Животные: Тигр и Охотник.

Воздух в заброшенном цеху завода «Красный Пролетарий» был густым, как бульон из вековой пыли, ржавого металла и влажной гнили, поднимающейся от просевшего бетонного пола. Температура держалась на отметке чуть выше нуля — достаточно, чтобы дыхание превращалось в пар, но недостаточно, чтобы отогреть кости. Света не было, кроме тусклого сизого пятна от заварного окна под потолком, заляпанного десятилетиями грязи. Это пятно выхватывало из тьмы призрачные очертания: скелет конвейера, похожий на окаменевшего змея, груду битого кирпича и, в самом центре, — массивную чугунную плиту пресса, застывшего с полуподнятым штампом, будто в вечном ожидании удара. Тигр вошёл в цех не через дверь, а через выбитый проём в стене, заваленный обломками. Его тяжёлые кожаные ботинки с глухим стуком вминали в пыль осколки стекла и щебень. Он шёл, не скрываясь, его дыхание рваными клубами пара выдавало внутренний жар. На нём была та же чёрная футболка, что и в их последнюю встречу, и та же кожаная куртка, теперь расстёгнутая. От него исходило концентрированное напряжение — не ярость даже, а какое-то слепое, физическое беспокойство, потребность в разрядке, для которой не было цели. Он знал, что это место — бывшая сборочная линия «Геенны», одна из тех, что Охотник методично вычёркивал из своих маршрутов, но пока не успел. Знание пришло от «Призрака» утром, вместе со сводкой. И он приехал сюда не как оперативник. Как животное, идущее по старому, забытому следу. Охотник появился через двадцать минут. Не из темноты — он просто присутствовал в ней, пока не вышел на слабый свет от окна. Его появление было бесшумным, но Тигр почувствовал его за миг до того, как увидел — изменилось давление воздуха, затихли едва слышные звуки ночи снаружи. Он стоял в десяти метрах, спиной к ржавому каркасу станка. На нём — тёмные штаны, чёрная водолазка, лёгкая куртка. Ничего лишнего. Его лицо в полумраке было бледным пятном с тёмными впадинами глаз. — Здесь ловушка, — сказал Охотник. Голос был ровным, без интонации, но не холодным. Усталым. — Давно. Но я не стал её снимать. Слишком много памяти. Тигр повернулся к нему всем телом. Его массивная фигура в свете из окна отбрасывала широкую, нечёткую тень. — Я не за памятью, — проскрежетал он. В горле стоял ком. — Я за… объяснением. — Объяснение чего? — Охотник не двигался. Его руки были в карманах куртки. — Той ночи в цехе? Это было не объяснение. Это было продолжение драки на другом языке. — Это был пиздец, — выдохнул Тигр, делая шаг вперёд. Пыль взметнулась под его ботинком. — И он не кончился. Он… сидит внутри. Как заноза. Теперь Охотник вышел из тени станка. Его движения были плавными, кошачьими, но в них не было прежней абсолютной лёгкости. Была та же усталость, что и в голосе. — Занозу вытаскивают. Или оставляют, и она обрастает плотью. Становится частью тела. — Он остановился в трёх метрах. От него пахло холодным воздухом, чистым мылом и под ним — едва уловимой, горьковатой нотой стресса. — Ты какой вариант выбрал, Чэнь Ху? Тигр не ответил. Он смотрел на его губы — тонкие, бледные, чуть приоткрытые. Вспоминал, какими они были в темноте: холодными, потом тёплыми, потом почти обжигающими. Вспоминал вкус — пыль, пот, что-то металлическое. Его собственное тело отозвалось на память глухой, горячей волной где-то внизу живота. Это было отвратительно. И непреодолимо. — Я не выбирал, — пробормотал он, делая ещё шаг. Дистанция сократилась до двух метров. Он чувствовал исходящее от Охотника холодное поле, но под ним угадывалось тепло живого тела. — Это… само. Как в драке. Когда уже не думаешь. — Значит, оставил, — заключил Охотник. Его взгляд, цвета мокрого асфальта, скользнул по лицу Тигра, по его сжатым челюстям, по глазам, в которых бушевала непонятная ему самому буря. — Теперь она будет болеть при каждом движении. При каждом воспоминании. — Заткнись, — прошипел Тигр. Ещё шаг. Теперь они стояли в полуметре друг от друга. Он видел каждую деталь: тонкую сетку морщин у глаз, лёгкую тень щетины на резкой линии челюсти, как вздрагивает кадык при глотке. — Заткнись со своей… своей психологией. Ты тоже чувствовал. Я знаю. Охотник медленно вынул руки из карманов. Не для угрозы. Просто опустил вдоль тела. — Чувствовал, — подтвердил он тихо. — Боль. Давление. Контроль. И… отдачу. Физиологическую. Это не чувства. Это рефлексы. — Враньё, — выдохнул Тигр, и его рука сама собой поднялась, не для удара, а чтобы коснуться. Пальцы, толстые и шершавые, приземлились на холодную кожу щеки Охотника, чуть ниже шрама. Тот не отстранился. Не дрогнул. Только глаза сузились, став ещё темнее. — Ты дрожал. Внутри. Я чувствовал. Охотник наклонил голову, прижимаясь щекой к его ладони. Жест был не нежным. Испытующим. Как если бы он изучал температуру, текстуру. — Адреналин, — сказал он, но голос дрогнул на полтона. — Мы оба были на взводе. Это химия. — Химия, — повторил Тигр, и его другая рука поднялась, обхватила затылок, вцепилась в короткие, жёсткие волосы. Он потянул на себя, несильно, но неуклонно. — Давай ещё химии. Без темноты. На свету. Чтобы видеть. Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось — горячее, прерывистое у Тигра, ровное, но учащённое у Охотника. От него теперь пахло не только холодом. Пахло чистым потом у основания шеи, едва уловимым запахом его кожи — что-то нейтральное, почти медицинское, но живое. — Это ошибка, — прошептал Охотник, но не отодвинулся. Его руки поднялись, ухватились за бока куртки Тигра, не отталкивая, а цепляясь. — Все мои ошибки — самые интересные, — хрипло ответил Тигр и закрыл расстояние. Поцелуй не был нежным. Это было столкновение. Губы Тигра, полные и жёсткие, раздавили тонкие, холодные губы Охотника. Зубы стукнулись. Тигр ворвался в его рот без спроса, его язык — грубый, требовательный, полный вкуса кофе и собственной ярости. Охотник на миг замер, потом ответил. Не страстью, а точностью. Его язык встретил вторжение, скользнул вдоль, исследовал, потом отступил, заманивая глубже. Это была не сдача. Это была тактика. Тигр зарычал прямо в его рот от возбуждения и бешенства. Его руки соскользнули вниз, схватили за пояс, потянули тела вместе. Таз к тазу. Он почувствовал через слои ткани твёрдый, отчётливый ответ на своё собственное возбуждение. Да, химия. Чёртова, предательская химия. Он оторвался от губ, его рот скользнул по щеке к уху, зубы зацепили мочку, сжали не больно, но ощутимо. — На что, — прошептал он горячим дыханием в ушную раковину, чувствуя, как под его губами дрожит тонкая кожа, — на что сейчас твоя психология? На рефлексы? — На… анализ обстановки, — выдохнул Охотник, и его голос впервые сломался, став хриплым. Его руки метнулись вниз, к застёжке джинсов Тигра. Пальцы — длинные, холодные, точные — нашли кнопку, молнию. Расстегнули. — На оценку рисков. Ты… рисковый актив. Тигр рассмеялся — коротко, беззвучно, больше похоже на стон. Он откинул голову, позволяя тому снять с него куртку, потом вцепился в подол водолазки Охотника и рванул вверх. Тот помог, подняв руки, и на мгновение его торс оказался обнажённым в холодном воздухе. Бледный, исчерченный старыми белыми шрамами и свежими, ещё розовыми отметинами от их прошлой встречи. Мускулатура не была бугристой, как у Тигра. Она была длинной, плоской, чётко очерченной, как у пловца или скалолаза. Каждое ребро проступало под тонкой кожей. Тигр прижался губами к ключице, почувствовал под языком солёный вкус кожи, биение жилки. Его руки скользнули по холодным бокам, впились пальцами в узкую талию, потом одной рукой рванули вниз его штаны вместе с бельём. Ткань соскользнула до бёдер, обнажив то, что было уже твёрдым, отчётливым и влажным на кончике. — Не… не здесь, — выдохнул Охотник, но его тело выгнулось навстречу ладони Тигра, которая обхватила его. — Здесь, — возразил Тигр, заглатывая слово в поцелуй его живота, чуть ниже пупка. Он опустился на колени в пыль. Холодный бетон больно впился в коленные чашечки через ткань джинсов. Он смотрел снизу вверх: на бледный торс, откинутую голову, перекатывающееся под кожей горло. На то, как его собственные пальцы сжимают основание его члена, как предэякулят блестит на срезе. — На твоей старой территории. Чтобы память была. Охотник смотрел на него сверху. Его глаза в полумраке были огромными, чёрными, неотрывными. Дыхание сбилось, грудь высоко вздымалась. — Это… не стратегично, — выдавил он, но бёдра сами собой подались вперёд, навстречу губам. Тигр не стал заниматься долгой подготовкой. Он взял его в рот сразу, глубоко, до самого основания, чувствуя, как гладкая, горячая плоть ударяется о нёбо, как солоноватый вкус заполняет рот. Охотник ахнул — резко, сдавленно, и его рука вцепилась в волосы Тигра, не отталкивая, а прижимая. Тигр замер на секунду, давая тому привыкнуть к температуре, к давлению, потом начал двигать головой, глубоко и медленно, его язык работал вдоль ствола, сосредотачиваясь на чувствительном уздечке, потом скользил ниже, к мошонке. Охотник издал странный, хриплый звук — не стон, а скорее подавленный выдох, когда язык коснулся перинеума. Его пальцы в волосах сжались сильнее. — В куртке… карман, — выдохнул он, голос срываясь. — Смазка. Тигр на мгновение оторвался, слюна тянулась нитью между его губой и блестящим от влаги членом. Он полез в снятую куртку, нащупал в внутреннем кармане маленький тюбик силиконовой смазки. Эффективный. Без запаха. Как всё у него. — Всегда готов, — хрипло усмехнулся Тигр, выдавливая прозрачную жидкость на пальцы. — Протокол безопасности, — сквозь зубы ответил Охотник, его глаза были прикрыты, но веки дёргались. Тигр не стал тратить время. Одной рукой он раздвинул ему ягодицы, другой поднёс смазанные пальцы к анусу. Кольцо мышц было плотным, но податливым — тело помнило. Он ввёл один палец до второй фаланги, чувствуя, как горячая, бархатистая внутренность сжимается вокруг него. Охотник вздрогнул всем телом, его член дёрнулся, выдавив новую каплю. — Тише… — прошептал он, но это была не просьба остановиться. Это была констатация собственной потери контроля. Тигр ввёл палец глубже, медленно, ища. Нашёл — небольшую, плотную выпуклость, чуть смещённую вперёд. Он надавил подушечкой пальца, сделал лёгкое круговое движение. Эффект был мгновенным. Охотник выгнулся дугой, как от удара током, из его горла вырвался сдавленный, почти болезненный звук. Его член напрягся ещё сильнее, из уретры выступила прозрачная капля. Тигр почувствовал дикое, животное удовлетворение. Вот она — кнопка. Выключатель этого безупречного контроля. — Здесь? — прошептал он, нажимая снова, уже увереннее. — Да… чёрт… — это было почти рычание. Охотник опустил руку, сам нащупал член Тигра, вытащенный из джинсов, начал смазывать его той же смазкой, движения были торопливыми, неточными, и от этого ещё более возбуждающими. Тигр добавил второй палец, растягивая, готовя. Его собственное тело горело, каждый нерв требовал немедленного погружения в эту плотную, горячую глубину. Когда он решил, что достаточно, он вынул пальцы, взял Охотника за бёдра и грубо развернул его лицом к ржавому каркасу станка. — Держись, — приказал он хрипло. Охотник не спорил. Он ухватился руками за холодный металл, широко расставил ноги, спину выгнул, подставляя себя. В этой позе было что-то одновременно унизительное и невероятно эротичное — эта полная, молчаливая податливость, это доверие тела, которое ум никогда бы не одобрил. Тигр приставил головку своего члена к растянутому, блестящему от смазки входу. Надавил. Мышечное кольцо сопротивлялось миг, потом раздалось, впуская его внутрь на сантиметр. Горячая, невероятно тугая плоть обхватила его, заставив выдохнуть весь воздух. — Блядь… — выругался он, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Охотник стонал, низко, в полную глотку, его пальцы белели на металле. Он опустил голову между плеч. — Двигай… просто двигай… Тигр не заставил себя ждать. Он вогнал себя внутрь одним долгим, мощным толчком, пока его лобок не прижался к ягодицам. Охотник вскрикнул — резко, громко, эхо покатилось по пустому цеху. Его тело на мгновение обмякло, потом снова напряглось, приняв весь объём. Тигр замер, давая тому привыкнуть, давая себе привыкнуть к невероятному ощущению полного владения. Потом он оттянулся почти до выхода и снова вошёл. Медленно. Глубоко. Целься. Третий толчок был уже быстрее. Четвёртый — с силой. Он нашёл ритм — не бешеный, а глубокий, размашистый, каждый раз упираясь в ту самую, волшебную точку внутри. С каждым движением Охотник издавал короткий, хриплый выдох, его спина покрывалась мурашками, мышцы ягодиц то сжимались, то расслаблялись, пытаясь приспособиться к вторжению. Тигр одной рукой обхватил его за живот, прижимая к себе, другой дотянулся до его члена, который твёрдо бился о холодный металл станка. Он взял его в кулак, начал двигать в такт своим толчкам. — Да… вот так… — выдохнул Охотник, его голос был сломанным, чужим. Он перестал держаться за станок одной рукой, опустил её вниз, накрыл своей руку Тигра на своём члене, сцепил пальцы, показывая ритм, давление. — Сильнее… там… Тигр ускорился. Его бёдра хлопали по ягодицам Охотника с мокрым, откровенным звуком. Пыль с пола поднималась облаком, смешиваясь с их потом, с паром от дыхания. Воздух наполнился запахом секса, металла, влажной плоти. Тигр пригнулся, впился зубами в мышцу трапеции на спине Охотника, помечая, чувствуя под зубами солёную кожу, слыша, как тот стонет уже непрерывно, низко, как раненый зверь. Контроль Охотника рухнул полностью. Его тело было теперь просто инструментом наслаждения, отзывчивым и требовательным. Он откинулся назад, прижимаясь затылком к груди Тигра, его рот был открыт, глаза закатились. Тигр почувствовал, как внутренние мышцы вокруг его члена начали ритмично, судорожно сжиматься. — Я… близко… — простонал Охотник, и его рука на члене заработала быстрее, отчаяннее. Тигр изменил угол, вошёл ещё глубже, прямо в простату, и замер, делая короткие, вибрирующие толчки. Этого хватило. Охотник кончил с тихим, сдавленным криком, который больше походил на рыдание. Его тело выгнулось в дугу, семя горячими толчками вырывалось из него, пачкая и руку Тигра, и ржавый металл, и пыльный пол. Внутренние спазмы вокруг члена Тигра стали невыносимыми, молочными, засасывающими. Тигр продержался ещё три мощных толчка, прежде чем его собственное тело накрыло. Он вогнал себя вглубь до упора, вжал Охотника в станок и разрядился — долго, глубоко, с хриплым рёвом, который эхом отозвался в пустом пространстве. Казалось, кончал он целую вечность, каждое пульсирующее извержение выбивало из него остатки ярости, напряжения, той самой «занозы». Когда последняя судорога прошла, он просто рухнул вперёд, всем весом придавив Охотника к станку. Его член, медленно становясь мягким, ещё находился внутри. Они стояли так, тяжело дыша, оба покрытые липким потом, пылью и семенем. Воздух цеха казался теперь другим — густым, насыщенным, почти сладким от запахов их тел. Первым пошевелился Охотник. Он медленно, с видимым усилием выпрямился, заставив Тигра выскользнуть из него. Звук был влажным, неприличным. Он не оборачивался, его спина, покрытая красными отметинами от зубов и царапинами от металла, дышала. — Вот и… химия, — выдохнул он, и в его голосе была пустота. Не сожаления. Просто опустошённости. Тигр отступил на шаг, его джинсы сползли до колен, он с трудом натянул их. Его тело ныло в каждом мускуле, но внутри была странная, непривычная тишина. Ярость ушла. Осталась только физическая реальность: холод, липкость, запах и этот человек перед ним, который сейчас снова собирал свою маску по кускам. Охотник наклонился, подобрал с пола свою водолазку, вытер ею живот, потом натянул на голову. Каждое движение было медленным, будто через боль. Он не смотрел на Тигра. — Это ничего не меняет, — сказал он наконец, уже одетый, только волосы были всклокочены, а на шее краснело свежее пятно от укуса. — Я знаю, — хрипло ответил Тигр. Он чувствовал, как по его внутренней стороне бёдер стекает струйка спермы, смешанной со смазкой. Отвратительно. И по-своему честно. — Это просто… было. Охотник кивнул. Он подошёл к своей куртке, поднял её, достал из другого кармана влажную салфетку в индивидуальной упаковке. Развернул, протёр лицо, шею, руки. Предложил вторую Тигру. Тот взял молча, вытерлся с грубым шумом. — Шесть месяцев, — напомнил Охотник, глядя куда-то в темноту за окном. — Ты получил своё… объяснение. Теперь оставь меня в покое. Пока не кончится срок. Тигр хотел что-то сказать. Хотел крикнуть, что это не объяснение, а новая, более сложная загадка. Что теперь внутри сидит не заноза, а целый осколок, который режет при каждом воспоминании об этой спине, выгнутой под ним, об этих сдавленных стонах, об этой абсолютной, животной отдаче. Но слова не шли. Охотник развернулся. Его походка была немного странной, шире, чем обычно, но он не хромал. Просто нёс следы их столкновения в своей плоти, как и Тигр нёс их в своей. Тигр остался стоять у станка. Он смотрел на тёмное пятно на ржавом металле — смесь их выделений. На пыльный пол, исчерченный следами их ног. На пустоту, в которой ещё висел запах секса. Он получил то, что хотел? Да. Плотно, грубо, без нежностей. Он владел. Доказал свою силу. Заставил того потерять контроль. Тогда почему он чувствовал себя не победителем, а ещё более запутанным? Почему образ этого холодного, расчётливого человека, разваливающегося на части под его руками, жег сильнее, чем любая ярость? Он потянулся за своей курткой, натянул её. Тело кричало от усталости и синяков. В кармане ждал телефон. На нём не было сообщений от Дракона. Мир «Хуацзинь» спал, не подозревая, что его «таран» только что вогнал себя в самого опасного врага, пытаясь найти в этой физической близости ответ на вопрос, которого даже не мог сформулировать. Ответа не было. Было только молчание цеха, холод и липкость на коже. И понимание, что шесть месяцев — это и вечность, и мгновение. И что когда они закончатся, что-то между ними уже никогда не будет прежним. Потому что они перешли грань, где враги могут быть только врагами. Теперь они были чем-то другим. Чем-то более тёмным, сложным и неизбежным. сквозь грязные стёкла, заливал цех молочной, безжизненной мутью. Теперь можно было разглядеть детали: толстый слой пыли на всём, паутину в углах, трещины в бетоне. Воздух, ещё недавно густой от запахов тел и секса, теперь снова становился тем, чем и был — затхлым, мёртвым, вымороженным. Запах ржавчины и влажного камня медленно вытеснял солёные, живые испарения. Они стояли у противоположных стен цеха, разделённые двадцатью метрами пустого пространства и только что пережитым актом, который не назвать ни примирением, ни победой. Приведение в одежду было ритуалом возвращения к самим себе. Каждое движение — застёгивание молнии, натягивание ткани на влажную кожу, поправление волос — было жестом отречения от той животной близости, что ещё висела в воздухе. Тигр застёгивал свою кожаную куртку, пальцы — толстые, со сбитыми костяшками — не слушались, дрожали от остаточного напряжения. Его тело было картой только что происшедшего: зубы сводило от сжатых челюстей, мышцы бёдер и пресса горели приятной усталостью, а глубоко внутри, в самом низу живота, тянуло тупой, влажной тяжестью — эхо его же собственного семени, оставшегося в другом теле. Он чувствовал на языке привкус — смесь солёного пота, металла и чего-то уникального, индивидуального, чужого. Этот вкус въелся, как дым после пожара. Он поднял взгляд. Через цех, прислонившись спиной к бетонной колонне, стоял Охотник. Он уже был одет — водолазка, ветровка, всё на своих местах, кроме волос, слегка всклокоченных. Он смотрел не на Тигра, а в окно, на светлеющее небо, но его профиль в этом тусклом свете казался вырезанным из мрамора — резким, неумолимым и бесконечно уставшим. На его шее, чуть выше ворота, алело свежее пятно — след от зубов. Тигру захотелось подойти, прикоснуться к этому пятну, почувствовать под пальцами пульсацию крови. Он не сдвинулся с места. Охотник обернулся, и в его взгляде появилось что-то новое — не вызов, а… предостережение. — Твой путь — давление и риск. Лобовая атака. Ты будешь ломать, если понадобится. — Он сделал паузу. — Мой путь — тень. Обход. Точный разрез в самом слабом месте. Мы выбрали разные инструменты, Чэнь Ху. Но цель у нас может стать общей. Или уничтожит нас обоих. Тигр молчал. Его мозг, отвыкший от подобных многослойных диалогов, с трудом переваривал смысл. Он смотрел на этого человека — на его прямую, почти неестественную осанку, на бледное лицо с тёмными кругами под глазами, на следы их схватки на его шее. И понимал, что Охотник прав. Они были разными хищниками. Один — тигр, чья сила в рывке, в когтях, в рёве. Другой — охотник, чья сила в терпении, в капкане, в беззвучном выстреле из темноты. — Дракон и Цербер, — хрипло начал Тигр, говоря больше самому себе, — они строят на страхе и контроле. Цепь команд. Алгоритм. — Он встретил взгляд Охотника. — Мы… мы на другом фундаменте. Охотник медленно кивнул, как будто этот вывод был для него очевиден. — На страсти и ярости, — договорил он. Голос был тихим, но каждое слово падало, как капля кислоты. — На взаимном признании силы. На этой… химии, что между нами. Такие конструкции не стоят веками. Они либо становятся легендой, либо сгорают дотла, ослепительно и быстро. И пепел от них отравляет землю на десятилетия. Он сделал последнюю паузу, его взгляд стал пронзительным, почти физически ощутимым. — Шесть месяцев. Либо мы научимся существовать в одном лесу, не перегрызая друг другу глотки. Либо этот лес станет нашей общей могилой. Выбор — не за Драконом. Не за твоим кланом. Он — здесь. Между нами. Сказав это, он развернулся и пошёл к своему выходу — не тому, через который вошёл Тигр, а к едва заметной, заваленной обломками двери в дальнем углу. Его шаги были бесшумными, но твёрдыми. Он не оглядывался. Тигр смотрел ему вслед, пока тот силуэт не растворился в тёмном проёме. Потом звук отодвигаемого железа, скрежет, и тишина. Он остался один в огромном, пустом, продуваемом сквозняками пространстве. Свет становился ярче, выявляя всю убогость и запустение. Запах секса почти выветрился. Остались холод, пыль и тяжёлое, давящее чувство в груди. Он подошёл к тому самому станку, потрогал пальцем тёмное, уже липкое пятно. Поднял руку к лицу, вдохнул запах с пальцев — металл, силикон, чужая плоть. Это был запах нарушения всех границ. Запах той новой реальности, в которую он шагнул. Его путь был выбран. Не им — его натурой. Давление. Риск. Грубая сила, направленная умом, который только начинал просыпаться. Он будет ломать преграды. И если на его пути снова встанет эта холодная, неуловимая тень… он попытается сломать и её. Не потому что ненавидит. Потому что иначе нельзя. Потому что так устроен их мир — мир зверей, где выживает не самый умный, а самый непредсказуемый. Он вышел из цеха своим путём, на холодный, серый рассвет. Воздух снаружи был свежим, почти болезненно чистым после спёртой атмосферы внутри. Он сел в свой Mercedes, захлопнул дверь. Салон пах кожей, его одеколоном и теперь — едва уловимым, но въедливым шлейфом чужого пота, принесённым на одежде. Он завёл двигатель, но не тронулся сразу. Смотрел на серое здание цеха в зеркале заднего вида. Где-то там, в других кварталах этого спящего города, Дракон строил свою империю из стекла и цифр, а Цербер молча фильтровал угрозы, разрываясь между долгами. Их мир был миром холодного расчёта и безупречных цепочек. А его мир… его мир теперь пах пылью, ржавчиной и горькой солью чужого семени. Его мир был миром ярости, признания и той опасной, магнитной страсти, что связала его с человеком, которого он должен был уничтожить. Они больше не были случайностью в жизни друг друга. Случайность можно игнорировать, забыть, обойти. А это — самая опасная форма связи.