“Wings made of meat” / “Крылья из плоти”

Кенни — безумец.

      Безумнее всех: людей, которые встречались ему на пути, демонов, падших ангелов. Возможно, он способен граничить в своём безумстве лишь с Люцифером, но даже мысль об этом причиняет ужасную жгучую боль.       Но если Калерия постарается вспомнить хотя бы одно мгновение, когда он не чувствовал этой боли, то перед глазами будет лишь белый свет. Как давно он живёт среди людей? Оберегает, наставляет на путь истинный? Отдаётся им без остатка? Начинает зависить от их эмоций?       Как давно он стал чувствовать себя человеком?       Ему хочется плакать хрустальными слезами — желание чего-то подобного наводит страх — укрыть себя своими собственными крыльями, которых он так давно не видел. Спрятать свои глаза, пока не увидел свет небес. Закрыть рот и молчать, пока не сможет снова воспевать о своей любви к Богу.       Кенни — имя слишком человечное, слишком тёплое для такого как он.       Для существа не имеющего настоящей плоти, для того что не "чувствует", а знает, для слишком святого, чтобы быть человеком.       Люди — столь прекрасные, созданные по подобию творца, с полной свободой желаний. У них не было того выбора, что был у него. Они живут, меняются, растут, не зная, что их ждёт и что они должны делать — делают лишь потому что сами посчитали это правильным.       Он не может чувствовать зависть или обиду за это. Но он хочет.       Его "тело" содрогается. Он не должен хотеть чего-то столь чуждого ему. Зависть — один из семи смертных грехов. Он не способен её чувствовать, он свят. Даже мысль о том, чтобы представить это чувство кажется слишком грязным. Он закрывает свои глаза, вспоминая свет, тепло... Любовь. Ту любовь, которую он знает с своего существования, любовь, которую такой как он может испытать.

Кенни — безумец.

Калерия — мученик.

И эти имена принадлежат одному Серафиму.

***

—Доброе утро, "святлячок", — Кенни медленно подходит к своей младшей сестре, наклоняется, чтобы посмотреть, что та делает за грязным столом, — Что ты делаешь? — Даже на секунду не задумывается о своих словах, все эти действия становятся слишком привычными. Но у ангелов нет привычек, они не действуют как люди, для них мир, даже в самые скучные моменты, не становится монотонным. Но отчего-то он не может назвать это иначе. —Я жду пока вафли подогреются, чтобы взять их с собой в школу, — Карен качает головой, в сторону своего портфеля, что скомканный валяется рядом с холодильником. —Ох, хорошо, ты сегодня ко второму, да? — Ему отвечают кротким кивком, — Хорошо, тогда я уже пойду, а ты не опоздай на автобус, "святлячок", — Он улыбается щербатой улыбкой и быстро выбегает из дома. Люди вечно спешат и торопятся. Со временем он начал понимать, почему, их жизнь на земле слишком коротка и они хотят забрать отсюда всё, что смогут уместить.       Кенни думает, что будет самым искренним голосом петь о том, что это одна из его любимых вещей на земле. Одна из многих.       Снег хрустит под его сапогами, пока он пробирается к остановке сквозь сугробы. Ветер приятно обжигает кожу, сушит глаза, заставляя морщится. Когда Маккормик поднимает голову, то замечает, как его ждут уже трое ребят: Эрик, Стэн и Кайл. Милые парни, которых он знает с их рождения. Они все далеко не святые, делали и делают много неправильных вещей. Но Кенни старается тихо помочь им с этим... —О, нищий идёт, наконец-то, — ехидно хмыкает самый упитанный из группы ребят. ...Но он всё ещё в процессе. Люди любят ругаться и сквернословить, в то врямя как Серафимам совершенно не свойственен язык, в том виде, в котором он есть у людей. Раньше ему это казалось странным, в чём смысл таких мелких проказов? Сейчас всё яснее, так легче спустить пар, выразить эмоции, что льются через край. Но ему это не свойственно. —Заткнись, жиртрест, — Кенни лишь закатывает глаза, хотя на самом деле слова отражаются огнём на его языке, словно он его обжёг. Это даже не физическая боль, на самом деле он не обжёгся, но легче почему-то не становится. Он должен вести себя как человек. Люди не святые, им не свойственно быть идеальными. — Пф, ничего лучше не придумал? —Если хочешь могу врезать, — Люди любят угрожать, когда чувствуют, что теряют контроль. —Хватит вам, автобус скоро приедет, — в разговор вступает Кайл. Кенни уже давно отметил, что он пытается быть самым правильным, получается у него это слегка нелепо и лицемерно. Но у ангела это вызывает лишь умиление, — Забей на него, Кен. Из-за такой скотины, драку развязывать себе дороже. Ещё придавит тебя, — Но язык у него даже острее чем у других. —Что ты сказал, засранец? — Глаза Эрика словно засверкали от злости.       Ссора переходит на другой дует, слегка выходя на повышенные тона. Маккормик лишь улыбается под капюшоном куртки. Боль на языке медленно уходит прочь, не вернётся, пока ему снова не придётся сказать что-то грязное.       Автобус наконец-то подъезжает к остановке. Весь обшарпанный и скрипучий, его двери наконец-то открываются перед парнями. Торопливо все заходят внутрь, каждый сажается на излюбленные места. Кенни тоже не исключение, он садится рядом с милым парнем. Они всегда сидят вместе. Ещё одна обязательная "привычка". —Как дела, Лео? — Маккормик поворачивается лицом к названному, стараясь выглядеть как можно более добродушно.       В этот город Серафим был спущен не просто так. И одна из самых ярких причин, сейчас сидит прямо перед ним. В человеческом обличии, с голубыми глазами — что так предательски похожи на цвет неба — и самой нежной улыбкой на свете.

“Ангела сделали страшным, чтобы он пугал демонов. Демона сделали красивым, чтобы он влюблял в себя ангелов.”

—Кенни! Всё просто отлично, — Леопольд начинает потирать костяшки пальцев, — А ты как?       В отличии от Серафима, у него не было великого предчувствия. Он не способен понять, что перед ним совсем не человек. Он не чувствует присутствия чего-то более возвышенного, он видит лишь Кенни. Парня, который вечно ездит с ним в этом автобусе, почему-то вечно добр к нему и даёт странные советы.       Это не то что должно быть. — М-м-м, неплохо, — Каждое слово даётся с обжигающей болью. Словно ему в горло заливают лаву, что становится жарче с каждым звуком. Но он продолжает говорить, — Правда совсем не выспался, — Серафимы не спят, — У тебя есть планы после занятий? — Да, сегодня должен быть загруженный день, — Немного помолчав, собеседник продолжил, — Может тебе стоит больше отдыхать? Я слышал, что из-за переутомления часто бывают проблемы со сном. А ты много работаешь.       И вот, эти голубые глаза смотрят прямо на него. Словно видят сквозь эту кожу и плоть, чувствуют и понимают, кто перед ними. Но это не так. Кенни знает это, но всё равно отводит свой собственный взор куда-то в пол. Грязный, обшарпанный, но такой чёткий.       Баттерс звучит столь мило, его голос так и сквозит заботой. Словно святой здесь — именно он, и никто другой. Тогда почему рядом с ним Кенни чувствует как вся его сущность сжимается, в желании отойти. Расправить крылья и загородить каждого человека, что сейчас находится здесь. Защитить их от Леопольда, мило улыбающегося ему, щурящего свои глазки и потирающего пальцы.       И в то же врямя, он хочет окутать своими крыльями именно Леопольда.       Он уже давно не может понять кто из них змея, а кто заяц. — Я не могу, мне нужно обеспечивать Карен. Ну, ты понимаешь, наши, — "Её"— Родители не способны этим заняться. Отстой, — Он показательно откидывается на спинку кресла. Слегка вошкается, и снова смотрит на Баттерса. А тот всё так же мягко смотрит на него, уже жалеет взглядом.       А демоны способны на жалость? —Ох, мне так жаль, но разве ты не можешь выделить себе хотя бы один выходной? — На чужом лбу появились морщинки, хотелось их разглядеть собственной рукой. Не взирая при этом на жгучую боль, — Знаешь, я мог бы попробовать тебе помочь.       Кажется, что именно в такие моменты люди говорят, что у них волосы встают дыбом. —Всё хорошо, правда, мне не привыкать, — Кенни аккуратно переводит взгляд на окно. Они уже подъезжают к воротам школы, — Тебе самому сейчас нелегко, ну, знаешь... Твои родители,— Леопольд как-то странно отводит взгляд. Затем кладёт слишком тяжёлую руку на плечо, похлопывает, а потом направляется на выход из автобуса.       Место, где только что была его рука, ещё долгое время будет отдавать жаром и болью.

***

      Он по своему существованию — свят. Ангелы служащие Богу не способны совершить грех или оступиться. Когда они ещё не осознали себя, им дали выбор между любовью к Творцу и отказу от своих крыльев. Калерия был ближе самый первый вариант, он даже не думал над этим. Но сейчас, в человеческой оболочке, он даже не уверен, что был способен мыслить в тот момент. Не так как он способен сейчас.       Но вот он, сидит в обшарпанной школьной столовой. Смеётся над пошлыми и оскорбительными шутками своих "друзей". Рассказывает пошлые истории, принимает оскорбления и отвечает на них тем же. Не противоречит ли это его сути?       То что он сейчас испытывает, люди описали бы как сомнение во всём. Но он не сомневается, он не умеет, его чувства глубже и не оттого, что он считает себя выше людей. А оттого, что сам лишь глубже закапывает себя в могилу.       С того момента, как ему дали имя — он знал, что станет мучеником во благо, но не знал, что мучения его будут не физическими.       И самое поистине мучительное в этом, что он любит своё пребывание здесь.       Его глаза сами опускаются к рукам, которые сжимали небольшую бутылку газировки. Он внимательно рассматривал пальцы, ногти, царапины на коже, костяшки, что слишком сильно выпирали.

“Вокруг Него стояли Серафимы; у каждого из них по шести крыл: двумя закрывал каждый лице своё, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал. И взывали они друг ко другу и говорили: Свят, Свят, Свят!”

“Свят, Свят, Свят!”

— Ох, вы не против, если я сяду с вами? — Из думы его выводит Баттерс, совсем скромно подошедший к их столику. В его руках был поднос дешёвой школьной еды, а на лице снова было это выражение. Он был похож на Бемби, который задрожит от любого шороха. А ведь в нём сил было больше, чем в любом человеке из присутствующих. —Ну, — Стэн, один из самых молчаливых в компании, не считая самого Кенни, — Послушай, мы тут обсуждаем темы... Которые лишь для нашего квартета. Ты понимаешь, да? Леопольд только открыл рот чтобы что-то сказать, когда его перебил голос Эрика: —Тебя культурно послали нахер. Не утруждайся.       Кенни морщится, но к его счастью никто даже не обращает внимания. Ему хочется встать из-за стола, подойти и поддержать обруганного человека, обнять укрыть, успокоить. Но он этого не делает, лишь поднимает взгляд на Баттерса, внимательно впитывая каждое его движение.       Тот выглядит слегка расстроенным, будто если его продолжат давить — расплачется. Демоны не плачут. Именно поэтому Маккормик продолжает сидеть за столом, это не человек. Он не должен испытывать благосклонность к чему-то подобному... — Можешь сесть рядом со мной, — Его голос, слишком хриплый, наконец-то заканчивает развернувшуюся драму. Он не способен смотреть на чужие страдания, пока не будет уверен, что они не притворные.       Не будет ведь демон так себя позорить? —Спасибо, Кенни! — Стотч тут же расплывается в улыбке, словно секунду назад не был готов разрыдаться. В глазах что-то блестит, то ли остатки слёз, то ли звериная радость. Серафим не знает, что из этого ему будет принять болезненнее. —Какого чёрта чувак? — Парни, все как один, обращают на него недовольный взгляд. —Если вам что-то не нравится, есть ещё столики, — Он знал, что на самом деле не сможет обидеть кого-то из этих мальчишек. Что они это спустят на его очередную странность и слишком "сердобольную душу". Но язык снова был опалён, как ядом.       К счастью все споры прекратились, заменившись тихими разговорами на самые простые темы. Баттерс тихо подсаживается рядом, ковыряется в своём подносе, и смотрит на Кенни, как на спасителя. Тем самым взглядом, каким люди смотрят на иконы в церкви. Он должен являться таковым для людей, а не для кого-то, кто лишь притворяется. — Спасибо, — Ему хочется кричать. Не по-человечески, так, как он кричал бы раньше, почти что по звериному. — Всегда пожалуйста, Лео.       Он не заслуживает милосердия. Правда не ясно, это адресовано Калерии или Леопольду.