Blank Space on My Wrist

      Бар «The Apex», расположенный в самом сердце Лондона, был полной противоположностью Технологического центра McLaren. Если офис в Уокинге напоминал операционную стерильного космического корабля, то здесь царил уютный полумрак, пропитанный запахом дорогого виски, жженого сахара и тяжелых духов. Неоновые вывески отражались в бокалах, а басы музыки били прямо в грудную клетку, заглушая мысли.              Именно это Ландо Норрису и было нужно. Заглушить мысли. Особенно те, которые крутились вокруг одного ледяного австралийца.              Ландо сидел на высоком барном стуле, крутя в пальцах коктейльную вишенку, и выглядел так, словно он был гонщиком и только что проиграл чемпионат мира на последнем круге. Рядом с ним, сияя своей фирменной улыбкой в тридцать два зуба, расположился Даниэль Риккардо. Дэн уже успел опрокинуть шот текилы и теперь с любопытством наблюдал за другом.              – Знаешь, приятель, – начал Даниэль, перекрикивая трек The Weeknd, – когда я говорил тебе, что «креативный подход» в McLaren любят, я не имел в виду, что ты должен объявить войну дресс-коду и вести себя как камикадзе. Ты продержался неделю. Это уже рекорд для ассистентов Пиастри. Предыдущий парень сбежал через два дня, бормоча что-то про «взгляд василиска».              Ландо фыркнул, наконец отпуская измученную вишенку и делая глоток своего «Олд фэшн».              – Он не василиск, Дэн. Он... – Ландо подбирал слово, жестикулируя свободной рукой. – Он пустой. Понимаешь? Я захожу к нему в кабинет, приношу эти чертовы отчеты, которые вылизал до идеала, а он смотрит сквозь меня. Как будто я – мебель. Или, что еще хуже, просто строчка в его Excel-таблице, которую он пока не решил, удалить или оставить.              – Добро пожаловать в клуб, – рассмеялся Риккардо, салютуя кому-то из знакомых в другом конце зала. – Оскар так смотрит на всех. На меня, на инвесторов, на собственное отражение в зеркале, наверное. Говорят, однажды он уволил главу отдела снабжения просто подняв бровь. Ни слова не сказал. Тот сам собрал вещи и ушел, не выдержав давления.              – Но это ненормально! – Ландо резко развернулся к другу, едва не задев локтем соседний стул. Его глаза лихорадочно блестели. – Люди не могут быть такими... выключенными. Я пытался с ним заговорить. Нормально заговорить. Спросил, как прошли выходные. Знаешь, что он ответил?              Даниэль изобразил на лице маску полной отрешенности:              – «Это не имеет отношения к текущему квартальному отчету»?              – Хуже! – воскликнул Ландо. – Он сказал: «Выходные нужны для восстановления когнитивных функций, а не для накопления историй, мистер Норрис». Когнитивных функций! Кто так вообще разговаривает? Ему двадцать три года, а он ведет себя как столетний вампир-бухгалтер.              Ландо снова приложился к стакану, чувствуя, как алкоголь приятно обжигает горло, но не снимает напряжения. Проблема была не только в холодности босса. Проблема была в том, что Ландо, вопреки всякой логике, тянуло к этому холоду.              Всю неделю он приходил в офис, надевая рубашки (да, он сдался и купил пару приличных вещей, хотя и выбрал темно-синюю в мелкий, почти незаметный рисунок веселых ананасов), и каждый раз, встречаясь с Оскаром взглядом, он ждал. Ждал того самого давления, которое почувствовал в первый день. Того статического разряда.              Но Оскар был безупречен. И абсолютно глух. Метка на руке Ландо – проклятое слово «Аккуратнее» – молчала. В его голове по-прежнему стояла та самая тишина, которая преследовала его с шестнадцати лет . И это бесило Ландо больше всего. Если Оскар – его соулмейт, почему он ничего не чувствует? А если не он – почему тело Ландо реагирует на него так остро?              – Дэн, – Ландо понизил голос, наклоняясь ближе к другу. – А что, если он… ну, ты знаешь. Притворяется?              Риккардо перестал улыбаться и внимательно посмотрел на Ландо.              – В каком смысле?              – В смысле, что у него есть эмоции, но он их давит. Как... как будто он сидит в бункере. Я видел, как он реагирует на Макса Ферстаппена. Там искры летели, Дэн! Не романтические, конечно, а такие... конкурентные. Значит, он может чувствовать.              Даниэль вздохнул и покачал головой, словно объяснял ребенку, почему нельзя трогать оголенный провод.              – Послушай меня, Ландо. Оскар – это робот. Это не просто кличка. Это диагноз. Я знаю его семью, мы пересекались пару раз на благотворительных вечерах в Мельбурне. Его отец воспитал его так, чтобы он стал идеальным преемником империи. Эмоции для них – это баг, ошибка в коде. Оскар, может быть, и чувствует что-то где-то очень глубоко, но ты туда не доберешься. Ты сломаешь лопату, а потом и ногти.              – Но я не хочу копать, – упрямо возразил Ландо, хотя именно этого он и хотел. – Я просто хочу... реакции. Хоть какой-то.              – Зачем? – прямо спросил Дэн. – Ты работаешь в лучшей компании мира. У тебя отличная зарплата, крутая тачка, мы с тобой пьем виски за пятьсот фунтов. Зачем тебе лезть под кожу своему боссу? Это самоубийство, чувак. Найди себе нормального парня. Или девушку. Кого-то, кто будет смеяться над твоими шутками, а не смотреть на тебя как на уравнение с неизвестным.              Ландо отвернулся к барной стойке, разглядывая свое искаженное отражение в зеркальной поверхности.              «Зачем?» – спросил он себя.              Потому что тишина внутри сводила с ума. Потому что Ландо привык, что мир вокруг него шумит, взрывается красками и эмоциями. А рядом с Оскаром он чувствовал себя так, словно стоит на краю бездны. И эта бездна манила. Ему хотелось крикнуть в нее и услышать эхо.              Внезапно в его голове созрел план. Безумный, рискованный, абсолютно в стиле Тейлор Свифт, чьи песни он так любил.              – Он думает, что он неуязвимый, – тихо сказал Ландо, и на его губах появилась хищная улыбка – та самая, которую он обычно прятал за образом веселого разгильдяя. – Он думает, что может просто игнорировать меня. Что я – «катастрофа в оранжевом», которую можно задвинуть в угол.              – О нет, – простонал Риккардо, заметив перемену в лице друга. – Я знаю этот взгляд. Это взгляд «Я собираюсь сделать глупость, и тебе придется вытаскивать меня из тюрьмы». Ландо, не надо.              – Я не собираюсь делать глупости, Дэн. Я собираюсь играть, – Ландо развернулся на стуле, расправив плечи. В его глазах зажегся азартный огонь. – Ты говоришь, он робот? Отлично. Я люблю взламывать сложные системы. Я заставлю его сбоить. Я буду самым идеальным, самым незаменимым ассистентом, которого он когда-либо видел. Я стану его правой рукой. Я буду предугадывать его желания еще до того, как они появятся в его «когнитивных» мозгах.              – Это звучит как хороший план для повышения, но плохой для твоего психического здоровья, – заметил Дэн, но в его голосе уже слышался интерес.              – А потом, когда он расслабится... когда он привыкнет ко мне... – Ландо наклонился к уху друга и прошептал: – Я устрою хаос. Маленький, контролируемый хаос. Я буду флиртовать так тонко, что он не сможет придраться. Я буду нарушать его личное пространство на миллиметр каждый день. Я выведу его из себя. Я заставлю его почувствовать, Дэн. Гнев, раздражение, страсть – плевать. Главное, чтобы он перестал быть ледяной статуей.              Даниэль смотрел на него с смесью ужаса и восхищения.              – Ты сумасшедший, – констатировал он. – Ты понимаешь, что он тебя сожрет? Оскар Пиастри не играет в игры. Он их создает.              – «Love's a game, wanna play?» – процитировал Ландо, допивая виски одним глотком. Он с грохотом поставил стакан на стойку. – Я принимаю вызов.              В этот момент телефон Ландо вибрировал в кармане. Пришло уведомление.              От: Офис Пиастри.       Тема: Расписание на завтра.       Текст: «Завтрашняя встреча с инвесторами перенесена на 08:30. Подготовьте синий галстук. И постарайтесь не опоздать. О.П.»              Ландо уставился на экран. Сухие, короткие фразы. Никакого «пожалуйста», никакого «спасибо». Но Ландо почему-то представил, как Оскар набирает это сообщение своими длинными пальцами, сидя в своей пустой квартире с панорамными окнами.              – Синий галстук, значит, – усмехнулся Ландо. – Хорошо, Оскар. Будет тебе синий галстук. Но я завяжу его так, что ты не сможешь отвести взгляд.              – Заказывай еще по одной, – махнул рукой Риккардо, понимая, что отговаривать бесполезно. – Помянем твою нервную систему. Но если ты реально заставишь «Ледяного принца» вспотеть, я куплю тебе гоночный болид. Ну, или хотя бы его игрушечную копию.              Ландо рассмеялся, но внутри него уже включился таймер. Он не знал, что Оскар тоже не спал в этот момент. Он не знал, что его собственные эмоции – этот коктейль из решимости, алкогольной бравады и скрытого отчаяния – прямо сейчас долетали до Оскара, мешая тому сосредоточиться на книге.              Игра началась не сейчас. Она началась в тот момент, когда Ландо переступил порог его кабинета. Но теперь Ландо решил, что пора брать управление в свои руки.              – Бармен! – крикнул он, перекрывая музыку. – Повторите! И добавьте туда побольше льда. Мне нужно привыкать к холоду.       

      

***

             Следующие две недели в Технологическом центре McLaren можно было смело назвать «Эпохой великого соблазнения», хотя об этом знал только один человек – сам соблазнитель. Для всех остальных это выглядело как странная, напряженная и немного пугающая игра в кошки-мышки между исполнительным директором и его новым ассистентом.              Ландо Норрис подошел к своему плану с той же педантичностью, с какой инженеры настраивают болид перед квалификацией. Он изучил расписание Оскара, его привычки, его маршруты. И решил, что если не может пробить ледяную броню Пиастри кувалдой, то будет плавить её медленно, градус за градусом.              Первым шагом стала смена гардероба. Ландо сдержал слово: он перестал носить худи. Но то, что пришло им на смену, заставляло секретарей в приемной краснеть и перешептываться, а службу HR – нервно перелистывать устав компании в поисках пункта о «чрезмерной сексуальности».              Рубашки, которые теперь носил Ландо, формально соответствовали дресс-коду. У них были воротнички, манжеты и пуговицы. Проблема заключалась в том, что Ландо выбирал модели на полразмера меньше, чем требовалось. Ткань – тонкий хлопок или шелк – облегала его торс как вторая кожа, подчеркивая рельеф мышц, заработанный годами тренировок (Ландо не бросал спортзал, даже став офисным работником). Верхние две пуговицы всегда оставались расстегнутыми, открывая вид на загорелую шею и ключицы.              – Ваш кофе, мистер Пиастри.              Ландо вошел в кабинет без стука – привилегия, которую он сам себе присвоил под предлогом «экстренной доставки кофеина». Он двигался плавно, почти по-кошачьи.              Оскар сидел за столом, изучая чертежи нового аэродинамического обвеса. Он не поднял головы, но Ландо заметил, как напряглись его плечи.              – Поставьте на стол, Норрис.              Ландо подошел вплотную. Вместо того чтобы просто поставить чашку на край стола, он обошел Оскарa и наклонился через его плечо, якобы чтобы лучше рассмотреть чертеж.              – О, это новый диффузор для следующего сезона? – спросил Ландо, опираясь бедром о край массивного дубового стола, буквально в десяти сантиметрах от локтя Оскара. – Выглядит агрессивно.              Он поставил чашку прямо перед Оскаром, при этом «случайно» задев его руку своей. Ландо специально не убирал пальцы сразу, позволяя этому касанию продлиться на секунду дольше положенного. Его рука была теплой, живой, контрастирующей с прохладой кондиционированного воздуха.              Оскар замер. Его взгляд оставался прикованным к бумаге, но ручка в пальцах застыла.              В этот момент Ландо всем своим существом тянулся к связи. «Ну же, почувствуй это. Почувствуй меня. Я здесь, я рядом, я буквально дышу тебе в затылок», – мысленно кричал он. Он специально вызывал в себе волну интереса, легкого возбуждения и игривости, направляя её в пустоту своего канала связи.              Но Оскар лишь медленно выдохнул.              – Норрис, – его голос был ровным, как линия горизонта, – если вы продолжите дышать мне в ухо, я буду вынужден счесть это нарушением санитарных норм. Отойдите.              Ландо отстранился, чувствуя укол разочарования, но тут же замаскировал его дерзкой улыбкой.              – Просто забочусь о вашем зрении, босс. Здесь мелкий шрифт.              – У меня идеальное зрение. А у вас, судя по всему, проблемы с пространственным ориентированием. Отчет по маркетингу готов?              – Почти. Осталось добавить немного красок, – Ландо подмигнул и вышел, намеренно виляя бедрами чуть больше обычного.              Как только дверь закрылась, Оскар отшвырнул ручку. Она ударилась о стену и отскочила на ковер. Он закрыл лицо руками, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Запах Ландо – смесь цитрусового геля для душа и того самого сладковатого аромата желания, который передавался через связь – всё еще висел в воздухе.              Оскар чувствовал всё. Он чувствовал, как кожа Ландо горела в месте их соприкосновения. Он чувствовал ту смесь азарта и надежды, с которой Ландо провоцировал его. Это была пытка. Оскар хотел схватить его, прижать к этому чертовому столу и стереть эту наглую ухмылку поцелуем. Но вместо этого он был вынужден играть роль бесчувственного истукана.              

***

             Пиком противостояния стала среда.              В тот день в McLaren должны были приехать представители крупного спонсора из Бахрейна. Оскар накануне разослал всем памятку о строгом деловом стиле: «Темно-синий, черный или серый. Никаких исключений».              Ровно в 08:00 дверь кабинета распахнулась.              Оскар, стоявший у окна и поправлявший галстук, обернулся и почувствовал, как у него темнеет в глазах. Нет, не от гнева. От чистой, неразбавленной паники, смешанной с восхищением, которое он тут же задушил.              Ландо Норрис пришел в оранжевом.              Это было не худи. Это была рубашка, сшитая на заказ. Цвет был настолько насыщенным, ярким и глубоким – цвет спелой папайи, цвет заката над пустыней, цвет болидов McLaren, – что на его фоне серый кабинет казался черно-белым кино. Рубашка сидела безупречно, обтягивая широкие плечи и узкую талию. И, конечно же, верхние пуговицы отсутствовали. На шее Ландо болтался тонкий золотой цепочкой кулон, теряющийся где-то в вырезе, притягивая взгляд к груди.              – Доброе утро, мистер Пиастри! – просиял Ландо, проходя в центр комнаты и крутясь вокруг своей оси, словно модель на подиуме. – Я решил, что нашим партнерам из Бахрейна не хватает солнца в этом дождливом Лондоне. Как вам?              Оскар медленно подошел к своему столу, опираясь на него костяшками пальцев. Он чувствовал, как через метку в него вливается чудовищная доза самодовольства Ландо. Тот упивался своим бунтом.              – Мы обсуждали палитру, Норрис, – голос Оскара упал на октаву ниже. Это был опасный тон, но Ландо, казалось, только этого и ждал.              – Мы обсуждали «деловой стиль». Это рубашка? Рубашка. Брюки черные? Черные. Я соблюдаю букву закона, Оскар, – Ландо впервые назвал его по имени, пробуя это слово на вкус. Оно звучало интимно и вызывающе.              – Вы выглядите как дорожный конус, переживающий кризис среднего возраста, – отчеканил Оскар, хотя его глаза предательски скользнули по расстегнутому вороту.              – Оу, это комплимент? – Ландо подошел ближе, останавливаясь на границе личного пространства. – Я предпочитаю термин «яркая индивидуальность». К тому же, этот цвет исторически важен для бренда. Вы же не хотите сказать, что стыдитесь истории McLaren?              Оскар сжал челюсти. Манипуляция была грубой, но эффективной. Ландо загонял его в угол, заставляя реагировать. Связь гудела, передавая Оскару физическое ощущение тепла, исходящее от тела напротив. Ландо был возбужден этой перепалкой. Его пульс, который Оскар чувствовал как свой, участился.              – Я стыжусь только вашего вопиющего неумения следовать прямым приказам, – процедил Оскар. Он выпрямился, стараясь казаться выше и внушительнее. – Вы испытываете мое терпение, Ландо. Вы превращаете офис в цирк.              – А мне кажется, я добавляю в него жизни, – парировал Ландо, глядя ему прямо в глаза. В его взгляде мелькнула серьезность. – Здесь слишком тихо, босс. Слишком холодно. Может, вам стоит иногда расслабляться? Снять этот галстук, который, кажется, перекрывает приток кислорода к мозгу?              Ландо протянул руку, словно собираясь поправить узел галстука Оскара. Это было уже слишком. Это было открытое нарушение субординации.              Оскар перехватил его руку за запястье за сантиметр от своей груди. В месте захвата кожу обожгло – не от метки, а от простого физического контакта двух горячих тел.              – Не трогайте меня, – тихо, почти угрожающе произнес Оскар. Он не отпускал руку Ландо, сжимая её чуть сильнее, чем нужно. – И послушайте внимательно. Если вы настолько некомпетентны, что не способны выбрать рубашку подходящего цвета... в следующий раз приходите только в штанах.              Повисла звенящая тишина. Оскар понял, что ляпнул, только когда слова повисли в воздухе. Он имел в виду «без рубашки вообще, раз уж вы не можете найти нормальную», но прозвучало это... двусмысленно. Слишком двусмысленно.              Глаза Ландо расширились, а затем сузились в хищном прищуре. Он не испугался. Наоборот, он расцвел. Медленная, порочная улыбка расползлась по его лицу. Он сделал крошечный шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума, так что их носки ботинок соприкоснулись.              – Только в штанах? – переспросил Ландо хрипловатым шепотом. Он выразительно опустил взгляд на свои черные брюки, а затем снова поднял его на Оскара. – Боюсь, это будет проблемой, босс.              – Почему же? – Оскар не отступал, хотя внутри него бушевал пожар. Связь вопила об опасности.              – Видите ли... – Ландо наклонил голову набок, его голос стал тягучим, как мед. – Если я приду в оранжевых штанах, это вас наверняка тоже взбесит. А если я буду только в них...              Он сделал паузу, наслаждаясь моментом.              – ...то под ними, так уж и быть, окажутся оранжевые боксеры. Я купил их специально в комплект. И тогда возникает вопрос, мистер Пиастри: их мне тоже придется снять по вашему приказу?              Воздух в кабинете, казалось, наэлектризовался до такой степени, что могла проскочить искра.              Оскар смотрел на Ландо, и его воображение – предательское, живое, абсолютно не роботизированное – мгновенно нарисовало эту картину. Ландо. Без рубашки. В ярко-оранжевом белье, стоящий посреди его кабинета.              Удар через связь был такой силы, что у Оскара перехватило дыхание. Это было чистое, незамутненное вожделение, которое Ландо испытывал в этот момент, провоцируя его. Ландо хотел, чтобы Оскар представил это. И Оскар представил.              Ему потребовалась вся его воля, вся сила его стального самоконтроля, чтобы не зарычать. Чтобы не притянуть Ландо к себе за этот идиотский оранжевый воротник и не проверить, какого цвета на нем белье прямо сейчас.              Оскар резко отпустил руку Ландо, словно обжегшись. Он отступил на шаг, возвращаясь в безопасную зону за своим столом.              – Вон, – выдохнул он. Голос не дрогнул, но прозвучал глухо.              Ландо моргнул, слегка опешив от резкой смены настроения.       – Что?              – Вон из моего кабинета, Норрис. Немедленно. Идите в архив. Разберите документацию за 2018 год. Я не хочу вас видеть до конца дня. Если вы появитесь на встрече с инвесторами в таком виде, я вас уволю.              Оскар сел в кресло и уткнулся взглядом в монитор, хотя не видел там ни строчки.              Ландо постоял еще секунду, тяжело дыша. Его улыбка погасла, сменившись выражением растерянности и затаенной боли. Он снова проиграл. Оскар снова закрылся.              – Как скажете, сэр, – тихо бросил он и вышел, громко хлопнув дверью.              Как только Ландо ушел, Оскар Пиастри закрыл кабинет на замок изнутри. Он ослабил узел галстука, который действительно душил его, и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Его руки тряслись.              – Оранжевые боксеры, – прошептал он в пустоту, закрывая глаза. – Господи, за что мне это?              Метка на запястье пульсировала жаром. Оскар чувствовал, как за стеной, в коридоре, Ландо идет к лифту, злой, возбужденный и обиженный. Ландо думал, что босс его ненавидит. Оскар же боролся с желанием догнать его и сорвать эти воображаемые оранжевые боксеры зубами.              – Ты победишь, Ландо, – сказал Оскар своему отражению в темном экране монитора. – Рано или поздно, ты меня сломаешь. Но не сегодня.              Он достал из ящика стола таблетки от головной боли, запил их остывшим кофе и снова надел маску равнодушия. Игра продолжалась, но ставки в ней только что взлетели до небес.              

***

             После инцидента с «оранжевыми боксерами» в Технологическом центре McLaren наступил ледниковый период.              Если Ландо надеялся, что его дерзкая выходка заставит Оскара вспыхнуть, накричать на него или, чем черт не шутит, прижать к стене в порыве страсти, то он жестоко ошибался. Оскар Пиастри не взрывался. Оскар Пиастри замерзал.              Он возвел вокруг себя стену такой толщины и холода, что рядом с ним, казалось, падал температура воздуха. Он перестал смотреть Ландо в глаза. Вообще. Все коммуникации свелись к коротким электронным письмам или сухим односложным командам, брошенным в пространство, где-то в районе левого плеча Ландо.              – Мистер Норрис, перепроверьте спецификации для Гран-при Сингапура. Ошибка в третьем параграфе. Исправить к обеду.              – Мистер Норрис, вы загораживаете проход. Подвиньтесь.              – Мистер Норрис, ваше мнение по поводу дизайна гостевой зоны не требовалось. Следуйте протоколу.              Ландо сходил с ума.              Прошло три дня с их перепалки. Три дня абсолютного игнора его как личности. Ландо пытался шутить – Оскар не реагировал. Ландо приносил идеальный кофе – Оскар молча кивал, не отрываясь от монитора. Ландо даже однажды «случайно» уронил стопку бумаг прямо у ног босса, надеясь на то самое «Аккуратнее», но Оскар просто перешагнул через них и вышел из кабинета, бросив через плечо: «Уберите мусор».              Это было хуже ненависти. Это было стирание.              Четверг, 16:45. Ландо сидел за своим столом, вертя в руках ручку так яростно, что она грозила треснуть. Он чувствовал себя призраком.              – Он меня убивает, Дэн, – прошипел Ландо в телефон, спрятавшись за монитором. – Он просто... он ведет себя так, будто я — это неисправный принтер. Полезный, пока работает, раздражающий, когда шумит, и абсолютно неодушевленный.              – Может, ты перегнул палку с бельем? – голос Риккардо в трубке звучал сочувственно. – Оскар консерватор. Ты буквально предложил ему стриптиз на рабочем месте.              – Я пытался его разбудить! – воскликнул Ландо шепотом. – А вместо этого он заморозил весь этаж. Я чувствую себя идиотом. Я тут из кожи вон лезу, строю глазки, а он... Знаешь, что самое обидное? Моя метка молчит. Я думал, что если доведу его до белого каления, то хоть что-то пробьется. Но там пусто. Ноль.              Дверь кабинета Оскара открылась. Ландо тут же сбросил вызов и уткнулся в таблицу Excel, делая вид, что занят самой важной работой в мире.              Оскар вышел в коридор. Он был безупречен: ни одной складки на костюме, лицо – непроницаемая маска. Он прошел мимо стола Ландо, оставляя за собой шлейф прохлады и дорогого парфюма.              – Я ухожу на встречу с советом директоров, – произнес он, глядя куда-то поверх кудрявой головы Ландо. – Подготовьте архив за прошлый месяц. И, Норрис?              Ландо вскинул голову, в его глазах вспыхнула надежда.              – Да, сэр?              – Не задерживайтесь в офисе допоздна. Электричество стоит денег.              И ушел.              Ландо остался сидеть с открытым ртом.              – Электричество?! – возмущенно выдохнул он в пустоту. – Серьезно?! Ты переживаешь за счета за свет, когда у нас оборот в миллиарды?!              Он с грохотом захлопнул ноутбук. Ярость и обида бурлили в нем, требуя выхода.              

***

             Оскар Пиастри лгал.              Он не переживал за электричество. Он переживал, что из-за него Норрис много работает и наверняка устает. Он переживал за то, что если Ландо останется в офисе еще хотя бы на минуту, Оскар просто не выдержит и сделает то, о чем будет жалеть всю жизнь.              Выйдя из здания и сев в свой черный McLaren Artura, Оскар наконец позволил себе выдохнуть. Его руки дрожали, когда он сжимал руль.              Эти три дня были адом. Персональным, изысканным адом, который он сам себе устроил.              Внешне он был глыбой льда. Но внутри... Внутри его сжигало заживо.              Каждый раз, когда он игнорировал Ландо, связь наказывала его. Он чувствовал обиду Ландо как физическую боль – острую иглу под ребрами. Когда Ландо грустил из-за его холодности, Оскара накрывало свинцовой тяжестью. Когда Ландо злился, кровь Оскара вскипала адреналином.              Но хуже всего было то, что происходило сейчас.              После встречи Оскар ехал домой, в свою квартиру в центре Лондона. Пустую, стерильную, оформленную в серых тонах – идеальное отражение его души, как он думал раньше. Теперь эта квартира казалась тюрьмой.              Он вошел, бросил ключи на тумбочку и, не включая свет, прошел в спальню. Ему нужно было принять душ. Смыть с себя этот день, смыть запах Ландо, который, казалось, въелся в его рецепторы, хотя они не касались друг друга уже 72 часа.              Оскар разделся и встал под ледяные струи воды. Он уперся лбом в холодный кафель, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение.              И тут это началось.              Сначала это было похоже на теплый ветерок, коснувшийся сознания. Легкое, тягучее чувство где-то внизу живота. Оскар знал, что это.              Ландо.              Где-то там, в своей квартире, Ландо Норрис пытался снять стресс. Оскар чувствовал, как меняется настроение его соулмейта. Злость и обида уступали место чему-то другому. Чему-то более темному, горячему и отчаянному.              Оскар застонал, стискивая зубы. Он не хотел этого знать. Он не имел права вторгаться в интимную жизнь Ландо. Но связь работала в одностороннем порядке: Ландо не знал, что транслирует свои ощущения, а Оскар не мог выключить приемник.              Образы, которые подкидывало воображение, были ярче любых галлюцинаций. Оскар почувствовал чужое прикосновение. Не к себе, нет. Ландо касался себя.              – Прекрати, – прошептал Оскар, ударив кулаком по мокрой стене. – Прекрати, Ландо. Пожалуйста.              Но волна возбуждения накатила с новой силой. Это было не просто физическое удовольствие. Это была жажда. Ландо был одинок, ему было больно от того, что его отвергают, и он искал утешения в собственном теле, фантазируя...              Оскар задохнулся, когда понял, о ком думает Ландо.              Эмоции, проходящие через связь, имеют свой «вкус». И сейчас вкус возбуждения Ландо был смешан с образом Оскара. Ландо представлял его. Он представлял того самого «ледяного робота», который унижал его днем.              Эта мысль ударила Оскара под дых. Его член мгновенно отозвался, наливаясь тяжестью, причиняя боль.              – Черт...              Оскар больше не мог сопротивляться. Его «ледяной ответ» расплавился за секунду. Он опустил руку вниз, обхватывая себя. Движения были резкими, почти грубыми. Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в эту бездну.              Он чувствовал каждое движение Ландо, словно они были одним целым. Ритм. Дыхание. Нарастающее напряжение.              В темной душевой кабине, под шумом воды, Оскар Пиастри стонал имя своего ассистента.              – Ландо... Господи... Ландо...              Это было извращенное, мучительное единение. Оскар ненавидел себя за слабость. Он презирал себя за то, что пользуется незнанием Ландо, ворует его ощущения. Но остановиться было невозможно.              Вспышка оргазма накрыла их почти одновременно. Оскар почувствовал, как Ландо на том конце связи «взорвался» – это была волна чистого света, экстаза и последующего мягкого, расслабляющего тепла. Секундой позже Оскар кончил сам, прижимаясь лбом к плитке, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.              Он сполз на пол душевой, позволяя воде бить по спине.              Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Теперь в ней была горечь.              Оскар чувствовал, как Ландо засыпает. Он чувствовал его угасающие эмоции, представлял его мысли, которые наверняка были такими: «Почему он такой? Почему я не могу его забыть? Почему мне так холодно? Неужели я так ужасен…».              Оскар сидел на полу, обхватив колени руками. Вода уже стала ледяной, но ему было все равно. На его запястье слово «Привет» горело, как клеймо.              – Прости меня, – прошептал он в темноту, зная, что Ландо его не услышит. – Я делаю это ради нас обоих. Если я подпущу тебя ближе, то уничтожу. Моя жизнь – это клетка, Ландо. А ты рожден летать.              Он поднялся, выключил воду и вышел в спальню. Он взглянул на свое отражение в зеркале. Глаза были красными, губы искусаны.              Завтра он снова наденет свой идеальный костюм. Завтра он снова застегнет все пуговицы до самого горла. Завтра он снова посмотрит на Ландо взглядом, полным безразличия, и скажет что-то о «неэффективном использовании рабочего времени».              Он будет защищать Ландо от самого себя, даже если для этого придется разбить им обоим сердце.              Оскар лег в кровать, укрываясь одеялом с головой, но сон не шел. Фантомное тепло тела Ландо все еще было с ним. И Оскар знал: долго он так не выдержит. Лед трещал, и под ним просыпался вулкан.              

***

             На следующее утро в пятницу Ландо вошел в офис ровно в 8:00. Он выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, которые не мог скрыть даже его природный загар. Он был одет скромно – черная водолазка и серые брюки. Никакого оранжевого. Никаких расстегнутых пуговиц.              Он молча прошел мимо кабинета Оскара, даже не взглянув на дверь.              Оскар, наблюдавший за ним через щель жалюзи, почувствовал, как внутри все сжалось. Ландо сдался. Ландо отступил.              По метке от Ландо волнами исходила глухая, серая тоска.              «Молодец, Пиастри, – подумал Оскар с отвращением к самому себе. – Ты добился своего. Ты сломал его. Ты победил».              Но почему тогда эта победа на вкус напоминала пепел?              Оскар вернулся за стол, но работать не мог. Он то и дело поглядывал на дверь, ожидая, что Ландо ворвется с дурацкой шуткой или чашкой кофе. Но коридор был пуст. Тишина, о которой он так мечтал, теперь оглушала.              В 11:00 Оскар не выдержал. Он нажал кнопку селектора.              – Норрис.              Пауза. Долгая, мучительная пауза.              – Слушаю, мистер Пиастри, – голос Ландо был тусклым, лишенным жизни.              Оскар сглотнул, подбирая слова. Он хотел сказать: «Зайди. Поговори со мной. Улыбнись мне».              Вместо этого он произнес:              – На следующей неделе мы летим в Мельбурн. Гран-при Австралии. Вы летите со мной. Готовьте документы.              – Понял. Это всё?              – Да.              Оскар отключился и откинулся в кресле, закрывая лицо руками. Мельбурн. Его родной город. Место, где все началось. И место, где, как он чувствовал, его оборона может пасть окончательно. Потому что лететь через полмира, сидя в соседних креслах с человеком, чьи оргазмы ты чувствуешь как свои – это испытание, которое не прописано ни в одном корпоративном уставе.