Поиграй со мной, Аль-Хайтам!

Время текло медленно и вязко, как мёд, и чай в чашках давно сменился на густое, темно-рубиновое вино. Игровое поле, усеянное картами и дайсами, казалось, плавало в теплом мареве, исходящем от лампы и алкоголя. Игра продолжалась, но её тон изменился. Соревновательная острота сменилась чем-то более личным, развязанным. Сайно, несмотря на выпитое, сохранял подобие концентрации. Он склонился над столом, его оранжевый взгляд сверлил карты на стороне Аль-Хайтама с такой интенсивностью, словно от их расположения зависела не партия, а чья-то судьба. Аль-Хайтам же, напротив, начинал «плыть». Цифры на картах расплывались, правила путались, и он с трудом фокусировался на своей руке, ощущая приятную, согревающую тяжесть в конечностях и лёгкое головокружение. — Всё… Ты проиграл. — с торжествующим хмыканьем заявил Сайно, переворачивая карточку Фишль на стороне соперника. — Что? Почему? — возмущённо фыркнул Аль-Хайтам, пытаясь перевернуть карту обратно. Его движения были чуть замедленными. — У неё ещё два HP. Я считал. — Не-а, — покачал головой Сайно, подпирая щеку ладонью. На его губах играла довольная ухмылка. — Волчья погибель, плюс бафф от Розарии… тут чётко восемнадцать урона. — Он потянулся к своему бокалу и одним долгим, уверенным глотком осушил его, обнажив на мгновение линию напряжённой шеи. — Но Фишль под лотосом! — продолжал упрямо настаивать Аль-Хайтам, тыча пальцем в карту поддержки. — Таяние твой лотос снимает. — Сайно начал дразнить его, нарочито медленно произнося слова и даже высунув кончик языка в детском, вызывающем жесте. — Генерал махаматра ведёт себя как последний школьник на задней парте. — скрестил руки на груди Аль-Хайтам, делая вид, что обиделся, но уголки его губ дёргались. — Давай, раскладывайся заново. Даю тебе шанс на реванш. — Сайно облизнул губы, смакуя победу и мысленно уже прокручивая новые, ещё более хитрые комбинации. — Не хочу. — Аль-Хайтам заявил внезапно и, поймав момент, схватил Сайно за предплечье. Его хватка была твёрдой, но движения из-за вина стали чуть более размашистыми, непредсказуемыми. Он потянул генерала на себя, нарушив дистанцию. — М? А чего тогда хочешь? Подраться, наконец? — Сайно пьяно и расплывчато улыбнулся, кивнув куда-то в сторону прихожей, где, возможно, лежало его копьё. Он и сам уже не был уверен. — Алкоголь, кажется, развязал мне не только язык. — тихо, почти ворчливо пробормотал Аль-Хайтам. Он встал, слегка пошатываясь, и потянул Сайно за собой, заставляя того тоже подняться. — Давай… — прорычал в ответ Сайно, его пальцы впились в мышцу плеча Аль-Хайтама, отвечая на вызов. В его глазах, мутных от вина, всё ещё тлел азарт, но теперь он приобрёл иной, более тёмный оттенок. — Я всё-таки хочу посмотреть, как ты хнычешь. От боли или от чего ещё — не важно. — К чёрту твои драки. — отмахнулся Аль-Хайтам, резко мотнув головой. Он уже не думал об игре, о картах, о Дотторе. Было только это натянутое, пьяное напряжение между ними. Взяв генерала за руку почти что властно, он потащил его из кухни, в сторону своей спальни. — А… а Кавех? Он же… — спотыкаясь на ровном месте, пробормотал Сайно, внезапно спохватившись. — Мы не будем шуметь. — сквозь зубы процедил Аль-Хайтам, буквально вталкивая генерала в комнату и с облегчением захлопывая дверь. Тихий щелчок замка прозвучал как точка, поставленная в их странной вечерней дуэли. В спальне царил мягкий полумрак. Аль-Хайтам, почти не целясь, толкнул Сайно на широкую кровать. Тот грузно плюхнулся на спину, мягко ахнув. Сам Аль-Хайтам, не теряя времени, буквально накинулся на него, его пальцы искали застёжки, ремни. Сайно, обычно не носивший лишней одежды, был облачён лишь в лёгкие шорты, и с ними Аль-Хайтам справился быстро. Свою же домашнюю футболку и просторные штаны он сбросил почти не глядя, в один момент. — Ахах… — Сайно рассмеялся, его взгляд, немного не сфокусированный, скользнул вниз. — Ты что, нижнее бельё не носишь? Какой раскрепощённый, однако. — Зачем мне что-то, что сковывает движения, когда я один? — тихо парировал Аль-Хайтам, опускаясь на колени рядом с кроватью. Его собственный смешок прозвучал чуть нервно. — А ты… ты вообще когда-нибудь был с мужчиной? — Он осторожно, но без излишней церемонности, раздвинул ноги Сайно, его аналитичный взгляд скользнул вниз, изучая, оценивая. — Не-а. — спокойно, как о погоде, ответил Сайно, не делая попыток прикрыться. Он позволял себя рассматривать с ленивым, пьяным любопытством. — А у вас с Доктором… кто обычно сверху? — Мгм… я. — солгал, не моргнув глазом, Аль-Хайтам, потянувшись к прикроватной тумбочке. Его пальцы нащупали прохладный, почти забытый тюбик смазки. Он не пользовался ею… черт знает сколько. Надеяться оставалось только на то, что содержимое ещё не превратилось во что-то непотребное. Мысль бежать в магазин в таком виде вызывала лишь отвращение. В их отношениях с Дотторе роли были плавающими, и Аль-Хайтам, если честно, часто предпочитал пассивную роль — меньше хлопот, больше возможности контролировать ситуацию и свои ощущения. — Будешь… нежным с девственником? — алкоголь продолжал творить с генералом чудеса, превращая его из грозного воина в ржущего над абсурдом ситуации шутника. — Ты… девственник? — Аль-Хайтам замер с тюбиком в руках, смущённо подняв бровь. — В твои-то тридцать? — Ну… в жопу — не было. — с ленцой уточнил Сайно, лениво переворачиваясь на живот и подминая под себя подушку. Его спина напряглась под прикосновением взгляда. — А девушек… ахах… девушек у меня было полно… порно.. — он фыркнул, спотыкаясь о созвучие слов, и его плечи задрожали от беззвучного смеха. — Да ну, с женщинами — не то. — пожал плечами Аль-Хайтам, выдавливая на пальцы холодную, слегка липкую субстанцию и старательно разогревая её. — Мне, вообще, не особо нравится. — А я люблю… с большими сиськами. — с пьяной откровенностью провозгласил Сайно, уткнувшись лицом в подушку. — Прям как у тебя, кстати. Аль-Хайтам почувствовал неожиданный, глупый толчок где-то под рёбрами. Это был, пожалуй, самый нелепый и в то же время забавный «комплимент» за всю его жизнь. Он фыркнул, не в силах сдержать улыбку. Размазав смазку у входа, он осторожно, но без излишних проволочек, протолкнул внутрь средний палец. Сайно резко выгнул спину, издав сдавленный, хриплый звук на выдохе. — Тебе что нравится? — приглушённо спросил Аль-Хайтам, методично работая пальцем, растягивая напряжённые мышцы. Он добавил второй, движимый нетерпением и общим опьянением ситуации. — Грязные слова? Поцелуи? Какие-то… специальные штуки? — Абсолютно похеру… — Сайно прошипел в подушку, но его тело выгибалось навстречу пальцам, предательски выдавая удовольствие. — Можешь просто… не быть слишком грубым? Не то чтобы я против, но… завтра мне как-то работать надо… Аль-Хайтам тихо рассмеялся, низко, почти про себя. — Хорошо. — прошептал он, наклоняясь так, чтобы губы почти касались его уха. — Буду нежен. — И в противовес своим словам, шлёпнул его ладонью по упругой ягодице, вызвав новый, уже более глубокий стон, в котором смешались протест и одобрение. За окном медленно плыла ночь, и в комнате, наполненной тихими звуками, смешанным дыханием и запахом вина и кожи, начиналось что-то новое, непонятное и лишённое всякой логики, которой так дорожил Аль-Хайтам. И в этот момент, кажется, его это вполне устраивало. ~~~ Выйдя из лаборатории, Аль-Хайтам на мгновение задержался в прохладном, сыроватом полумраке подземного перехода. Воздух здесь пахнет плесенью и пылью, а не химикатами. Он тяжело вздохнул, почувствовав, как усталость и раздражение наливаются свинцом в его конечностях. Но отступать было некуда. Он увидел силуэт, прислонившийся к грубой каменной стене чуть поодаль, в полосе тусклого света от одинокого светильника. Дотторе стоял, курил, и дым от тонкой сигареты вился вокруг него призрачным нимбом, растворяясь в темноте. В его позе читалась неестественная скованность, а привычная насмешливая маска была сброшена, обнажив что-то хрупкое и ранимое. Чёрт возьми, ещё и этот ведёт себя, словно у него ПМС. Аль-Хайтам решительно направился к нему, его шаги гулко отдавались в каменном коридоре. — Послушай, — начал он, не давая Дотторе вставить слово, скрестив руки на груди в барьерном жесте. Его голос звучал низко, серьёзно, выверенно, как протокол. — Мы с тобой не встречаемся. Уже давно. После того разрыва мы ни разу не переступали эту черту. Да, ты лез ко мне. Да, были эти… твои порывы, когда ты целовал меня. Но это всегда была твоя инициатива, твои несбыточные надежды, которые ты проецировал на меня. Дотторе резко выдохнул струйку дыма, не отрывая взгляда от какой-то точки на противоположной стене. — Ты… ты буквально все эти годы обманывал и использовал меня. — его голос прозвучал негромко, но с такой обидой, что это было нелепо, учитыя, кто он такой. Он развёл руками, и в этом жесте была какая-то подростковая театральность. — Ты лгал во всём! Ты засыпал рядом со мной в той же комнате, когда мы работали до утра! Ты пользовался моими связями, моими ресурсами, моими знаниями! А теперь… теперь ты ни во что не ставишь всё это. Ни во что не ставишь меня. — Ты мой друг. — попытался вставить рациональную ноту Аль-Хайтам, но даже сам услышал фальшь в этих словах. — Очень хороший, очень ценный, очень… близкий, в каком-то извращённом смысле, друг. Вот и всё. — Друг? — Дотторе язвительно рассмеялся, коротко и беззвучно. Он сделал два резких шага вперёд, и теперь они стояли почти вплотную. — Мне осточертело быть в твоей жизни кем-то на уровне удобной мебели! «Друг, который всегда поймёт», «друг, который всё стерпит», «друг, на которого можно положиться, даже предав». Я всегда был для тебя тем, кто проглотит любое унижение, лишь бы ты не уходил. — Его алые глаза горели в полумраке, но в них была не ярость, а мучительная, непроходящая боль. — Но ты забываешь, — голос Дотторе внезапно стал тихим, опасным, как шипение змеи. — Кто из нас здесь обладает реальной силой. Ты умён, Хайтам, но ты не способен тягаться со Вторым Предвестником. Ни в чём. — Иди-ка ты нахер, Зандик. — с силой выдохнул Аль-Хайтам, и его собственное хладнокровие дало трещину. В нём вскипела давно копившаяся усталость от этой вечной драмы. Он резко, почти отчаянно, пихнул Дотторе в грудь, заставляя того сделать шаг назад. — Я устал. Просто чертовски устал от твоих вечных упрёков, от этой испорченной пластинки! — Мы встречались, и тебе хотелось, чтобы я дышал только тобой! Мы расстались, и ты продолжил виснуть на мне, словно какая-то несмываемая грязь! — Он толкнул его снова, уже не сдерживаясь. Каждое слово было выстрелом. — И даже сейчас, в этот абсурдный день, когда я пришёл к тебе — к тебе! — за советом, ты умудрился превратить это в сцену ревности и обидеться! Очень зрелое и достойное поведение, господин Второй Предвестник. Прямо образец для подражания. Дотторе сжал кулаки так, что костяшки побелели, а забытая сигарета осталась между пальцами. По его лицу пробежала судорога чистого, неконтролируемого гнева. Он мог бы сломать Аль-Хайтама пополам. Без усилия. Но он остановил себя, и в этом внезапном замирании было что-то страшное. Он боялся не потерять контроль над силой — он боялся потерять контроль над собой и навсегда разрушить то хрупкое, что ещё оставалось. — Ты прекрасно знаешь, как сильно я тебя люблю. — прошептал он, и в этом шёпоте слышалось не слабость, а отчаяние загнанного в угол зверя. — И ты просто пользуешься этим. Все эти годы. Пользуешься. — Зандика больше нет. — отрезал Аль-Хайтам. Его голос был сухим и плоским, как лезвие ножа. Он намеренно говорил грубо, жестоко, потому что все другие слова уже не работали. — Ты — не он. Ты никогда не станешь им снова. Ты убил его в себе, когда выбрал этот путь. — Он сделал паузу, видя, как дрогнули ресницы Дотторе. — Прошло уже пятнадцать лет- — Четырнадцать. — тихо, но чётко поправил его Дотторе. Он поднял на Аль-Хайтама взгляд, и в его алых глазах стояло такое леденящее разочарование, что стало не по себе. — Тебе настолько на меня плевать, что ты даже не помнишь, когда всё началось? Когда мы впервые поцеловались в твоей комнате, когда ты сказал, что я тебе дорог? Четырнадцать лет, шесть месяцев и три дня. Я помню. — СУТЬ НЕ В ЭТОМ! — крикнул Аль-Хайтам, и его собственный крик эхом отозвался в каменных сводах. Спокойный, расчётливый секретарь сорвался. Всё, что копилось годами, вырвалось наружу. — А в том, что ты уже ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЛЕТ отказываешься понять простую вещь! Я тебя не люблю! Я никогда тебя не любил так, как ты хочешь! — Он почти закричал эти слова, вкладывая в них всю накопленную горечь и разочарование. — Если бы я любил тебя, разве я бросил бы тебя тогда? ЗАДУМАЙСЯ НАКОНЕЦ! ХОТЯ БЫ НА МИНУТУ ВКЛЮЧИ МОЗГИ И ПОДУМАЙ! С этими словами он резко развернулся и пошёл прочь, его плащ взметнулся за ним. Шаги были твёрдыми и быстрыми, словно он бежал от чего-то заразного. Дотторе остался стоять. Он протянул руку впустую, в темноту, где только что был силуэт Аль-Хайтама. — Хайтам… — его имя сорвалось с губ тихо, почти беззвучно, как последний выдох. Рука его опустилась и безвольно повисла вдоль тела. Он не побежал вслед. Не стал угрожать. Он просто стоял, смотря в пустоту, куда скрылся тот, кто был его солнцем, его проклятием и его единственной точкой опоры в этом безумном мире. — Не уходи… — жалобный, детский шёпот растворился в сыром воздухе, никем не услышанный. Пепел с сигареты упал на камень, погас. Его снова бросили. И на этот раз прозвучали слова, от которых не было защиты, потому что они, увы, были правдой. ~~~ Тихий стук в дверь кабинета нарушил сосредоточенную тишину, где царил лишь скрип пера и шуршание страниц. Аль-Хайтам вздрогнул, и первая, мгновенная мысль, острая и тревожная, метнулась к Дотторе. После их последней встречи в лаборатории он не сомневался, что тот появится снова — для новых упрёков, манипуляций или чего похуже. Поэтому, когда дверь открылась и в проёме возникла низкая фигура генерала махаматра, он невольно выдохнул, но облегчение было мимолётным. Сайно выглядел не как обычно — его осанка была менее уверенной, а на обычно дерзком лице читалось смущение. — Я это… извиниться пришёл. — начал Сайно, слегка улыбнувшись, но улыбка получилась кривой, неловкой. Он вошёл, не дожидаясь приглашения, и опустился на стул напротив стола, его тяжёлый взгляд уткнулся в Аль-Хайтама. — Как-то… некрасиво вышло. Утром, можно сказать, узнал о твоих «отношениях», а вечером уже… — он жестом обозначил нечто неуловимое. — Запрыгнул на тебя, как последний развратник. Не по-товарищески. Аль-Хайтам отложил перо. Усталость давила на виски, а в душе было пусто и холодно после разговора с Дотторе. — Да ничего… забудь. — он махнул рукой, стараясь звучать небрежно, но голос выдавал напряжение. — Мы с ним… это уже в прошлом. Давно. — Это… из-за меня? — глаза Сайно округлились, в них мелькнула неподдельная тревога и досада. — Чёрт, я же… Аль-Хайтам лишь пожал плечами, не находя, что ответить. Правда была слишком сложной и опасной, чтобы озвучивать её. — Да ну тебя. — пробормотал Сайно, потирая переносицу. — Я ведь не хотел ничего рушить. Я вообще не этого… Я был пьян, ты был пьян… глупость вышла. — Забудь о нём вообще. — резче, чем планировал, оборвал его Аль-Хайтам. — И о тех "отношениях". Какая разница, если этого больше нет? Он надеялся, что на этом разговор закончится. Но судьба, казалось, решила сыграть с ним самую злую шутку. — Уже четырнадцать лет как "этого" нет. Дверь кабинета с оглушительным грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проёме, залитый светом из коридора, стоял Дотторе. Он не вошёл — он врывался, словно ураган, нарушая покой и безопасность этого места. Его лицо было бледным, алые глаза горели холодным, нечеловеческим огнём. Он захлопнул дверь с такой силой, что задрожали стеллажи, отрезав их от внешнего мира. — Знаешь, Хайтам, есть одна замечательная поговорка. — голос Дотторе был тихим, почти ласковым, но каждый звук в нём был отточен, как лезвие. — «Не кусай руку, которая тебя кормит». Но ты, кажется, не просто укусил. Ты отгрыз её по локоть. И теперь… теперь ты сам вырыл себе могилу. Глубокую и очень неудобную. Сайно вскочил со стула так резко, что тот с грохотом опрокинулся назад. Его рука мгновенно обхватила рукоять копья, на лице застыла маска шока и ярости. — Что за… Как ты здесь оказался?! — его голос прогремел, но за толстой дверью, вероятно, никто не услышал. — О, я просто хотел побеседовать с нашим дорогим секретарём. — Дотторе сделал небрежный жест, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Шёл сюда, полный… ну, не самых радостных мыслей. Но, проходя мимо, услыхал такой интересный разговор. Обо мне. И знаешь, я передумал молчать. — Его взгляд скользнул с Аль-Хайтама, застывшего в оцепенении, на разгневанного Сайно. — Мы действительно встречались, генерал. Ровно четырнадцать лет, шесть месяцев и… сколько там дней назад. — Он улыбнулся, и эта улыбка была ледяной и безжалостной. — А сейчас он для меня всего лишь… полезный знакомый. И да, ты был абсолютно прав в своих подозрениях. Он сливал мне информацию. Всё, что вы слышали о «любовниках» — красивая ложь, чтобы отвести твоё внимание. Мы вас обманули. Оба. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неумолимые, как приговор. Сайно замер. Вся его поза, всё выражение лица изменилось. Исчезло смущение, исчезла даже ярость первого момента. Его лицо стало каменным, а в глазах, прикованных к Аль-Хайтаму, бушевала буря из чувств: оскорблённая гордость, горькое разочарование, жгучее предательство и холодная, чистая ярость. Ярость человека, которого использовали, над которым смеялись. — Значит, — его голос прозвучал низко, сдавленно, но каждое слово было отчеканено из стали. — Вы оба сейчас пойдёте под стражу. За государственную измену и пособничество Фатуи. — Пф, убери свою игрушечную зубочистку. — Дотторе фыркнул, с презрением глядя на направленное на него копьё. Он сделал шаг вперёд, совершенно не опасаясь. — Я, на секундочку, не гражданин этого региона. Моя персона обладает дипломатическим иммунитетом, предоставленным самой Снежной. Ты не имеешь права меня задерживать. Попробуй — и это будет международный инцидент. Сайно стиснул зубы, и на его скулах заиграли жёсткие мышцы. Он забыл об этом. Перед ним был не просто преступник, а высокопоставленный агент враждебной организации, защищённый договорами. Вся его ярость, всё чувство справедливости наткнулись на холодную стену политической реальности. Его взгляд, полный немого обвинения, медленно, неотвратимо перевёлся на Аль-Хайтама. — Ты… — начал Сайно, и в этом одном слове была целая вселенная боли и гнева. — Ты мне солгал. В глаза. Использовал мои… мои чувства. Чтобы прикрыть свою измену. — Ага, — безжалостно вставил Дотторе, подходя ещё ближе к Аль-Хайтаму, который стоял, словно парализованный, его мозг лихорадочно искал выход и не находил ничего. — Мне тоже. Много и часто. Но я, в отличие от тебя, генерал, предупреждал его. Не раз. — Он остановился прямо перед Аль-Хайтамом и, с почти отеческой снисходительностью, похлопал его ладонью в тонкой кожаной перчатке по щеке. Шлёпок прозвучал тихо, но унизительно громко в гробовой тишине кабинета. — Я говорил: не зли меня. Но ты не послушал. — Его голос стал сладким, ядовитым. — Не волнуйся, дорогой. Буду навещать. Приносить тебе твои любимые снежные прянички в тюремную камеру. Будем вспоминать старые добрые времена. Аль-Хайтам ощутил, как почва уходит из-под ног в прямом и переносном смысле. Он смотрел то на Сайно, в чьих глазах гасла последняя искра доверия, то на Дотторе, чьё лицо сияло холодным торжеством мстителя. Его собственная хитроумная паутина лжи обернулась против него, мгновенно и безжалостно. — Я… я всё объясню. — наконец выдавил он, и его собственный голос прозвучал хрипло, чужо. — Сайно, выслушай… Но слова застряли в горле. Какие могли быть объяснения? Дотторе сказал чистую правду, выставив его не только предателем, но и циничным лжецом, поигравшим чувствами генерала. Он попал. Попал в идеальную, беспощадную ловушку, расставленную собственным прошлым и холодным расчётом человека, которого когда-то, возможно, любил. И теперь ему предстояло отвечать за свои слова. В одиночку.