sleep so i can see you (and i hate to wait so long)

Майк не уверен что понимает, в какой момент его жизни, всё пошло не так: было ли то злополучное 6 ноября 1987, в день когда Элевен, чтобы закрыть портал навсегда, отдала всё, что у неё было и оставила их, оставила его. Чтобы тогда не выдало его больное подсознание, она тогда так и не попрощалась. Она даже кричала. Просто рассеялась — и даже хоронить осталось нечего — и оставила после себя тишину. Оглушающую и холодную, как и воздух, который Майк тогда ждал в протянутой к пустоте руке. Или всё случилось позже, в серый августовский вечер, когда Джонатан приехал за Уиллом на своей старой-новой машине из Нью-Йорка, а они стояли на крыльце Уиллеров, пока Уилл не обнял его молча, сжимая в своих руках дольше обычного. В этом объятье было «я знаю, что ты останешься, я знаю что ты исчезнешь. прошу, не делай этого». Он тогда ничего не сказал, но его голова прижалась к шее Майка, рванный выдох сорвался с губ, словно он собирался с силами, прежде чем он просто сел и уехал последним. А может это случилось где-то между, — когда он стоял в дверях дольше, чем нужно, пока хриплый голос матери доносился из кухни, где она напевала под нос одну из тех песен, что назойливым шумом доносились из телевизора. Он тогда не знал, с чего стоит начать, и к чему это начало должно будет привести. Майк не хотел говорить: «Я не готов» — иначе, это звучало бы как слабость. Майк не хотел говорить: «Я не хочу» — потому что это было бы ложью. Он хотел, чтобы мама сказала сама: «Пожалуйста, останься. Я не хочу, чтобы ты уезжал». Он вошёл в кухню, сжимая в руках один из буклетов, что отец оставил на кофейном столике: глянцевые обложки колледжей, в которые он так отчаянно пытался впихнуть сына. — Мам… — Да, милый? — Я думал, — он опустил глаза, пальцы машинально теребили измятый уголок буклета, — может… я не буду поступать в этом году. На обложке, уже рваной от стольких перечитываний, красовалась надпись: «Поступай — твоё будущее начинается здесь». Майка выворачивало изнутри от одного только взгляда на эти слова. Любое «будущее» казалось ему теперь слишком большим, слишком громким и совершенно чужим. Карен тихо вздохнула, но в этом вздохе не читалось раздражение или разочарование, она просто вздохнула, как вздыхают, когда не знают, что сказать. Она терпеливо ждала, пока Майк крепко зажмурился. Он не сказал ей: «Я не готов двигаться дальше». Не сказал: «Я чувствую себя предателем». Не сказал: «Мне так страшно, мам». Он ждал, когда сможет спрятаться за её словами — не её разрешением, её просьбой остаться — как маленький мальчик, как её сын, а не как паладин, не как Майк Храбрейший. И когда мама мамина ладонь легла ему на плечо, мягко, почти осторожно: — Ничего страшного, Майкл, мы будем только рады, если ты останешься с нами на ещё один год, — он, кажется, на секунду забыл как правильно дышать. Возможно, именно тогда всё и началось Тогда, когда Майк благодарил маму за то, что теперь он мог сказать себе: «Я не сбегаю, меня попросили остаться». Новая жизнь, та, что шла мимо него, начала напоминать о себе, но не сразу. Только спустя время. Ранним утром в день Благодарения, когда он на кухонном столе оказалась стопка новых писем от Партии. Холли тогда повисла у него на плече, болтая о том, как Макс пишет про море в Калифорнии, Лукас опять чуть не вывихнул лодыжку — кто бы сомневался — на одной из тренировок, а Дастин жалуется на то, что еле совмещает вечеринки с учебой. Горло обожгло сильнее, чем от глотка свежесваренного чёрного кофе. Вот они, уже почти четыре месяца строят свою новую жизнь за пределами Хоукинса. И продолжают присылать ему письма на старый адрес. От одной это мысли Майк почувствовал как сжало лёгкие, а мысли замедлились, повязли, будто в тине. Холли в это время уже соскользнула с его плеча, не заметив, как он замер, и уселась на край стола, болтая ногами, которые не доставали до пола. Она продолжала читать вслух, будто на каждом письме не было пометки «Майку Уиллеру», а всё было адресовано исключительно ей. Она читала их взахлеб, без остановки, всё поправляя слишком густо постриженною в последний раз челку, пока браслеты, цветастые, словно конфеты, позвякивали на её запястье. Майк почти не слушал её, пока она не распечатала последний конверт и замолчала на секунду, прежде чем тихо выдохнуть: — О, это от Уилла. И тогда вдруг всё стало громким. — «… я скучаю по облакам в Хоукинсе. Я скучаю по нашим вечерам в подвале. Скучаю по тебе. Надеюсь, хотя бы на это письмо ты ответишь». И вмиг его, горящего от нехватки воздуха, изнутри будто обдало холодом. — Это мои письма, Холли. Спокойно произнёс он, подошёл и вырывал стопку из её рук, не грубо, но достаточно резко, чтобы бумага хрустнула. Холли вздрогнула. и её брови виновато поползли вверх. — Я… я просто хотела узнать новости! — оправдывалась она, но уже тише. — Новости не для тебя, — ответил Майк и вышел из кухни, не оглядываясь. Заперевшись в комнате, он прижал мятую стопку к груди, будто это могло заглушить боль в груди, ноющую уже несколько месяцев. С самого завтрака и до вечера он просидел в комнате, будто нарочно портя всем праздник. По крайней мере, именно это сказал ему отец, когда, подосланный мамой, попытался втянуть его обратно в гостиную. Майк не вышел даже тогда, когда Холли принесла ему тарелку с индейкой и просто покачал головой, не глядя на неё. Напряжение за пределами его комнаты всё нарастало, пока он сам сидел на кровати, глядя в пол, в то время как рядом лежало непрочитанное письмо от Уилла. За дверью слышались голоса, суматоха, звон посуды и музыка, которую, наверняка, включили лишь бы не говорить об очевидном. Всё это выглядело как праздник, но на деле же пахло показухой. Отец всё ворчал, нарочито громко — мол, «на, Майкл, слушай, как мы тобой недовольны!». И пусть его голос не сквозил гневом, но Майк слышал в нем одно сплошное недовольство. И это резало хуже крика. Майк сжимал зубы. Он злился, но не на отца. На себя. За то, что не может просто выйти, сказать ему хоть что-то. За то, что прячется, как трус. За то, что заставляет маму вступаться за него, чей голос до сих пор хрипел от старых ран, и теперь она не могла кричать, даже когда очень хотела. Майк вжал лицо в подушку, чтобы ничего из этого не слышать. И в этой тишине мелькнула страшная мысль: «Если бы отец погиб тогда, во время атаки… я бы, наверное, ничего не почувствовал». Он тут же постарался её заглушить, но она заноза въелась ему под кожу. Дальше по коридору хлопнула дверь, наверняка, это Холли, обиженная, ушла к себе. Ему стало стыдно перед ней. Не за то, что испортил День Благодарения, не за то, как грубо вырвал у неё письма из рук. А за то, что всё это время она не переставала пытаться быть рядом, придумывая разные поводы провести вместе хоть немного времени: ложилась ему на плечо во время просмотра фильма в гостиной, вбегала в комнату и прыгала на кровать, чтобы молча рисовать рядом, умоляла провести кампанию для неё и её шумных друзей — пока из раза в раз Майк отказывался снова и снова. Каждый его отказ Холли встречала с таким же выражением лица, какое у нее было сегодня: брови виновато вскинуты, глаза тревожно скользят по его лицу, будто ищут того брата, которого боится уже никогда не увидеть. И от этого Майк чувствовал себя паршиво. По-настоящему. Он потянулся к тумбочке, завёл будильник на 6:30, завтра смена в книжном магазине на Черри-стрит. Уже два месяца он сортирует старые романы, протирает пыль с обложек и иногда часами стоит у окна, глядя, как проходят мимо люди. Он аккуратно собрал все конверты, выровнял края, провёл пальцем по надписям, прежде чем потянуться к полке у изголовья кровати. Там уже лежали накопленные за 3 месяца предыдущие письма, аккуратно сложенные, почти торжественно, будто ждали дня, когда однажды он снова решится их перечитать. Но сначала нужно было разобраться с теми, что пришли сегодня. Первое письмо было от Лукаса и Макс. Один лист, два почерка: Лукас писал чётко, по-деловому, а Макс же резко, с помарками, будто куда-то вечно спешила. «Ты жив?» — так начиналось письмо. Майк рвано выдохнул. Дальше шли новости: в очередной раз почти подвёрнутая лодыжка Лукаса, «отлично» практически по каждому предмету, тренировки каждый день и Макс, которая в последнее время ходит с ним на стадион — «поддержать», как она пишет. На прошлой неделе решила пробежать вместе с командой Лукаса из чистого любопытства. «…Я когда обогнала половину команды, их тренер подошёл и сказал Лукасу: «Может, заменим тебя на неё? По крайней мере, она не спотыкается о собственные ноги, Синклер». Ты должен был видеть лицо Лукаса, Уиллер! Глупее выглядит только твоё. Стыд и гордость! Чел, никого стыда, я очень ею горжусь! Я, конечно, согласилась, если бы не устала бегать под Кейт Буш…» Майк криво усмехнулся и потянулся за вторым письмом. Дастин, как всегда, отправил страницу плотной писанины из кривого почерка, размашистого, будто мысли срывались ещё раньше, чем успевала нагнать рука. Сначала — ворох новостей: «На днях произошли две абсолютно крутейшие вещи. Во-первых, я защитил свой проект по квантовой (ну, почти защитил, мне профессор сказал, что «ещё не провал», а это у него высшая похвала, так что всё круто). Во-вторых, была вечеринка у Джессики. Ты бы её видел, Майк, такая красотка! Может, у меня есть шанс? Мне даже показалось, что на физре я видел её в футболке с цитатой из Властелина Колец…» Следующим абзацев шло признание, замаскированное под хвастовство: «Вообще, я кажется нравлюсь парочке девчонок. Ну, или хотя бы одной. Пока не уверен. Сьюзи даже писала. Надо разобраться с этим попозже. Чёрт, чувак, я реально нарасхват. Но факт остаётся: я пытаюсь быть и крутым студентом, и крутым тусовщиком одновременно. Пока получается как-то странно, вот вчера, например, читал Сагана в туалете на вечеринке, чтобы не завалить тест. Но я просто хочу всё успеть, понимаешь? Нельзя ничего упускать. Ни учёбу, ни жизнь. Ничего.». И в самом конце строчка, короткая и шутливая, но всё-таки с болью: «Майк, если ты это читаешь, значит, ты хотя бы не мёртв. Я знаю, что ты не хочешь это признавать, но я подозреваю, что ты просто забыл как выглядит английский алфавит. Чел, на весенних каникулах, клянусь, будем учить его вместе». Дастин всё ещё верил, что мир можно объять: и науку, и вечеринки, и друзей, даже тех, кто молчит. Майк медленно сложил письмо. В начале октября все перестали звонить. Партия — Лукас, Макс, Дастин — сначала писали, потом звонили, потом снова писали. Но когда сентябрь прошёл в полном молчании с его стороны, они, похоже, решили: «Сам разберётся» и просто не давили, но не Уилл. Он писал чаще, чем остальные. Иногда он делал это два раза в неделю, иногда чуть реже, но каждый раз Уилл отправлял ему длинные письма, набитые бытовыми деталями: что купил в магазине, как Джонатан устроил «вечер классического кино» и показал «Гражданина Кейна», потому что «это же шедевр, Майк, ты бы одобрил». Новостей в письмах было много и не всегда они были важными, но каждое письмо будто было попыткой удержать то, что Майк сам отпускал. Сегодняшнее письмо начиналось с истории про обои. Уилл писал, что снова сам переклеил их в ванной: старые отсырели, а Джонатан всё наотрез отказывается вызывать мастера. «Он теперь считает, что раз мы живём вместе, он должен уметь все, и быть сантехником, плотником и шеф-поваром одновременно, — писал Уилл. — Вчера вон тосты до углей спалил, а потом заявил, что это у него такой кухонный экспрессионизм» Лекции всё также давят и преподаватели порой просто невыносимы. Один профессор вернул его эскиз с пометкой «слишком эмоционально, переделать». Уилл пишет, что после Рождества, наверное, устроится куда-нибудь. Подумывает пойти баристой в кофейню на Девятой. «Не вау, конечно, — добавляет он, — …но бариста там каждый раз рисует мне что-то на пенке латте. Представь, если я буду рисовать портреты? О, ещё завтраки включены. Может, хоть перестану есть тосты, которые Джонатан называет «современным искусством. Чувак, клянусь, Нью-Йорк что-то сделал с моим старшим братом. Раньше он хотя бы не поджигал хлеб. А теперь это просто уголь с претензией на авангард. А в самом конце — одна строчка, написанная чуть теснее, будто Уилл наконец понял, что даже его слова уже не мост. А просто эхо: «...Я скучаю по тебе. Надеюсь, хотя бы на это письмо ты ответишь». Потом Майк сложил лист пополам, потом ещё раз, ровно, как умеет только тот, кто боится потерять каждое слово. И положил все три письма к остальным. Запихнул их глубже в полку. Туда, где они будут ждать только его, потому что Майк не мог позволить никому прикасаться к тому единственному, что ещё связывает его с ними. Глубокой ночью, когда дом уснул, он спустился на кухню за водой, и увидел, что Холли оставила на столе тарелку с недоеденной индейкой, а рядом лежал распечатанный конверт из-под письма Уилла. На полях она карандашом написала: «Он скучает по тебе». Майк схватил лист бумаги и смял его в кулаке.

***

Этой ночью ему снова приснился Уилл. Не как раньше — не в лесу, не в Подземелье, не в их старой комнате с плакатами и картами. А просто… он. Стоящий в пустоте, поджав губы так, как делал всегда, когда не знал, что сказать. Под ногами застыла вода, тихая, почти неподвижная. В руках Уилл держал проводной телефон, такой, что стоял у Байерсов раньше дома. Они просто говорили, потому что сон был единственным местом, где Майк ещё мог это делать. О чём-то неважном, будто цепляясь за нормальность кончиками пальцев. А потом Уилл сказал: — Я устал ждать. И положил трубку. Майк попытался бежать за ним, но вода вдруг потянула его, словно тина, а ноги вмиг стали чужими и не слушались. Его крики разбивались в темноте, пока Уилл всё шел не оборачиваясь, и с каждым шагом становился всё дальше, пусть Майк и отчаянно пытался сократить это расстояние. Он проснулся задолго до будильника, ощущая себя разбитым, а в горле стоял ком, будто он проглотил что-то острое. Майк перевернулся на на спину и уставился в потолок, где ещё виднелось пятно от старого плаката, который они повесили с Нэнси еще в пятом классе. Позже, когда будильник уже прозвенел в 6:30, он стоял в ванной и глядел в зеркало, будто отражение в нем оно могло дать ему хоть какой-то ответ, почему во всех своих, даже самых тревожных снах, он всегда оказывается рядом с Уиллом. «Я же не заставляю себя видеть его», — думал он. — «Это просто… происходит. Мозг подкидывает его образ». Но где-то глубоко, за слоем усталости и отрицания, шевелилась другая мысль, тихая и упрямая: «А если я хочу его видеть?» Майк боялся отвечать на этот вопрос.

***

Он кое-как собрался, ничего не поев, и тихонько выскользнул из дома, чтобы никого не разбудить. Улица была пустая и всё ещё пахла после ночного дождя. Он шёл к книжному магазину, как шёл бы на любую другую работу, без особого желания, но с привычной покорностью. Хотя, вообще-то, книжный у старика Джозефа на Черри-стрит это давно уже не просто работа. Это его место, где никто не лезет с вопросами, почему он не учится, не достаёт, не ждёт, что он что-то решит или запланирует. Тут только полки, пыль и книги — куча чужих жизней, чужих мыслей, чужих историй. Бывало, расставляя книги, он вдруг думал: он же знает каждую строчку из Гордости и предубеждения, может наизусть цитировать 451 градус по Фаренгейту, помнит, как ещё подростком зачитывался Над пропастью во ржи и думал: Вот это круто. Я напишу так же. Может, даже лучше». А сейчас он не может написать вообще ничего своего. Не то чтобы он не пытался. Пробовал он много раз. Доставал старый блокнот, когда в магазине никого не было. На обложке которого размашистым почерком было выведено «Автор, Майк Уилер». Он завёл его ещё в старших классах, когда всё было пугающим, мир грозился вот-вот исчезнуть, но почему-то казалось возможным. Садился с блокнотом за стол, включал лампу, ставил рядом чашку остывшего кофе… и смотрел в пустоту. Слова не шли. Они застряли где-то между 6 ноября 1987 года и тем утром 1989, когда он так и не сказал маме правду: «Мне страшно». Слов не хватало даже на ответные письма, что уж говорить о рассказах. Раньше он писал так, будто миры рвались из него наружу — карты, диалоги, целые вселенные, где каждый персонаж знал, за что борется. Уилл говорил, что его рассказы как живые, а Дастин однажды в шутку назвал его господином Толкином. А теперь даже обычное «привет» было сложно написать. Вчера вечером опять попытался. Сел за стол, взял блокнот, открыл пустую страницу, ту самую, где когда-то начал писать про странника, ищущего дверь между мирами. «Я читаю твои письма. Каждое. Просто… не знаю, что ответить». А затем скомкал листок и бросил в корзину. Он даже 6 ноября Уиллу ничего не написал. Не мог себя заставить. Каждый раз, когда брался за ручку, в голове крутилась одна и та же мысль: «У него всё хорошо. Он движется дальше, так и должно быть. Он с Джонатаном, у них всё хорошо. У него всё хорошо». Хотя сам помнит, как рыдал у себя в комнате меньше трёх недель назад, после кошмара, где видел, как как Элевен рассеивается в свете, а он снова не успевает ничего сказать. «Я люблю тебя» — слова, которые так и не были произнесены. Ни до. Ни даже после. Он не знал, любил ли её, любил ли правильно, любил ли так, как нужно? Знал только, что она ушла. Закрыла портал. Оставила их всех. Иногда, после кошмара — когда дыхание перехватывало, конечности не слушались, а ком в горле не давал закричать, — он ложился на спину и закрывал глаза, потому что знал: сразу после кошмара с Элевен, в тишине комнаты его всегда встречал Уилл. Как спасательная лодка в чёрной воде. Единственный, кто не требовал ничего взамен — даже слова. Во снах Уилл сидел рядом на кровати, как делал тысячу раз, когда они были детьми. Иногда он просто молчал. Иногда ложился на бок, оставляя между ними жалкие сантиметры. Иногда он клал ладонь на его грудь, будто говоря: «Я здесь» и спрашивая: «А ты?» Каждый раз, просыпаясь, Майк чувствовал одно и то же: стыд. Потому что в снах он знал правду, в которой стыдно было признаться даже самому себе. Если бы он написал Уиллу… пришлось бы соврать — Я в порядке. Скучаю, но держусь. Жизнь идёт, — и это было бы хуже молчания. Сказать правду значило бы не просто признать, что он разваливается, это значило бы потребовать от Уилла остаться, когда он не имел на это никакого права. Именно поэтому Майк так жаждал снов с ним, с Уиллом, пусть и ненастоящим. Там он мог молчать, держать его за руку, сидеть рядом в тишине и не называть вещи своими именами. Там можно было просто быть собой, сломанным, пустым, невыносимым, и всё равно быть увиденным. Образ Уилла в снах был далёким, иногда холодным, иногда молчаливым, он всегда был. Так как Майк вообще мог писать? Как отвечать, если каждая строчка в его письмах была бы пропитана ложью? Он читал письма друзей с жадностью и хотел узнать гораздо больше, чем давали ему эти несчастные, скудные строки. Как всё-таки проходят вечеринки у Дастина? Чем он умудрился зацепить королеву вечеринок… Разучился ли Лукас бегать? Как можно умудриться подвернуть лодыжку трижды за один месяц… Макс не поступила, но ходит на подготовительные курсы перед колледжем. Интересно, как она справляется? После двух лет в коме, после всего… А Элевен… Эл. Что было бы с ней? Все его мысли всё ещё вели к ней.Не каждый день, но часто. Интересно, думали ли остальные о ней так же — не как о потере, а просто как о человеке, которого не хватает за ужином, в разговоре, в тишине. Иногда Майк ловил себя мысли, как представляет её будущее. Интересно, окончила бы она школе одновременно вместе с ними? Взяла бы год после выпускного или два? Хотела бы она вообще поступать в колледж? Или уехала бы с Хоппером, наконец свободная, наконец просто девочка? Или они остались бы здесь, в Хоукинсе? Джойс устроила бы её в школу, купила платья, которые Эл выбрала бы сама, главное не такие, будто сшитые из ворованных рубашек Уилла, а другие, совершенно другие. Они жили бы в том самом доме на Черри-стрит, где теперь пусто, по соседству с книжным магазином. Она могла бы заглядывать сюда во время обеда и он бы читать ей вслух что-то из новой поставки. Она бы жила по-настоящему. Без лабораторий. Без правительственных агентов. Без страха, что завтра снова придётся бежать. Или… она жила бы с Джонатаном и Уиллом в Нью-Йорке? Майк четко может себе это представить: Уилл рисует за кухонным столом, Джонатан варит кофе, а Эл сидит на подоконнике с книгой — настоящей, не про выживание, а про что-то простое, человеческое. И смеётся. Иногда Майку хотелось с кем-то поговорить об этом, но не с тоской, а с теплотой. Просто сказать вслух: «Помните, как она впервые попробовала мороженое?» Но он не знал, готов ли кто-то из ребят слушать его. Готов ли он сам. И всё равно, сколько бы он ни думал о ней, всё сводилось к одному. К Уиллу. От одного этого имени в груди снова сжимается и становится тепло, тревожно, почти больно. Теплилась надежда, что Уилл бы понял его, что они могли бы вспомнить её вместе, но тревожить его, рвать старые раны, требовать воспоминаний казалось неправильным, пусть ему и хотелось этого так сильно. Он не может назвать это чувство одним словом, не смеет. Просто хочет чего-то. Просто… быть рядом. Даже если сам этого не понимает. Даже если мир 1989 года не позволяет назвать это чувство вслух. Его голова и сердце разрывались от мыслей, которые терзали его изо дня в день, и ни одну из них он не осмелился запечатлеть на листке бумаги.

***

День в книжном закончился, как всегда. Как обычно. Ничего нового. Майк выкатил свой велосипед из-за магазина, привязал сумку с книгами к багажнику и поехал домой. Ветер резал щёки, но он не ускорялся, потому что не хотел возвращаться слишком рано. Майк не был готов слушать, как Тэд скажет (опять): «Пора бы уже научиться водить машину, Майкл. Ты уже не мальчишка». Ведь Майк ничего на это не ответит. Не будет спорить. Просто кивнёт. По дороге заехал в «Свит-Корнер» и купил Холли её любимые лимонные конфеты в жёлтой обёртке, которые она обожала с тех пор, как ей исполнилось семь. «Надо извиниться», — подумал он, крутя руль одной рукой. «За то, как вырвал письма. За то, что испортил праздник. За то как вёл себя всё это время». Войдя домой, он вошёл в гостиную и заметил, что Тэд сидел на излюбленном кресле перед телевизором, уперев взгляд в экран, пока толстая оправа очков скатилась к самому концу носа. Холли же сидела на диване, уткнувшись в очередную фэнтези книгу, которую он купил её на днях. Майк подошёл к ней и протянул пакет. — Держи. Она посмотрела на него сначала осторожно, потом широко распахнула глаза, вскочила и обняла его так, будто боялась, что он исчезнет. — Прости… прости… — бормотала она в его футболку. Тэд в углу фыркнул, закатил глаза. Майк знал, что это значит: «Слишком много нежностей. Не по-мужски». Когда он вышел из гостиной, Холли уже безжалостно распечатывала упаковку леденцов — звук рвущейся фольги эхом отдавался в тишине комнаты. В коридоре он чуть не столкнулся с мамой. Она как раз выходила из кухни и выключила за собой свет. Она посмотрела на него, молча, без злости, без упрёка за вчерашний случай. Просто смотрела, будто искала в его глазах ответ на вопрос, который боялась задать. Он знал: она волнуется и отчаянно держится. Он подошёл и обнял её, представив, как Тэд в своём кресле закатил бы глаза: «Опять эти объятия». И Майк прижался к матери сильнее. — Прости, — выдохнул он тихо. Она не ответила сразу. Только прижала его к себе крепче, как вдруг он почувствовал влагу на своей шее от её слёз. Карен она взяла его лицо в ладони, держа его с щемящей нежностью, прямо как детстве. — Ты так похудел, — она провела пальцем по его скуле, осторожно, будто боялась сломать.… — И волосы… Кто тебе стриг? Опять сам? — Она попыталась улыбнуться. — Ты не хочешь отрастить, сынок? Смешок вырвался из губ майка — да, последняя неудачная стрижка была не только у Холли. Карен поцеловала его в лоб, мягко, принимая извинения. Он уже был уже на полпути на лестнице по пути в свою комнату, когда внизу звонко настойчиво зазвонил телефон. Карен бросилась к нему первой, подняла трубку и обернулась. Пару секунд она молчала, будто решаясь со следующими своими словами. — Сынок… — её голос дрожал, но не от страха. От надежды. — Это Уилл. Она сделала паузу, пока смотрела на него, прекрасно зная, какой ужас охватил её сына. — Пожалуйста… поговори. Её глаза молили: «Прошу. Хотя бы сейчас». Майк замер. Сердце заколотилось. Столько раз за эти четыре месяца он просил её: «Скажи, меня нет дома». Столько раз он прятался от чужого голоса, от вопроса, от самого себя. Но из-за угла гостиной вышла Холли. Она смотрела на него с надеждой, её глаза блестели, может, от слёз, а может, от света лампы. И затем сделала шаг вперёд. Потом ещё один. И просто встала рядом. Молча взяла его за руку и чуть потянула за собой. Майк вздохнул, но двинулся. Взял трубку из рук матери. Перед тем как поднести её к уху, Карен мягко коснулась его щеки ладонью — осторожно, как будто боялась сломать, одарила мягкой улыбкой. Майк закрыл глаза. Как я дошёл до этого? — пронеслось в голове. Я стал таким жалким, что вызываю у неё слёзы просто потому, что взял телефон? — Алло? — сказал он. — Майк? — первое, что сказал Уилл, выдохнув его имя так, будто с него сорвался невыносимый груз, тут же добавил, хоть и уставшим, но очень теплым голосом: — Ты дома? Майк застыл на мгновение, будто проверяя, не снится ли всё это. Его голос прозвучал хрипло, будто он говорил впервые за несколько дней. — Я… да. Я дома, — произнёс он, а потом, почти шёпотом, добавил: — Всегда дома. Холли улыбнулась ему — широко, по-детски, — и подняла большие пальцы вверх. Потом, всё ещё жуя лимонную конфетку, вприпрыжку унеслась в гостиную, оставив за собой только звонкий смех и запах сахара. Мать на мгновение задержала взгляд на Майке, мягкий, полный чего-то, что он не мог назвать, и тихо пошла следом, закрыв за собой дверь. В доме стало тихо. Только треск старого провода в телефонной трубке и дыхание на другом конце. — Так ты жив, значит, — сказал Уилл, и в его голосе прозвучала лёгкая издёвка, та самая, что всегда появлялась, когда он пытался скрыть волнение. — Я уже думал, тебя укусил какой-нибудь радиоактивный паук и всё твоё время уходит на спасение Хоукинса. Майк почти улыбнулся. Почти. — Нет, просто… работа, — пробормотал он, будто это объясняло всё. — Ага, конечно, — фыркнул Уилл, но в его голосе не было раздражения — только та самая старая, привычная насмешка, что всегда означала: «Я тебя знаю, не ври». И тогда Майк понял: Уилл не ждал ответа. Не спрашивал: «Почему ты не писал? Почему не брал трубку?» Он не старался его ни в чем обвинить. И от этого вдруг стало резко легко, будто кто-то снял груз с груди, о котором Майк даже забыл. Вместо упрёков Уилл просто продолжал говорить. Заполнял тишину, как раньше заполнял её рисунками, одним своим присутствием. — Слушай, я ещё столько всего не успел вместить в письмо! — голос Уилла звучал чуть выше обычного, почти задыхаясь от скорости, будто боялся, что Майк передумает слушать. — Помнишь, я писал, что профессор назвал мою последнюю работу «слишком эмоциональной»? Так вот… сегодня её выставляли! В той самой студии, мимо которой я хожу каждый день. Они устроили мероприятие, ну, знаешь, такое: маленькое, бесплатное, без афиш, без шума… Но люди пришли! Стояли в очереди, представляешь? — Он рассмеялся, тихо, почти смущённо. — Это так… странно? Некоторые даже долго не уходили. Просто стояли и смотрели. Он замолчал на секунду, потом добавил, уже тише, с усмешкой: — Джонатан говорит, что я слишком много времени провожу за этим. За рисованием, в смысле. Уже третий свитер испорчен акрилом, а кухонный стол теперь официально «мой уголок». Говорит, если я ещё раз пролью растворитель на пол, он сам меня выставит на улицу А ещё… — Уилл снова заговорил быстрее, перескакивая с темы на тему, как в детстве, — меня пригласили в клуб ребята с курса! Ну, типа, «все свои, пойдём отдохнем». Я пошёл… точнее, постоял у входа минут десять, понял, что это не моё, и свалил. Джонатан освободился только ночью, так что мы пошли есть бургеры. Просто сидели, ели, болтали ни о чём… — Он усмехнулся. — И да, Нэнси звонит каждый вечер. Кто-то, — он сделал паузу, явно улыбаясь, — всё ещё сомневается, что они с Джонатаном сойдутся? Майк молчал, кусая губу, но на последнее предложение Уилла хмыкнул и вдруг широко, по-настоящему улыбнулся. — Я и не сомневался. — Ну да, конечно, ты ведь был одним из тех, кто даже не понял, что они расстались, — парировал Уилл, с лёгкой издевкой в голосе. А потом, внезапно, его голос стал тише. Мягче. Как будто он перестал играть и заговорил по-настоящему. — Майк… я знаю, что ты делаешь. Как ты? И вдруг горло сдавило, будто удавкой. Майк сжал трубку так сильно, что костяшки побелели. — Я… — выдохнул он. Мысли закрутились: Уилл. Уилл. Он знает. Он знает. Он всё знает. Но Уилл не стал давить. Не стал ждать ответа Просто тихо, почти шутливо, добавил: — Я приезжаю на Рождество, — сказал Уилл — не спрашивая, не предлагая, а просто заявляя, как факт, на счёт которого даже спорить глупо. А потом, уже с усмешкой, добавил: — Только подготовь мне подвал. И надеюсь, в этом году у вас хотя бы свет не вырубят посреди ночи? Майк закрыл глаза. Никакого подвала. Не в этот раз. Там теперь тусуются Холли и её подружки, раскладывают карты, проводят кампании, слушают музыку, обсуждают мальчиков, смеются над глупостями, которые Майк уже не понимает. Стены остались теми же, но воздух внутри давно ощущался иначе. Их подвал умер задолго до того, как уехал Уилл. Он просто ещё не сказал ему об этом. — Нет, — прошептал он. — Всё… нормально. И впервые за долгое время это было почти правдой. Уилл произнёс с особой нежностью «хорошо» и продолжил говорить. О студии, о том, как Джонатан пытался приготовить индейку и чуть не поджёг кухню, о странном парне из кофейни, который постоянно путает заказы, но всегда рисует что-то забавное пенкой, о том, как Нэнси отправляет новые выпуски газет, над которыми работает. — Она и Джонатан… вроде, они не вместе уже два года. Но всё ещё звонят друг другу. Иногда молчат по десять минут. Иногда я боюсь посмотреть на счет за телефон. Им, наверное, знаешь… страшно? — И добавил уже тише: — Страшно снова ошибиться, я думаю. Майк слушал взахлёб. Не перебивал и порой, кажется, даже не дышал, в страхе что что-то упустит. Просто впитывал каждое слово. Его голос. Его смех. Даже паузы между фразами были живыми, они были настоящими. И вдруг он подумал: «Как я мог? Как я позволял себе столько месяцев не слышать этого?» Теперь он хотел быть эгоистом и слушать Уилла часами. Хотел запомнить каждую интонацию, чтобы пережёвывать её ночами, когда снова станет тяжело. Уилл не давил. Не требовал объяснений. Не спрашивал: «Почему ты молчал?» А потом Уилл внезапно сказал: — Я скучаю по тебе, Майк. Майк замер. Он позавидовал этой лёгкости, чужой смелости и тому, как слова так просто срываются с губ, будто их не нужно клещами вытягивать изнутри. Он сам не смог бы сказать этого даже шёпотом. Вместо ответа он только сильнее сжал трубку, будто так мог удержать Уилла рядом, пусть он и не видит. — Я… — начал он, но осёкся и не договорил. Уилл, кажется, понял. — Просто… знай, что я не жду, что ты сразу начнёшь звонить каждый день. Я понимаю. Всё хорошо. Майк прикрыл глаза. Уилл знает. Конечно, он всегда всё знает. Это же Уилл. — Спасибо. — До скорого, Майк. Он положил трубку медленно, будто боялся разбудить что-то. В два прыжка он влетел в свою комнату, захлопнул дверь и упал на кровать, прижимая ладони к ушам, будто так мог сохранить эхо чужого голоса внутри своей головы. И почти сразу провалился в сон. Уилл был там. Сидел на краю кровати, как тысячу раз до этого. Говорил с ним о чём-то важном, а может и нет, но говорил. На этот раз всё ощущалось реальнее, чем раньше. Пальцы, касающиеся его запястья. Тепло в комнате. Даже запах: старый свитер, краски, зимний воздух.

***

Неделя превратилась в две, две — в месяц. Уилл звонил не каждый день, может, раз в три, иногда в четыре, но всегда в одно и то же время, будто боялся нарушить хрупкий ритм, который они только начали выстраивать. Майк не отвечал сразу, но теперь уже хотя бы не прятался. Просто ждал, пока сердце перестанет колотиться, и брал трубку. Порой их разговоры были короткими, а порой длились часами до самой ночи. Жизнь Майка не перевернулась, а время не отмотало на 4 года назад. Он по-прежнему просыпался с тяжестью в груди, по-прежнему не мог дописать ни одной страницы, по-прежнему предпочитал есть в одиночку, но что-то стало легче. Он снова начал ходить на работу без тошноты по утрам, улыбался Холли, когда она приносила кофе ему в комнату— пусть не тот, что он любит, но всё равно. За неделю до праздника, за редким общим ужином с семьёй, он просто сказал: — Уилл приезжает на Рождество. Не спросил не против ли они. Просто поставил перед фактом. Холли взвизгнула, мама улыбнулась так, будто получила подарок, а Тэд закатил глаза и что-от буркнул — Майк даже не ответил. Ему было плевать. Впервые за долгое время — по-настоящему плевать. — Ох, нужно будет заглянуть завтра в магазин, купить новые простыни для подвала. Майк кивнул, но внутри снова всё сжалось. Никакого подвала. Он будет спать с ним. В комнате. Рядом. Мысль ударила в голос — пугающая, желанная, отвратительная. Он хочет этого. Хочет чувствовать его дыхание в темноте, знать, что он рядом, не в трубке телефона, не за стеной, не этажом ниже, а рядом. И вот, за два дня до приезда, после очередного кошмара — снова Элевен, снова свет, снова он не успевает — он схватил телефон и набрал номер, прежде чем успел передумать. Впервые набрал телефон сам. Уилл ответил почти сразу, голос его звучал сонно, но всё также тепло. — Она тоже мне снится, — сказал он, не спрашивая, о ком речь, когда в трубке слышались только тихие всхлипы и тяжелое дыхание. — Я тоже скучаю. Майк затаил дыхание. И впервые за долгое время он не чувствовал себя одиноким в своей боли. — Я бы хотел… чтобы у меня была одна из этих моторол… — пробормотал Майк, когда они перевели тему, глядя в потолок, его пальцы сжимали старую телефонную трубку, которая ощущалась как якорь, удерживающий его здесь. — Ты про те телефоны? — Уилл фыркнул, но не насмешливо — скорее, с нежностью. — Господи, Майк, да за такие деньги ты можешь, я не знаю, купить себе!.. — Просто… чтобы я мог взять телефон с собой в кровать, — тихо перебил он. — Чтобы говорить с тобой всю ночь. Не отрываясь. Без того, чтобы мама говорила: «Хватит, пора спать», без того, чтобы бояться, что кто-то войдёт и услышит… Он не договорил, но Уилл понял. — Я скоро приеду, Майк, — сказал он мягко, почти шёпотом, и от этих слов у Майка снова сжалось сердце — не от боли, а от странного, почти пугающего ожидания. — Иди спать, Майк. — Ты тоже. Майк положил трубку, лег обратно, натянул одеяло до подбородка и попытался унять сердце, отстукивающее безумный ритм о его ребра. Через два дня ему не придётся представлять Уилла во сне, тот будет рядом с ним, настоящий и живой. Майк закрыл глаза и впервые за долгое время не стал ждать сна, он с нетерпением стал ждать утро.

***

Майк шёл на работу пешком, как всегда, опустив голову, чтобы ветер не резал щёки. Улицы были тише обычного: Хоукинс укрыло снегом и люди брели по заснеженным тротуарам, в суматохе последних приготовлений перед завтрашним праздником. В книжном стало оживлённее. Люди, которые месяцами не заглядывали за угол «Фэнтези», вдруг вспоминали, что у них есть дети, девушки, племянники, которым нужно дарить подарки. Он помогал очередному покупателю, скрестив руки на груди. Мужчина, явно отец, тыкал пальцем в полку и тараторил: — Эту! Это же Стивен Кинг, как он может не понравиться? Дочка оценит, он же сейчас популярен, да? Пишет что-то. Она у меня любит всякое, в свои десять очень способная девочка! Майк молча взял том «Дети кукурузы» в потрёпанной, дешёвой обложке цвета выцветшей жвачки. Обложка была обманчиво простой: мелкий шрифт, помятые углы и цена в 99 центов, приклеенная скотчем. Непонятно, почему этот нерадивый папаша вообще обратил на неё внимание. Мог бы для приличия заглянуть в отдел комиксов или хотя бы в «настоящие» книги ужасов, где обложки хоть как-то предупреждают: «То, что внутри, сожрёт тебя заживо». — Это про детей, которые решают, кто достоин жить, — сказал он спокойно. — А потом убивают тех, кто им не нравится. Мужчина фыркнул, бросил книгу обратно и, в конце концов, ушёл с другой, что-то там про про единорогов и радугу. Майк проводил его взглядом и мысленно пожелал девочке удачи с таким подарком. Подарок. Чёрт. Он совсем не подумал. Надо купить подарок для Уилла. В перерыве, Майк уселся за прилавок и, достав блокнот с ручкой, принялся размышлять. Носки? Нет. Кассеты? Уже дарил. Книга? Какую… Может, «Песочный человек»? Или ту, про странника между мирами? Он постучал ручкой по блокноту, глядя в пустоту. И вдруг понял: всё, что он перебирает совсем не то. Уилл заслужил чего-то стоящего, такого же яркого и творческого как он сам. Майк отбивал ручкой непрерывный ритм о стол, когда все-таки снова вернулся к бумаге. И вдруг вместо списка появилось: «Маг вернулся домой. Не потому что устал, а потому что забыл самого важного». Он нахмурился, ещё не понимая, что рождалось в его голове, но продолжил. «Паладин ждал у ворот. Он не был зол, ведь он просто знал: однажды его маг вернётся. Даже если пройдёт тысяча миров,». Ручка сама потянулась к следующей строчке. «Его Маг был не как все. Он не носил плащей с золотыми застёжками и не произносил пугающих заклинаний. Он ходил тихо, смотрел внимательно, и видел то, что другие пропускали: трещины между мирами, боль в глазах чужаков, свет, который прячется в самых тёмных углах. Он спасал города не мечом, а рисунками — да, именно рисунками, ведь в этом мире его карандаш был сильнее любого жезла. Он рисовал мосты между измерениями, карты для заблудившихся душ, лица тех, кого уже никто не помнил. Его студия пахла красками, зимним воздухом и чем-то неуловимым, будто надеждой, свернутой в тюбик. Он побывал в сотне миров. Выучил языки, на которых говорят звёзды. Знал, как утешить призрака и как разбудить спящее сердце. Но ни один мир не удержал его надолго. Потому что в каждом из них он искал одно и то же — того, кто ждал его дома. Паладин не был героем песен. Он не сражался с драконами. Он стоял у ворот день за днём, год за годом и продолжал верить. Даже когда все говорили ему: «Он не вернётся». Даже когда сам перестал верить в себя. А маг… маг всегда знал, куда возвращаться.» История была простой, но отчаянной и очень личной. Никаких эпических битв или пророчеств, только маг, который видел тысячи миров, но всё равно вернулся туда, где его ждали. Но на десятой странице Майк поднял глаза и понял, что писал без остановки больше часа. — Эй, Майкл, ты чего? — раздался мягкий голос за спиной. Он вздрогнул, когда Джозеф, владелец магазина, старик с добрыми глазами и вечным запахом кофе на свитере, мягко коснулся его плеча. Майк поднял взгляд и увидел, как старик молча посмотрел на исписанные страницы, потом на него. В его взгляде не было вопроса, только тихое облегчение, будто он давно ждал этого момента. Он улыбнулся — чуть грустно, чуть гордо — и кивнул в сторону двери. Майк хотел возразить, сказать, что ещё не закончил смену, что нельзя просто так уйти, но Джозеф уже подталкивал его к выходу, аккуратно складывал блокнот и клал ему в руки, как что-то ценное. Потом коротко и тепло похлопал по плечу и жестом указал на улицу: иди. Майк кивнул. Щёки горели. Он не знал, как благодарить, будто словами это было бы слишком громко, слишком неловко. Вместо этого он просто сжал блокнот в руках и вышел. Снег хрустел под ногами, ветер рвал куртку, но в груди горело. Впервые за два года он думал не о том, как выжить до утра, а о том, как добраться до печатной машинки в подвале — той самой, что стояла под покрывалом с тех пор, как он перестал верить, что у него есть что сказать. Теперь он знал: есть. Майк писал весь вечер. Не каждый час, не каждую минуту — но каждый раз, когда кошмары подступали слишком близко или тишина в доме становилась громче слов, он садился за старый стол в углу своей комнаты и выводил строки. Иногда — про мага и паладина. Иногда — просто фразы, которые не решался сказать вслух: «Я помню, как ты смеялся», «Ты всегда знал, когда мне плохо», «Я не хочу быть тем, кем стал». Это не было книгой или целой историей, но это было. И это было что-то своё. А потом наступило Рождество. Тот самый день.

***

В доме началась та самая праздничная суета, от которой у Майка кружилась голова. Мама то и дело выбегала на кухню, проверяя индейку, потом возвращалась с полотенцем на плече и списком дел, который уже раз двадцать переписывала. Холли носилась по дому с гирляндами, то падая с табуретки, то споря с Тэдом, стоит ли вешать мишуру на лестницу. Нэнси дома не было, лишь только короткое письмо от неё из Бостона: «Приеду после праздников». Майк старался держаться в стороне от этого шума. Он выносил мусор, расставлял стулья, молча кивал, когда мама спрашивала: «Ты уверен, что не стоит стелить в подвале? Может, предложим ему комнату Нэнси?» Он не знал, что ответить Всё вокруг казалось слишком ярким, слишком громким. Смех Холли казался слишком резким, а музыка по радио какой-то фальшивая. Даже запах имбирных пряников, который раньше любил, теперь вызывал тошноту. Он ловил себя на мысли, что считает минуты. Не часы. Минуты. Потому что через 483 минуты Уилл будет здесь. Стук в дверь прозвучал внезапно — не громко, но чётко, как точка в конце долгого предложения. Холли вылетела из кухни, сбивая со стола салфетку, и бросилась к входной двери, крича: «Это он! Это он!» — будто приезд Уилла был её подарком на рождество. Майк не двинулся. Он стоял в конце коридора, у самой лестницы, прислонившись к косяку, как будто боялся, что пол уйдёт из-под ног. Сердце колотилось где-то в горле, руки были холодные, а в ушах стоял странный звон, словно весь мир затаил дыхание. Дверь распахнулась. Ветер ворвался внутрь, холод скользнул по полу и обжёг ступни и Уилл шагнул через порог. Он был таким же и одновременно совсем другим. Казалось, прошло всего четыре месяца с последней встречи, но Уилл ему казался выше, спокойнее, с новыми морщинками у глаз — от смеха или от бессонницы, Майк пока не знал. Но взгляд был тот же самый. Тот, что всегда видел его насквозь. Холли уже обнимала его, болтая без остановки, но Уилл, даже не раздеваясь, сразу поднял глаза и нашёл Майка в конце коридора. Они просто смотрели друг на друга, даже не заметив, как притихла Холли, бросая взгляд с одного на другого. А потом их прервала Карен. Мама вышла из кухни, вытирая руки о фартук, и бросилась к Уиллу. Обняла его крепко, поцеловала в щёку, поправила воротник, как делала, когда он был ещё ребёнком. Тэд последовал за ней медленнее и более сдержанно. Протянул руку, которую Уилл пожал коротко, но достаточно, чтобы это считалось за вежливо. Никакого «сын», никакого «рады видеть». Лишь спросил «Как дорога?» и тут же двинулся в сторону гостиной, не заинтересованный в ответе. Майк стоял в стороне и смотрел, как Уилл сделал первый шаг вперёд, снова это делали другие. но не он сам. И Майк подумал: хватит, и шагнул навстречу. Сделать этот шаг был страшнее, чем звонить первым, но легче, чем признаваться в кошмарах. — Привет, — сказал он и его голос дрогнул. — Привет… — ответил Уилл. Они обнялись, крепко сжимая друг друга, и Майк глубоко, почти жадно, вдохнул этот запах. Запах красок, старого свитера, зимнего воздуха… и что-то своё, родное, его запах — тот самый, что не перебили чужие улицы. Карен подталкивает обоих к кухне, причитая о том, как поздно добрался до них Уилл и чуть ли не присоединился к ним в 1990. Праздничный ужин прошёл, как всегда: шумно, тепло, с перебором еды и недосказанными фразами. Уилл сел рядом с Майком — не случайно, а намеренно, будто это место было зарезервировано за ним с самого лета, с самого последнего дня в Хоукинсе. Он рассказывал о первом семестре — о лекциях, которые «заставляют думать, а не просто записывать», о профессоре, который назвал его эскизы «болезненно честными», о том, как Джонатан засиживается до поздней ночи в киностудии со своими одногруппниками, о том как Джойс и Хоппер уже окончательно перевезли всё свои вещи и ждут его после праздников. Карен то и дело подкладывала ему еду, улыбаясь: — Ты такой худой! В Нью-Йорке, что ли, не кормят? Холли показывала свои рисунки, а Уилл смеялся, качая головой: — Только не поступай в мой колледж. Как только увидят твои работы, меня сразу отчислят. Под столом их колени соприкасались — случайно, может быть, но Майк почувствовал, как живот скрутило, как кровь ударила в виски. Он молчал, пил горький пунш и смотрел. Не улыбался. Не отводил глаз. Просто позволял себе смотреть на него, в без страха, без вины, без мысли: «А что, если это последний раз?» Уилл был здесь и это было самое важное. И вдруг голос Тэда прорезал тишину: — Вот видишь, Майкл? Вот какова жизнь студента. Мог бы и подумать об этом, а не сидеть здесь на нашей шее. Слова повисли в воздухе, но прежде чем Майк успел ответить или, хуже того, замолчать, Уилл спокойно сказал: — А я думал, Вы хоть раз спросили, чем он занимается. Майк ведь работает в книжном. И мог бы писать рассказы, как всегда этого хотел. Просто… Вы, наверное, его никогда не слышали. Тэд моргнул и в лице его читалась одна эмоция — растерянность. Потому что он действительно не знал. Не знал про блокноты, про мечты в старших классах, про то, как Майк ночами перечитывал «Преступление и наказание», мечтая написать своё. Для Тэда сын был просто… здесь. Ни больше, ни меньше. Мужчина отвёл взгляд, а Карен победно улыбнулась и тут же спрятала улыбку за чашкой. — Кто-то хочет добавки? — спросила она. Холли подняла руку и Уилл бросил краткий взгляд на Майка, пока тот смотрел на него и думал: «Как?» Как эта прошептанная в ночи крохотная деталь, мимолётные слова, которые Майк сказал в один из их разговоров, могли застрять в памяти Уилла? Ведь вся жизнь Уилла кажется такой яркой, такой настоящей… «Как ты помнишь то, что все забыли?» Позже, когда все уже вставали из-за стола, Карен по очереди поцеловала Майка в лоб и крепко обняла Уилла, так, будто боялась, что он снова исчезнет. — Спокойной ночи, мальчики, — сказала она мягко. Когда дверь в его комнату закрылась, они остались одни. Уилл медленно прошёл по комнате, опустив дорожную сумку у входа, оглядывая каждую вещь, будто пытался впитать то, что Майк давно перестал замечать. Ничего особо не изменилось: та же карта на стене, тот же стеллаж с книгами, та же кровать. Майк смотрел и думал: «Это не он. Не тот, что приходит в снах — дымчатый, полупрозрачный, готовый исчезнуть. Это настоящий Уилл. Живой, прямо здесь». Уилл остановился у кровати, бросил взгляд на две подушки, на плед, аккуратно сложенный у изголовья и чуть приподнял бровь. — В подвале холодно? — спросил он, не глядя на Майка. — Да, — соврал тот. — Отопление глючит. Уилл хмыкнул. Принял ложь так же легко, как за столом принял молчание, когда Холли уговаривала маму о ночёвке с подругами в подвале завтра. И вдруг стало тихо. Не так, как столом пару минут. Было тихо без Холли, которая заполняет паузы смехом, без мамы, чья забота как стена между ними и тем, что они не говорят. В этой тишине вдруг стало неловко — не от злости, не от обиды, а от того, что говорить должен кто-то из них, а не кто-то другой. Майк сглотнул. — Надеюсь, ты не против… — Чего именно? — Уилл обернулся, всё ещё с лёгкой улыбкой в уголках губ. — Что ты будешь спать здесь. Уилл посмотрел на кровать и потом на него. — Вовсе нет. — Круто, — сказал Майк. Его улыбка медленно расцвела — лёгкая, почти робкая, но искренняя. Майку вспомнилось, как он улыбался Уиллу тогда в Калифорнии, прежде чем они отправились в поездку на поиски Эл. — Круто, — повторил Уилл в ответной улыбке. Внутри защекотало: неловко, но приятно. Уилл кивнул, потянулся рюкзак на пол и начал расстёгивать молнию. Достал аккуратно сложенную футболку, новую зубную щётку в прозрачном футляре, носки, свёрнутые в плотный шарик — всё уложено так, будто он собирался не на одну ночь, а на долгое время. Майк достал из комода чистую футболку и полотенце, аккуратно сложил их под мышку — не потому что хотел быть опрятным, а чтобы занять руки. Уилл тем временем застёгивал рюкзак обратно, оставив на кровати только ночную одежду. — Готов? — спросил Майк. Уилл кивнул. Они вышли из комнаты вместе. В коридоре стало ещё тише, будто дом застыл в ночи, давая им пройти. — Душ на втором этаже твой, — сказал Майк, уже поворачивая к лестнице. — Бери его. — Ты уверен? — Ага. Я внизу помоюсь. Уилл кивнул, но не двинулся, он ждал, пока Майк начнёт спускаться. Тот сделал пару шагов вниз, прежде чем обернуться: — Ну… до скорого. — Ага, — ответил Уилл. И они улыбнулись друг другу, быстро, чуть неловко, как будто забыли, как это делается вдвоём, без посторонних взглядов. Майк стоял под душем дольше, чем нужно, пока зеркало не запотело, а пальцы не начали морщиться. В тишине капли падали на кафель — одна, вторая — как отсчёт времени, которое он уже не может вернуть. Когда он вошёл в комнату, вытирая волосы полотенцем, было тихо. Слишком тихо. Не та тишина, что бывает, когда все спят, а та, что возникает, когда кто-то ждёт. Или читает то, что не должен был увидеть. — Слушай, — начал Майк, стараясь говорить легко, — если не хочешь спать, мы могли бы спуститься вниз, посмотреть… И замер. Уилл сидел за его столом, на том самом стуле, что скрипел ещё в средней школе. Его волосы ещё мокрые, капли стекали на футболку, пока в в руках он сжимал листы. Его листы. Текст, который он писал весь вечер за этой чёртовой машинкой, которую Майк так и не убрал сегодня в подвал. — О… — Уилл поднял глаза, чуть виновато. — Я не хотел подглядывать. Просто… оно лежало тут. Майк сжал полотенце. На мгновение его тело напряглось — старый рефлекс: броситься вперёд, вырвать, спрятать, уничтожить. Как месяц назад с Холли. — Майк… — Уилл опустил взгляд на бумагу, голос стал тише. — Это… замечательно. Майк будто прирос к месту. Слово «замечательно» висело в воздухе, как что-то хрупкое, что можно разбить одним движением. Он не знал, что нужно ответить. «Спасибо» — звучало глупо. «Это ерунда» — было бы ложью. «Я писал это думая о тебе» — правда, которую он боялся произнести вслух. Хватит прятаться, — мелькнуло в голове. Он уже видел. Поздно. — Это должен был быть мой подарок тебе, — слова сорвались с губ, резкие, почти испуганные. Уилл остановился. Пальцы, всё ещё лежавшие на краю листа, слегка дрогнули. Он медленно поднял глаза, не удивлённо, не с жалостью, а с чем-то тёплым, почти болезненным. — Правда? — спросил он, и голос его стал тише, будто боялся разбить момент. Майк кивнул, не глядя на него. Смотрел в пол, на носки своих мокрых от ванных тапочек. — Да. Я начал его вчера… Но мне показалось… — он запнулся, не уверенный, как произнести «Ты достоин большего». — Вчера? — Уилл перебил его, и в его голосе вдруг вспыхнула искра — не насмешки, а настоящего изумления. — Вау, Майк… Это… Он перелистнул страницы, осторожно, как будто боялся помять мысли. — Сколько здесь? Страниц двадцать? Майк пожал плечами, но уголки губ дрогнули — неуловимо, почти против его воли. — Двадцать три. И ещё черновик на пять. Уилл посмотрел на него и в его глазах было то, чего Майк не видел уже давно: не жалость, не терпение, не надежду на исправление, а просто чистое, тихое восхищение. Ставшее привычным за месяц их общения чувство снова всколыхнуло в груди — ему даже не нужно ничего объяснять, его уже поняли. — Могу я попросить тебя сделать мне копию? — Уилл не отрывал глаз от бумаги, будто боялся, что слова исчезнут, если он моргнёт. Майк замялся, потом махнул рукой: — Ты можешь забирать это. Уилл резко поднял голову. — В смысле? Ты не собираешься писать дальше? — Он сжал листы чуть крепче. — Майк, а как ты собираешься её публиковать, если я заберу оригинал? — Я не собирался это публиковать. — В смысле?. — Я же говорю… — Майк опустил взгляд, голос стал тише, он звучал пристыженно. — Это должен был быть подарок для тебя. Уилл коротко фыркнул как будто услышал самую нелепую шутку за вечер. — Прости уж, но я не позволю себе такое сделать. Ты обязан закончить. — Уилл, это просто зарисовка. — Майк, это потрясающая зарисовка на двадцать страниц! — Уилл встал, не замечая, как бумаги слегка смялись в его руках. — То, как ты описываешь чувства и мысли паладина и мага… Вау. Я даже не успел прочитать всё, а у меня уже мурашки. Он начал ходить по комнате, жестикулируя, будто разговаривал не с Майком, а с самим текстом: — Ты просто обязан. Обязан дописать. Черт, Майк, я готов нарисовать для этого иллюстрации! Или обложку! Представь — твоя книга, мои рисунки… Мы могли бы… И вот оно — то, по чему Майк так сильно скучал: Уилл горел. Горел вслух, беспорядочно, сбивчиво, как в двенадцать лет, когда они придумывали вместе, только они, новую кампанию до рассвета. В груди что-то оттаяло в этот холодный декабрьский вечер. Не резко, не сразу, а так, как будто кто-то тихо поднёс ладонь к замёрзшему окну: сначала — лёгкое дрожание, потом — медленное, почти незаметное растекание. Он забыл, каково быть увиденным, а не просто замеченным. Майк поднял руку в мягкой просьбе: — Эй… Хорошо. Я… я подумаю. Уилл остановился. Его глаза блестели. — Обещаешь? Майк хмыкнул, пряча улыбку в уголке губ: — Ну… если мы сочтём это обещание за подарок — то хорошо. Так хотя бы один из нас подготовил подарок на Рождество — Эй! — возмутился Уилл. Он аккуратно сложил листы и отложил их на край стола, будто боялся помять не слова, а сам момент. Потом рухнул на кровать, где уже уселся Майк — с размаху, как делал в тринадцать, когда был уверен, что пружины выдержат всё. — Один мой приезд чего стоит! Это самый лучший подарок! — Он шутливо ткнул Майка в плечо, чуть сильнее, чем нужно. — Ты видел цену на билеты? Майк Уиллер, да я после Вас буду питаться одними Джеркис до конца года! Внезапно, Майк рассмеялся легко, как будто кто-то снял с его груди камень, о котором он даже забыл. И впервые за долгое время он понял, что не чувствовал вины за то, что Уилл приехал. Не думал: «Он потратил деньги, время, силы — ради меня, который ничего не даёт взамен». Просто… радовался, что он здесь. — Джеркис до конца года? — переспросил он, всё ещё улыбаясь. — Ты же ненавидишь их с тех пор, как смешал их в кетчупе и объелся ими в четвертом классе. — Эй! — Уилл толкнул его в плечо снова и уже они оба смеялись одновременно, как в детстве. — Ты сказал, что я был поход на вампира! Сидели бок о бок на краю кровати, мокрые волосы, мятые футболки, старые шутки и вдруг стало так просто быть просто ими: Уиллом и Майком, и весь мир подождет. Разговор сам собой перетёк из шуток о Джеркис в что-то другое — ленивое, рассеянное, почти бессвязное. — Трой Уолш тоже не уехал, — сказал Майк, глядя в потолок. — Провалил экзамены по литературе и еще хотел устроиться в книжный, где я работаю. Представляешь? Джозеф сказал, что тот не смог вспомнить, кто написал «Великого Гэтсби». Уилл фыркнул: — Ну, это же Фицджеральд. Даже Холли знает. — Вот именно. Его выгнали из магазина с позором, когда пытался доказать, что это Хемингуэй. Они смеялись и незаметно для себя сместились ближе. Сначала сидели на краю кровати, потом один подвинулся, другой откинулся на локоть, и вот они уже полулежали, будто так и должно быть. Майк говорил. И говорил. Про мелочи, про ерунду, про то, что никогда не казалось достойным слов. Только когда горло засаднило от долгого монолога, он понял: прошёл почти час. А может, два. И всё это время говорил только он. Уилл лежал на боку, подперев голову локтем, колено чуть согнуто, будто готов был встать, но не двигался. Слушал и не перебивал. Иногда улыбался — тихо, беззвучно, уголками губ. И Майк не мог понять, что скрывается за этой улыбкой: ностальгия? Облегчение? Или просто радость от того, что он снова слышит его голос? — Я так скучал, Майк, — сказал Уилл вдруг. Так просто, будто это было очевидно. И снова — обезоружил, как делал тысячу раз. Тело будто перестало слушаться. Майк сполз ниже, лег на бок лицом к Уиллу. Расстояние между ними стало таким, что он чувствовал чужое дыхание у своего лица. Они молчали. Смотрели друг на друга. Изучали, будто пытались влезть друг другу под кожу. Запоминали черты, которые изменились, и те, что остались прежними: родинка над губой, ямочка на щеке, прядь волос, упрямый изгиб брови. И тогда, спустя месяц телефонных разговоров, спустя четыре месяца молчания и писем без ответа, Майк нашёл в себе силы сказать то, что раньше казалось невозможным, казалось, что это самое малое, что он может ему дать, но что Уилл заслужил: — Я… я тоже скучал. Уилл улыбнулся. Он ждал этих слов. Не просил. Не намекал. Просто ждал. И, наконец-то, получил. Его пальцы сами потянулись к коротким, неровным, стриженным наспех волосам Майка. Он провёл по ним и вдруг сказал шёпотом, почти не шевеля губами: — Не думал отрастить? Как тогда… в Калифорнии. Тебе очень шло. Майк фыркнул, отводя взгляд: — Да, конечно. Выглядел как дешевая версия Пола Стэнли. — Ты выглядел очень красиво, Майк, — сказал Уилл и голос его сквозил искренней честность, Майк снова поднял на него взгляд. Уилл тут же сглотнул, будто сболтнул что-то лишнее. Пауза. Потом снова шёпот: — Дастин, Лукас… они беспокоятся. Ты же знаешь? Даже Макс. — Даже Макс? — Майк усмехнулся, но в голосе не было насмешки. — Типа, как? Обещает прибить меня из большой любви? — Почти что. — Уилл поджал губы, в попытке спрятать лёгкую улыбку, но затем взгляд его вновь стал серьёзным. — Они все беспокоятся. И все эти месяцы просили… чтобы я разобрался. — Ты? — вырвалось у Майка. В горле затянулся тугой узел. Он уже знал ответ, но всё равно спросил: — Почему именно ты? Тишина. Уилл не ответил на этот вопрос, но продолжал: — Они ведь не здесь, Майк, — тихо сказал Уилл. — А ты даже не спросил. Будто тебе все равно, я знаю, что тебе не всё равно… но… — Они в порядке, — перебил Майк и его голос дрогнул. — Я знаю, может, я не отвечал всё это время, но я я читал. Я знаю, они в порядке. Я просто… хотел увидеть тебя. И думал, только… о тебе. Уилл не ответил и продолжать смотреть, всего глазах было всё, что не нужно было говорить вслух. — Я тоже, — прошептал Уилл. Они не заметили, как стали ближе друг к другу, будто их тела тянула какая-то необъятная сила. Сначала, друг о друга стукнулись колени, будто случайно. Потом голени, все ещё холодные после ванны даже спустя два часа, коснулись друг друга под одеялом. Ни один из них не отстранился. И в голове у Майка всё закрутилось: страх что происходит слишком много за один вечер, что он уже перешёл черту, что сейчас Уилл передумает, встанет, скажет «ладно» и уйдёт. И желание — ненасытное, жгучее, не про тело, а про то, чтобы остаться вот так, навсегда, в этой тишине, где никто не требует ответов, кроме одного взгляда. — Прости, что не звонил… — начал он, голос сорвался. — Я… В голове роились тысяча мыслей в все они перебивали друг друга раз за разом. Он хотел сказать: «Я держал дистанцию не из гордости, а из страха, что вы все идёте дальше. А я — нет. Я застрял в том ноябре, в тишине после её последнего вздоха. Я боялся, что если увижу вас — особенно тебя — это меня уничтожит. Не потому что вы осудите, а потому что вы будете живыми, но не я. Вы не боялись двигаться дальше, как это делаю я. Я слабак, а тебе не нужен слабак, Уилл. Тебе нужен друг, который держится, который верит, который пишет истории, а не прячет их под кроватью. Но мне нужен ты и эта мысль пугает больше всего. Потому что я уже давно не нужен самому себе. Я надеялся, что время поможет и что однажды я проснусь и скажу: «Я готов». Но я так и не смог этого сделать. Всё, к чему я всегда был готов — это убежать. Не от вас, но от себя. Потому что остаться с собой — значит признать: ты выжил. а она — нет. и ты не знаешь, как быть достойным этого.» Он готов был выплеснуть всё это прямо здесь, сейчас, в эту тишину, в эти два метра кровати, в эти глаза, которые смотрели на него, как будто уже знали всё, но слова застряли и наждачкой резали горло изнутри. И тогда он просто тихо произнёс, срываясь на шепот: — …Я не знал, как вернуться.

Слёзы застилали глаза, но ни одна не упала, и тогда мир просто расплылся перед ним влажными пятнами. Но даже сквозь эту пелену он видел лицо Уилла: тревожное, тёплое, полное чего-то, что было только для него. Уилл не сказал ничего, просто обвил рукой его шею и притянул к себе. Майк уткнулся ему в шею, как будто искал там воздух, который забыл, как вдыхать. Было спокойно и хорошо, он даже не плакал. Просто выдохнул — длинно, дрожаще — и пальцы сами вцепились в футболку Уилла, будто боялись, что тот исчезнет, если отпустить. Где-то внизу их ноги сами нашли друг друга: колено Майка оказалось зажато между бёдер Уилла — не сексуально, не намеренно, а так, как бывает, когда два тела помнят, как быть рядом. Они жались друг к другу почти как в детстве, когда Уилла преследовали кошмары, а Майк лежал рядом, пока тот не засыпал. Почти — потому что теперь это было не утешение. Теперь это было признание. От этих объятий Майк горел, но не от страха, не от желания, а от чего-то нового, названия которому он опять не хотел искать. Он прижался крепче к чужому телу и прятался в нём несколько минут. Но на этот раз с ним было понимание, такое простое и сложное одновременно — он устал прятаться. Он лежал, уткнувшись в шею Уилла, и чувствовал каждый его вздох, каждый удар сердца под ребром, тепло кожи сквозь тонкую ткань футболки. Время будто остановилось. Или, наоборот, ускорилось, когда Уилл чуть отстранился. Майк вцепился в талию, боясь, что тот уйдет, и сжав сильнее не позволяя двигаться дальше. Уилл и не собирался. Он сделал не полностью, ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Движения его были медленные и осторожные, а их лица оказались ближе, чем должны быть. Ближе, чем в детстве. Ближе, чем в любом из телефонных разговоров. Майк не двинулся. Не отвернулся. Просто смотрел и вдруг понял: он хочет этого. Не потому что должен. Не потому что «пора». Потому что это единственное настоящее, что он держал в своих руках в последние четыре месяца. Уилл не поцеловал его сразу. Он заме в паре сантиметров от его рта, чужое дыхание смешалось с его собственным. И в этой паузе было всё: страх, надежда, прощение, вопрос, который никто не произнёс вслух. Тогда Майк сам приблизился, казалось, всего на миллиметр. Но он сделал первый шаг и этого было достаточно. Первый поцелуй был тихим, не страстным, не голодным, но знакомым, как будто они уже делали это тысячу раз, просто забыли. Губы касались друг друга мягко и осторожно, будто проверяя: ты здесь? это правда? И когда Уилл ответил — чуть глубже, чуть крепче, — Майк почувствовал, как что-то внутри ломается. Это было не больно. Так ломается лёд весной, когда холодная зима отступаем и на смену ей приходит тепло: желанное, неизбежное и такое нужное. Это было совсем не то, что с Элевен. С ней всё было ясно: любовь, защита, будущее, обещанное в каждом взгляде. А здесь ничего нельзя было назвать. Ни чувства, ни намерения, ни даже слова. Только тепло. Только дрожь. Только стыд, который почему-то не заставил его отстраниться — а, наоборот, прижал ближе. Его губы коснулись щеки Уилла — сначала там, робко, почти случайно. Но потом… он не знал, как это случилось. Может, Уилл повернул голову, а может, он сам наклонился. Или, может, их тела просто вспомнили как быть рядом, как дышать в такт, как искать друг друга даже в темноте. Всё, что он помнил — это тепло, запах старой футболки, и то, как сердце забилось так, будто он бежал в Изнанке. Только на этот раз не от страха. А от того, что нашёл выход. Их носы задевали друг друга. Их дыхание спуталось, стало одним. Майк почувствовал, как Уилл дрожит, но не от отвращения, а от того же самого: безумного микса страха, вины, облегчения, желания. И еще одного слова, которое называть казалось слишком страшно. Он почувствовал, как пальцы Уилла медленно поднимаются по его спине, осторожно, выдавая страх, но несмотря на это, он не останавливался. Тогда Майк наконец впустил язык — не страстно, а жадно, в таком же отчаянном страхе, что этот момент закончится. Язык скользнул по нижней губе Уилла и потянулся внутрь. Уилл замялся, и на долю секунды его дыхание перехватило. Потом он уступил и его губы разомкнулись. Их языки встретились — не дерзко, а в дрожащем, неуверенном касании, как два потерянных зверя, которые не знают, можно ли доверять друг другу. Майк бы доверился. Майк уже доверял. Он чувствовал вкус: мятную свежесть зубной пасты, горьковатую соль своих слёз, стекших с ресниц на щёку и смешавшихся с поцелуем, и под всем этим — он, тёплый, живой, здесь. Его колени сжимались, ноги подтягивались чуть ближе неосознанно, рефлекторно, как будто тело хотело не просто сократить расстояние между ними, а вжаться, срастись одним целым. Одна нога случайно коснулась голени Уилла и оба вздрогнули от этого контакта, будто удара током. Руки Уилла скользили по спине Майка, одна у лопатки, другая ниже, почти у поясницы, но не прижимая к себе, а удерживая, как будто боялся, что тот растворится. Майк шумно втягивал воздух через нос, потому что рот был занят, потому что сердце колотилось так, будто сейчас выскочит. Его пальцы отпустили край футболки только чтобы ухватиться за плечи Уилла, крепко, почти больно. Он чувствовал под ладонями перекатываются напряженные мышцы. Языки двигались медленно, неуверенно, путались, иногда сталкивались зубами, но никто не отстранялся. Наоборот, поцелуй становился глубже, не из желания, а из нужды: им нужно было убедиться, что это не сон, что они оба здесь, что это разрешено хотя бы на одну минуту. Когда не хватило воздуха, Майк оторвался, даже не пытаясь отодвинуться. Его лоб упал на скулу Уилла, нос уткнулся в висок. Они оба тяжело дышали, но каким-то магическим образом даже это у них выходило делать в такт. Их губы, всё ещё влажные, были приоткрыты, так словно оба ждали продолжения. — Я… — выдохнул он, голос дрожал. — Я поеду с тобой? Он поднял глаза, бросив молящий, испуганный, полный всего, что он не мог сказать словами взгляд — Прошу… Уилл… я поеду с тобой в Нью-Йорк? Ты… Уилл не ответил сразу. Он просто смотрел на него с блеском в глазах, а потом провёл большим пальцем по скуле Майка, стирая след слезы, которую тот даже не заметил. — Да, — прошептал он. вновь приникая к его губам, — да-да-да. И снова поцелуй, куда ближе, куда глубже, куда жаднее. — Придётся питаться Джеркис весь год, — вдруг выдохнул Майк в паузу, и в его голосе дрожал смех хриплый, неуверенный, но живой. — Я не выдержу такого рациона, просто сойду с ума. — Я буду рядом, — прошептал Уилл, улыбаясь в его губы. — Так что да. Сойдем с ума вместе. Едва слова сошли с губ, Уилл уже фыркнул, коротко, стыдливо, будто поймал себя на чём-то постыдном. Майк прыснул от смеха в ответ, прижавшись лбом к его скуле, но не отстранившись. И тут же их губы снова нашли друг друга, они целовались влажно, мокро, почти по-глупому: постукивания зубами, мелкие укусы, слюна, которая осталась на подбородке — и им было плевать. Они смеялись в поцелуе, задыхаясь и промаргиваясь по несколько раз при взгляде друг на друга, будто не верили, что это происходит. Уилл фыркал в его рот, Майк — хрипло хихикал между укусами, и каждый раз, когда их губы снова сходились, становилось всё менее похоже на романтику и всё больше — на возвращение: на ту детскую, безумную, доверчивую близость, где можно быть глупым, неловким, настоящим. Пальцы впивались в футболки, колени переплетались, дыхание спутывалось, и в этом хаосе, в этом смехе, в этом неприкрытой нужде, они наконец перестали притворяться. Постепенно их поцелуи стали мягче, медленнее, словно понимание реальности вернулось к ним — можно остановиться, можно просто быть рядом. Пальцы Уилла всё ещё были в волосах Майка, когда он вдруг сжал их и, пусть и не сильно, но достаточно, чтобы Майк выдохнул — и из горла сорвался тихий, неудержимый стон, который показался им обоим настолько громким и настоящим в тишине дома, что оба замерли. В ту же секунду послышался скрип половицы с первого этажа И тогда они рвано отстранились, смотрели друг на друга с блеском в глазах и влагой на искусанных губах. Никто не двигался и они только смотрели друг на друга, прислушиваясь, как сердца колотятся в унисон с тишиной дома. Прошла вечность. А может лишь пять секунд. Когда стало ясно, что все по-прежнему спят, плечи Майка опустились. Уилл медленно выдохнул вслед за ним и тут же смущённо, почти виновато улыбнулся Майк ответил тем же. Они просто прижались друг к другу — лбами, грудями, коленями — как будто снова проверяли, сон это или нет. — Я… — голос Майка дрожал, но был твёрже, чем раньше. — Я больше никуда не уйду. Честно. Он закрыл глаза и впервые за полгода не чувствовал себя предателем. Не думал: «Как ты можешь целовать его, когда она умерла?» Не слышал голоса, шепчущего: «Ты недостоин». Дыхание постепенно выравнивалось, сначала у Уилла, потом у Майка, хотя его сердце всё ещё колотилось где-то в горле, как пойманный голубь, который вдруг вспомнил, как летать. Майк не отстранялся. Он прятал лицо в изгиб шеи Уилла, вдыхая запах кожи, хлопка, ночи. Его рука всё ещё лежала на груди Уилла, под чужой ладонь, и он чувствовал, как пальцы Уилла слегка сжимают его кисть, не отпуская. Его ноги всё ещё переплетались с ногами Уилла, не нарочно, а просто потому, что тело нашло положение, в котором не больно. Голени касались, колени почти соприкасались, и эта близость — не возбуждающая, а утешающая, как одеяло в холодную ночь. Он чувствовал, как Уилл медленно проводит ладонью по его спине, от лопаток до поясницы и обратно. Не массаж. Не ласка. Безмолвное подтверждение, что он здесь. И в этой тишине, в этом тепле, в этом дыхании Майк впервые за долгое время не думал о завтра. Не думал о письмах, которые не написал. Не думал о том, что он «сломан». Он просто был. И сегодня Майк не хотел спать не из страха увидеть кошмары. Впервые за долгое время здесь было что-то, что удерживало его в настоящем: тёплое дыхание на шее, рука на спине, тишина, которая больше не давила, а просто… была.