдруг появилось что-то отдалённо похожее на снисходительное одобрение. — Ничего, братан. Ничего смешного, — сказал он, но ухмылка не сходила с его лица. — Просто... «Бабасами». Это круто. Запоминается. А зовут они себя Балласы. Слышишь? Бал-ла-сы. Фиолетовые ублюдки с востока. И да... — Его смех окончательно угас, сменившись холодной, знакомой всем ненавистью. — С ними мы ещё разберёмся. Очень скоро. И за маму CJ, и за нашего огненного пони. У них будет счёт не на ноги, а на головы. Понял, «Бабас»? Тиг медленно кивнул, впервые чётко усвоив врага по имени. Не просто «те плохие», а «Балласы». И в грубом смехе Райдера он уловил не насмешку над собой, а странное признание. Его ошибка в названии стала своим, внутренним мемом банды. Горькой, кривой шуткой перед лицом предстоящей крови. Это было ужасно. Но это была их реальность. Свит, стоя у закопченного окна подвала и наблюдая за пустынной улицей, обернулся. Его лицо было серьёзным, но в глазах горел давно забытый огонёк – огонёк плана, а не просто реакции на удары. — Так, слушайте все, — его голос, низкий и властный, накрыл разговоры. — Завтра вечером. В старом гараже на Гроув. Будет воссоединение семей. Карл поднял голову, мгновенно насторожившись. «Семьи» — это был старый код, термины времён расцвета Гроув-стрит. Свит видел его взгляд и кивнул. — Не только мы. Ещё двое. Тоже в зелёном. Только районы у них другие. Сила – в единстве, а не в разрозненных ошмётках. Мила, прижимавшаяся к Яре, осторожно высунула мордочку. Весь этот бандитский жаргон был для неё тёмным лесом. — А что… ещё есть? — тихо спросила она. — Объясни, пожалуйста. Семьи… но не одна семья? Как так? Свит посмотрел на неё, и на его суровом лице на миг мелькнуло что-то вроде усталого терпения. Он махнул рукой, приглашая всех слушать. — Ладно. Объясняю. Гроув-стрит Фэмилиз – это не одна банда. Это… альянс. Как племена, — он искал понятные им слова. — Мы – главная семья. Основа. Но есть ещё Севилл Боулз Фэмилиз – их территория южнее, у реки. И Темпл Драйв Фэмилиз – те ещё дальше, в индустриалке. Все мы носим зелёное. Все мы против фиолетовых ублюдков и жёлтых крыс. Мила внимательно слушала, шевеля усами. — А… они хорошие? Как Лео и Тиг для нас? Райдер фыркнул, но Свит его остановил взглядом. — Хорошие? — Свит усмехнулся без юмора. — Они – свои. Это значит, что пока общий враг – Балласы и Вагос, они не воткнут нож в спину. А дальше… — он пожал плечами. — Дальше зависит от силы, ума и денег. Они слабее нас сейчас. Забросили свои дела. Завтра мы должны показать, что Гроув снова на подъёме. Что с нами стоит считаться. И что у нас… — он обвёл взглядом зверей, — есть неожиданные активы. Лео встретился с ним взглядом, понимая. Завтра они будут не просто свидетелями, а частью демонстрации силы. Живым, диковинным оружием, которое есть у Гроув-стрит. Страшными сказками из тайги, ставшими былью в бетонных джунглях. — Значит, завтра мы покажем этим «семьям», что Гроув – не просто банда, — тихо сказал Карл, достраивая мысль брата. — Именно, — кивнул Свит. — И что тот, кто с нами, получит кусок пирога. А кто против… — Он не договорил, но смысл висел в воздухе, густой и недвусмысленный, как запах пороха и ржавчины. В этот момент дверь в подвал с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге, размахивая бутылкой дешёвого шампанского, стоял О.Дж. Лок. На нём была нелепая золотая цепь, а глаза блестели от химической эйфории и мании величия. — Йоу, йоу, йоу! — проорал он, заставляя всех вздрогнуть. — Что это за похоронная процессия? Кончайте ныть! Вечеринка начинается прямо сейчас! Прямо здесь! Я принёс музыку и движуху! Он ткнул пальцем в потолок, будто представляя себе невидимый танцпол. Свит медленно, как тигр перед прыжком, повернулся к нему. Его лицо было маской холодной, невероятной ярости. — Ты… издеваешься? — проговорил он сквозь зубы, с силой, от которой даже О.Дж. на секунду присмирел. — Три часа ночи. У нас тут… — он бросил взгляд на забинтованного Искорку, на измождённые морды зверей, на Карла с его застывшим взглядом, — ситуация. Ты в своём уме? Но О.Дж. уже набрался наглости снова. Он сделал глоток из бутылки и развёл руками. — Ситуация? Лучшее время для тусы! Чтобы забыть! А если все спят — так разбуди! — Он самодовольно ухмыльнулся, словно выдал гениальную идею. — Иди, буди кого-нибудь из банды! Скажи, О.Дж. Лок велит праздновать его новый хит! Он взлетает на верх чартов! В подвале повисла тишина. Даже Райдер, всегда готовый к драке, смотрел на Лока с немым изумлением. Это было уже за гранью обычной глупости. Это был сюрреализм. Карл, не двигаясь с места, тихо спросил: — Твой новый хит, О.Дж.? Тот, где ты использовал украденный бит Мэд Догга? После того как мы… убрали самого Мэд Догга? — Точно, братан! — оживился О.Дж., не уловив сарказма и угрозы в голосе Карла. — И он — огонь! Всем надо его услышать! Так что хватит киснуть! Давайте зажигать! Свит закрыл глаза на секунду, собирая волю в кулак, чтобы не пристрелить идиота на месте. Когда он открыл их, взгляд был леденящим. — Лок. Ты выйдешь отсюда тихо. Прямо сейчас. Или тебя вынесут. И твоё дешёвое шампанское разобьётся о твою же пустую башку. Вечеринка отменяется. Навсегда. О.Дж. хотел было что-то возразить, но встретился взглядом сначала со Свитом, потом с Карлом, потом с Райдером, который уже начал медленно подниматься, сжимая кулаки. Даже звери смотрели на него не со страхом, а с каким-то животным недоумением и раздражением. — Ладно, ладно… — пробормотал он, отступая к двери. — Не оценили атмосферу. Ваша потеря. Я пойду… найду аудиторию, которая понимает в настоящем ганста-рэпе. Он выскользнул за дверь, и грохот захлопнувшейся за ним двери прозвучал как точка в этом абсурдном интермеzzo. В подвале снова воцарилась тяжёлая, но уже знакомая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Свита. — Завтра, — прошептал Свит, глядя в пустоту, куда только что исчез Лок. — Завтра всё изменится. А сегодня… сегодня мы просто выживаем. Свит тяжко вздохнул, потирая переносицу. Абсурдное вторжение Лока будто пробило дыру в его решимости, обнажив запредельную усталость. — Всё. Кончай болтать, — его голос звучал без прежней стальной твердости, просто констатируя факт. — Завтра поедем. Все, кто может держать что-то в лапах. Или зубах. Он обвёл взглядом зверей, остановившись на самых мелких и незаметных. — Мартик. Вейшенг. Вы сегодня не спите. Ваша работа — следить. Сидеть тут, не шуметь, и если с Искоркой что... — он махнул рукой, не желая договаривать плохое, — сразу будите меня или Карла. Поняли? Бельчонок-летяга Мартик, всё ещё дрожащий от страха, испуганно кивнул, его большие глаза стали ещё круглее. Лисёнок Вейшенг лишь молча склонил голову — его хитрые глаза уже оценивали укрытия в подвале, пути отхода и то, как можно будет позвать на помощь, не издав ни звука. — А все остальные — спать, — бросил Свит, уже поворачиваясь к своему замусоленному матрасу в углу. — Силы понадобятся. Приказание было простым и не терпящим обсуждений. Один за другим, звери и люди находили себе места в грязном полумраке. Лео улёгся рядом с Тигом, положив голову ему на бок. Яра прижала к себе Милу, которая наконец перестала дрожать. Райдер рухнул на стул, закинув ноги на стол, и почти мгновенно его дыхание стало тяжёлым и ровным. Карл сел на ящик у самой двери, положив пистолет на колени — он не планировал спать по-настоящему. В подвале, пропахшем кровью, лекарствами и страхом, воцарилась непривычная, зыбкая тишина. Только прерывистое, болезненное дыхание Искорка и тихое шуршание, когда Мартик перебирался по балке под потолком, чтобы занять лучший наблюдательный пост. Вейшенг устроился в тени у лестницы, сливаясь с темнотой, его блестящие глаза были неподвижны и прикованы к красной, тлеющей шерстке друга. Сон в эту ночь не был бегством. Он был короткой передышкой, грубой и необходимой, как перезарядка оружия перед рассветом, который обещал быть кровавым.