Актер по призванию

ГЛАВА 14   Тот, кто отступает Утро не выглядело как «после чего‑то большого». Солнце вяло просачивалось сквозь туман над Сеулом, машины гудели внизу как всегда, кофемашины в офисах плевались стандартным американо. Никто, кроме них двоих, не знал, что ночью за зданием KBS, в узкой подворотне, треснула ещё одна невидимая грань. *** Будильник Ки Хуна заорал ровно в 8:00. Резкий электронный звук оторвал его от сна так, будто его кто‑то выдернул из воды. Он автоматически потянулся к телефону, ткнул по экрану, выключая будильник. Несколько секунд лежал, всматриваясь в белый потолок с пятном от старой протечки, и пытался понять, почему сердце уже колотится, как после забега. Воспоминание вернулось не сразу целиком. Сначала — ощущение. Тёплые пальцы на лацканах его пиджака.   Тяжесть чьей‑то ладони на затылке.   Запах табака и шампанского так близко, что казалось — это его собственное дыхание. Потом — картинка. Тёмная подворотня. Лампа над дверью, мигающая, как в старой дораме. Их двое, почти вплотную. Фразы, которые он ещё вчера думал, что никогда не услышит: «Я безумно влюблён в тебя, Сон Ки Хун». «Я тоже. Уже давно». Губы. Он резко закрыл глаза. — Это не сон, — пробормотал он вслух. Голос дрогнул. — Да? Чтобы убедиться, он нащупал телефон, разблокировал, открыл сообщения. Новых не было. Никакого «доброе утро», никакого «извини за вчера», никакого «давай забудем». Пустота. Сердце дернулось. «Ну и правильно, — попытался он успокоить себя. — Не такие мы люди, чтобы с утра писать “солнышко, проснись”». Он перевернулся на бок. Подушка пахла его же шампунем и чем‑то ещё — остатком ночного воздуха, который он принёс домой. Тело было странно лёгким. Будто с него сняли тяжёлый рюкзак, к которому он давно привык. Он усмехнулся в стены: — он реально признался, а ты реально признался в ответ.   Он провёл пальцами по губам. Они были чуть припухшие. Сухие. Реальные. В груди медленно поднималось что‑то тёплое. Почти мучительно приятное. *Счастье* — слово, которое он давно не примерял на себя всерьёз. На секунду ему захотелось взять телефон и набрать что‑то глупое: *С добрым утром, герой. * *Это всё ещё реально?* *Я всё ещё хочу тебя целовать.* Он усмехнулся. Вместо этого открыл список дел на день. Интервью с каким‑то журналом по телефону . Встреча в агентстве — обсуждить новые проекты. Поздно вечером — запись подкаста. Никаких «репетиций», никаких «смен». Съёмки закончились. Но история — нет. *** Хван Ин Хо проснулся буквально за минуту до будильника. Как обычно. Тело привычно вынырнуло из сна и село на кровати, как отточенная машина. Ни секундой позже. Ни секундой раньше. Он сидел, смотрел на собственные руки на коленях и пытался понять, что изменилось. Комната была та же. Плотные шторы, пропускающие только полоску света. Тумбочка, на которой аккуратно лежали часы, телефон, книга. Те же предметы, в том же порядке. Только внутри — не тот. В голове — не чёткий план утра и дня, а одно — слишком живое — воспоминание: как он слышит свой собственный голос, произносящий фразу, которую он столько лет запрещал себе даже думать: «Я безумно влюблён в тебя, Сон Ки Хун». И — ответ. Такой же дрожащий и честный. «Я тоже... в тебя влюблен». Он провёл ладонью по лицу, задержался на губах. Они были сухие, как всегда по утрам. Но под пальцами вдруг вспыхнуло фантомное ощущение: мягкое, настойчивое соприкосновение, чужой тёплый выдох, смех в его рот. Его грудная клетка сжалась. — Ты... — выдохнул он, глядя в никуда, — сошёл с ума. Он встал. Механически заправил кровать. Пошёл в ванную. В зеркале — то же лицо. Может быть, с чуть более мягкой линией рта. Может быть, с чем‑то новым в глазах, что он предпочёл бы не анализировать. Он включил воду, умылся, вытерся. Телефон на тумбочке завибрировал. Палец сам собой потянулся. Уведомление от менеджера: 10:00 — интервью по Zoom.   13:00 — встреча в агентстве.   18:00 — ужин с режиссёром Ли и продюсерами (обсуждение третьего сезона, возможно!).   Ни одной личной строчки. Он поймал себя на том, что первое, что он сделал — проверил, есть ли в списке «Сон Ки Хун». Его не было. В голове тут же возникло: *а что, если он уже жалеет?* И тут же — другой голос. Тот самый, старый, прокурорский, с табаком и тяжёлым запахом кабинета. «Ты и так позоришь нас тем, что кривляешься перед камерой. Не усугубляй». «Ты уже ушёл из нормальной профессии. Не смей ещё сильнее ронять имя». «Актёр — это проституция эмоциями. Свои хотя бы держи при себе». Голос отца, который он не слышал вживую уже лет пять, раздался в голове так отчётливо, будто стоял сейчас в дверях его спальни. Он сжал зубы. На секунду захотелось отмотать время назад. Вернуть себе того безупречного, холодного Хвана Ин Хо, который контролировал каждую морщинку. Того, у кого не дрожали пальцы, когда он тянулся к чужому лицу. Того, кто мог убедить себя, что всё — «просто работа». Но картинка прошлой ночи была слишком яркой. Её нельзя было стереть так же легко, как заметку в блокноте. *** День у них обоих оказался забит до краёв. Как будто вселенная решила проверить: насколько легко их можно отвлечь от только что сделанного шага. У Ки Хуна интервью началось ещё по дороге в агентство — по телефону. — Как вы себя чувствуете после окончания съёмок? — спрашивала бодрая радиоведущая. — Не грустно расставаться с командой? — Грустно, — честно отвечал он. — Но...   Он смотрел в окно такси, где мелькали дома и люди, совершенно не подозревающие, в каком параллельном мире сейчас живёт человек по эту сторону стекла. — Но есть и... — он подбирал, — чувство, что что‑то... началось, — вырвалось у него. — Что? — переспросила ведущая. — Я... — Ки Хун усмехнулся, — ещё не сформулировал.   Он подумал: *началось то, что между мной и ним. Настоящее. Не сценарием прописанное*. Но вслух сказал: — ...новый этап. И в профессии, и в жизни. Он, как мог, вырулил. Ин Хо параллельно отвечал на те же вопросы в другом эфире. — Для меня всегда важен... — говорил он в камеру, сидя перед ноутбуком, — путь персонажа. И то, как он меняет меня самого.   На этом месте раньше он бы сказал что‑нибудь вроде: «Я многому научился у Кана» или «Я надеюсь, зрители увидят, сколько труда вложено». Сейчас язык сам добавил: — ...и люди, с которыми я этот путь прохожу. — Ваша динамика с Сон Ки Хун‑си стала предметом обсуждения, — улыбнулась ведущая, не упуская шанса. — Вы сами... почувствовали изменения в ваших отношениях за второй сезон? «Чёрт», — подумал он. Он сделал небольшой вдох. — Мы... — сказал он, — стали... ближе. Это была максимально аккуратная правда. — Как коллеги, — добавил он, чтобы отделить от себя слишком заинтересованные заголовки. Но внутренний голос ехидно отметил: *и не только как коллеги*. *** Оба пытались делать вид, что всё — как обычно.  Но привычки трескались. Раньше, увидев сообщение от другого, они отвечали почти сразу — хоть коротко. Теперь каждый раз, когда экран мигал чужим именем, оба... думали.  Например, в первый вечер. Ки Хун, вернувшись домой после встреч, набрал: Ты как? Посмотрел. Стер. Набрал: Не устал от интервью? Стер. В итоге не отправил ничего. «Ты же обещал себе не навязываться, — сказал он себе. — Дай ему время. Он сложный. Он всю жизнь делал вид, что у него нет сердца. Нельзя требовать, чтобы он за ночь стал другим». Телефон лежал на тумбочке, экраном вверх. Он пару раз машинально бросал на него взгляд, ожидая чего‑то.  Ничего не происходило. *** У Ин Хо в этот же вечер телефон тоже лежал рядом — беззвучный. Экран периодически загорался: уведомления от Пака, письма с приглашениями на кастинги, банковские оповещения. Ни одного сообщения от Ки Хуна. *Он ждёт, что я...* — начал он думать. И тут же оборвал. «Ты не мальчик, чтобы играть в эти игры, — отругал он себя. — Вчера ты уже сделал что‑то безумное. С утра — ещё нет катастроф. Не ускоряй». Он открыл заметки. Написал: Риски:   — Папарацци   — Фанаты   — Имидж «серьёзного актёра»   — Отец (если узнает)   — Карьера в семье (если что‑то пойдёт не так)   — Ответственность за него (если втянуть и сломать ему карьеру)   Смотрел на список. Добавил внизу: Риск №7: прожить дальше, как будто этого не было. На этом месте рука дрогнула. *Что страшнее?* — честно спросил он себя. Ответ вымывался очень медленно, как вода из плотно закрытого крана. *** Три дня прошли в странной тишине. Они не встречались физически — съёмок не было. Только раз пересеклись в коридоре агентства, когда оба пришли там по делам. Оба увидели друг друга слишком поздно, чтобы повернуть назад. — Привет, — сказал Ки Хун. Слишком бодро. — Привет, — кивнул Ин Хо. Слишком спокойно. Они остановились на расстоянии вытянутой руки. Пара секунд молчали. — Как... дела? — спросил Ки Хун. Решил начать с универсального. — Нормально, — ответил Ин Хо. — Много интервью? — продолжил он. — Достаточно, — кивнул тот. Пауза вытянулась. Коридор показался узким, воздух — густым. — Я... — начал Ки Хун. — Насчёт того вечера... — У меня встреча, — перебил его Ин Хо. Голос был ровным, даже мягким. — Мы... поговорим. Просто... не здесь. Не сейчас. Слова «не здесь, не сейчас» легли тяжёлым грузом. Ки Хун кивнул. — Ладно, — сказал он. — Я... подожду. Он не уточнил — чего именно. Они разошлись. Каждый шаг отдаления ощущался, как предательство самого себя. *** Сан У принёс в его однушку курицу и пиво. — У тебя дома стало слишком тихо, — заявил он, едва войдя. — Я решил, что либо ты умер, либо ушёл в отшельники. В обоих случаях публика теряет звезду. — Я жив, — устало сказал Ки Хун. — Не драматизируй. — Это я не «драматизируй»? — фыркнул Сан У. — Ты человека, который устроил любовную линию с микроволновкой в своём недостающем сценарии, обвиняешь в драме? Он поставил пакет на стол, достал коробки, открыл — запах жареной курицы наполнил комнату. — Ну, — он посмотрел на друга, — давай. Рассказывай. — Нечего рассказывать, — отмахнулся Ки Хун, валясь на кровать. — Ты признавался в любви и целовался в подворотнях с людьми, которых знаешь по работе, последний раз когда? — спокойно спросил Сан У. Ки Хун застонал и закинул руку на лицо. — Ты как, блин, следишь за моей жизнью, — пробормотал он. — Откуда ты всё знаешь? — Ты сам писал мне ночью: «Я сделал глупость», — напомнил Сан У. — А потом пропал на три дня. Пазл несложно собрать. Он выжидающе посмотрел. Ки Хун вздохнул. — Это была не глупость, — сказал он наконец. — Это было... — он замолчал, — лучшее, что я делал за очень долгое время. Уголки губ дрогнули. — И... — он выдохнул, — самое страшное. — И что сейчас? — спросил Сан У. — Ничего, — пожал плечами Ки Хун. — Тишина. Я видел его один раз. Он...   Он вспомнил тот коридор. — Он сказал «не сейчас», — сжал он губы. — И ушёл на встречу. — Он тебе что‑нибудь писал? — уточнил Сан У. — Нет, — честно ответил тот. — А ты? — поднял бровь Сан У. — Я... — он почесал шею, — пару раз хотел. Но...   Он отвернулся. — Я не хочу... — он поморщился, — быть тем, кто...   Он искал слово. — ...цепляется, — подсказал Сан У. — Да, — кивнул он. — Я уже слишком много лет живу с ощущением, что мне что‑то «перепало». Не хочу...   — Боишься, что если ты потянешься, а он отодвинется, — спокойно сказал Сан У, — станет хуже, чем если вы оба будете притворяться, что ничего не было? — Угу, — кивнул он. Некоторое время они молчали, хрустя курицей. — Ты пытался перестать о нём думать? — вдруг спросил Сан У. Ки Хун криво усмехнулся. — Да, — сказал он. — Плохо получилось. Он откинулся на стену. — Я прихожу на интервью, — продолжил он, — и каждый вопрос «о дуэте» звучит как напоминание. Я захожу в соцсети — там эдиты, фото, гифки... мы. Я иду по улице — и вижу постер, где он смотрит на меня с этого чёртового билборда.   Он закрыл глаза. — И даже когда... — голос стал тише, — ничего из этого нет, всё равно...   Он ткнул пальцем себе в висок. — Здесь он. Постоянно. Сан У смотрел внимательно. — И ты всё равно думаешь, что убедить себя, что «не будешь навязываться» — лучшая стратегия? — мягко спросил он. — А что я ещё могу? — честно ответил Ки Хун. — Припереться к нему домой и сказать: «Привет, помнишь, ты признался? Я всё ещё хочу целоваться, а ты что решил?»   Он усмехнулся. — Мне страшно. И... — добавил он, — я не хочу, чтобы он... пожалел. — А подумать о том, что ты тоже можешь пожалеть, если всё оставишь так? — спросил Сан У. — Это в твои планы не входит? Ки Хун закрыл лицо руками. — Мне ещё никогда не хотелось так сильно хотеть и... не хотеть, одновременно, — сказал он глухо. — Это ужасно. Сан У хмыкнул. — Добро пожаловать в нормальный человеческий опыт, — сказал он. — Ты просто слишком долго играл роль «я лёгкий, мне всё пофиг, я везунчик». А сейчас жизнь решила, что с тебя хватит. Он выдохнул. — Слушай, — сказал он. — Ты можешь сидеть и ждать, пока он всё разрулит. Он, конечно, отвечает за половину вашей драмы, но не за всю. Или...   Он посмотрел в глаза. — Или ты можешь... позволить себе ещё раз быть честным. Хоть наполовину. Хоть сказать: «Мне больно от того, что ты молчишь».   Он пожал плечами. — Ты же не против правды. Это свойство, которое я в тебе всегда ценил. *** Тем временем, в другом кафе города, другая правда пыталась протолкнуться через броню. Ин Хо сидел напротив Пака — в том же Самчхон‑доне, где они уже не раз говорили о «системах», «рисках» и «исключениях из правил». Сегодня Пак не доставал планшет сразу. Просто смотрел на него. — Ты выглядишь так, как будто в тебе сейчас идёт суд, — заметил он. — Прокурор, адвокат и присяжные — все в одном лице. Ин Хо усмехнулся. — Прокурор... — сказал он. — Внутренний. — Ну? — Пак отпил кофе. — Кого судим? — Себя, — коротко ответил он. — За...   Он сжал пальцы. — За то, что... — он выдохнул, — позволил себе... влюбиться. Он слегка улыбнулся краешком губ. — И за то, что теперь... — он поднял взгляд, — боюсь сделать следующий шаг. Пак кивнул. — И как там присяжные? — спросил он. — Склоняются к обвинению или к оправданию? — Они разошлись, — ответил Ин Хо. — Половина считает, что я сошёл с ума и рискую всем, что построил.   Он перечислял: — Карьера. Имидж. Индустрия, которая не простит ошибок в выборе... — он замялся, — кого любить.   Голос отца снова прозвучал в голове — тяжёлый, презрительный. — Вторая половина, — продолжил он, — спрашивает: «А если ты опять дашь этому голосу решать за тебя, ты... не предашь ли самого себя?» Пак некоторое время молчал. — Знаешь, что самое... смешное? — сказал он. — Ты больше переживаешь за его карьеру, чем за свою. Ин Хо нахмурился. — Я... — начал он. — Да, — перебил Пак. — Я тебя знаю.   Он поставил чашку. — Ты боишься, что если вы... будете вместе, ты... — он поискал формулировку, — потащишь его за собой под один и тот же пресс. Под камеры, под сплетни, под вопросы.   Он кивнул. — И что если всё рухнет — он пострадает не меньше, а, может, и больше тебя. Это было очень точным попаданием. — Я... — признал Ин Хо, — не умею делать что‑то наполовину. Если я... "вхожу" во что‑то — я беру ответственность. — А если ты "не входишь", — спокойно добавил Пак, — ты всё равно берёшь ответственность — за то, что оставил человека одного с его чувствами. Он чуть откинулся на спинку стула. — Ты помнишь, как уходил из прокуратуры? — спросил он. — Ты тогда боялся тоже всего: отца, системы, того, что останешься никем. Но...   Он посмотрел в глаза. — Ты всё равно выбрал себя. Не в том смысле, что плюнул на всех. В том, что не дал страху решать окончательно. — Тогда я был... — начал было он. — ...моложе? — подсказал Пак. — Смелее? Глупее? Влюблён в идею «быть собой»?   Он пожал плечами. — И влюблён сейчас. Только не в идею, а в конкретного живого человека. Он замолчал. — Я не говорю тебе, что будет легко, — серьёзно добавил он. — Я не могу гарантировать, что всё пройдёт гладко: индустрия, семья, всё это... реально. Но я точно знаю одно: ни одно по‑настоящему важное решение в твоей жизни ты не принимал с полным пакетом гарантий. Он сделал глоток. — Если ты сейчас включишь автопилот, — сказал он, — ты выиграешь тишину. На какое‑то время. Но... — он приподнял бровь, — ты уверен, что хочешь возвращаться к жизни, где в твоих глазах снова будет стекло? Упоминание «стекла» снова резануло. Ин Хо вспомнил сцену в гараже, допрос в подвале, лифт, крышу. Вспомнил его — напротив. И то, как легко отступить кажется сейчас. И как дорого это будет стоить потом. Пак поднял обе ладони. — Я не толкаю тебя в логово амбиций, — сказал он. — Я просто... — он усмехнулся, — напоминаю тебе, что ты не только сын прокурора и не только актёр‑перфекционист. Ты ещё и человек, которому... — он глянул на него, — наконец повезло в кого‑то по‑настоящему влюбиться. *** Четвёртый день тишины стал невыносимым. Ин Хо проснулся рано. Как всегда. Но вместо привычной медитации и душа, он долго сидел на краю кровати, глядя в пол. На тумбочке лежал телефон. Вчера он видел, как экран мигал несколько раз — наверняка были сообщения из рабочих чатов, может, от журналистов. От него — ничего. «Ты хотел, чтобы он не навязывался, — сказал он себе. — Отлично. Он не навязался. Ты доволен?» Не был. Он встал. Пошёл в ванную. Умылся. Посмотрел в зеркало. Человек, который смотрел на него оттуда, уже не был тем безупречным, полностью закрытым Хваном Ин Хо. В его взгляде появилось что‑то, чего раньше он боялся: *уязвимость*. Но вместе с ней — и... решимость. Он вышел в спальню, взял телефон. Открыл список контактов. Коснулся «Сон Ки Хун». Палец дрогнул. «Можно позвонить, — промелькнуло. — Можно написать. Можно... ещё раз отложить всё это, спрятавшись за текст, за время, за занятость». И вдруг он очень ясно понял: *ещё одна отсрочка — и всё вернётся туда, откуда он столько лет выкарабкивался*. К образу «манекена в витрине Каннама». К отцовскому «ты позоришь нас». К «стеклу» в глазах. Он положил телефон в карман. Взял ключи. Пошёл к двери. *** Дом, в котором жил Ки Хун, был тем самым, с облупившейся краской на подъезде и старым лифтом, который иногда застревал между этажами. Ин Хо никогда раньше не поднимался туда как гость. Только видел взглядом с водительского сиденья, пару раз подвозив его ночью. Ожидание у двери, когда он нажал на кнопку домофона, показалось ему вечностью. — Да? — раздался в динамике хриплый голос. — Это я, — сказал он. — Ин Хо. Пауза. — ...чёрт, — выдохнули на том конце. — В смысле, заходи. Дверь тихо щёлкнула. Он поднялся пешком — лифт на этот раз, кажется, снова «отдыхал». Каждая ступенька, каждый пролёт давались с неожиданным усилием — не от физической нагрузки, от того, что с каждым шагом он отрезал себе пути к отступлению. Квартира — та самая, где он когда‑то видел его через ноутбук: тесная, с невысокими потолками, старым линолеумом и сушащимися на стуле джинсами. Дверь открылась. На пороге стоял Ки Хун. В домашней футболке (на этот раз не его, а своей), тренировочных штанах и с чуть растрёпанными волосами. В одной руке — кухонное полотенце, в другой — телефон. Глаза — настороженные. — Привет, — сказал он. — Ты...   Он замялся. — Потерялся? — попытался отшутиться. — Нашёлся, — ответил Ин Хо. Они на секунду просто смотрели друг на друга. За эти несколько дней тишины между ними как будто выросла стена. Сейчас оба стояли по разные стороны этой стены — но впервые с явным намерением её не укреплять, а... проломить. — Можно войти? — спросил Ин Хо. — Конечно, — отступил Ки Хун, отводя дверь шире. — У меня... — он бросил взгляд на комнату, — не так чисто, как у тебя.   Он усмехнулся. — Но хотя бы... живут люди, а не мебель. Он закрыл дверь. Некоторое время они стояли в коридорчике — слишком узком, чтобы не чувствовать друг друга почти физически. Пахло жареным чесноком — видимо, он что‑то готовил, — и... чем‑то его. — Ты... ел? — первое, что вырвалось у Ки Хуна. Даже он сам удивился, что из всего арсенала вопросов мозг выбрал самый бытовой. — Нет, — ответил Ин Хо. — Не хотелось. — А мне — да, — признался Ки Хун. — Но я не успел.   Он посмотрел на него. — Садись, — сказал он, кивая в сторону стола. — Хочешь... воды?   Он замялся. — Или... у меня есть пиво, но... — Воды, — ответил Ин Хо. Он прошёл в комнату, сел на край стула. Эта теснота — противоположность его бесконечным квадратам в Каннаме — неожиданно показалась... успокаивающей. Здесь не было места для лишнего: ни для вещей, ни для мыслей. Ки Хун налил в стакан воду, поставил перед ним, сел на кровать напротив. Между ними был стол, заваленный сценариями, ноутбуком и недочитанной книгой. И — всё, что накопилось за неделю. *** — Я... — начал первым Ин Хо. Обычно он ждал, пока собеседник задаст вопрос. Сейчас вопрос и ответ были перепутаны. — Я вёл себя... — он сжал пальцы, — как трус. Ки Хун поднял брови. — Это... неожиданное признание, — сказал он. — Я думал, ты начнёшь с чего‑то вроде «давай забудем» или «это было неправильно». — Если бы я хотел сказать «забудем», я не пришёл бы сюда, — спокойно ответил он. Он посмотрел на воду. На свои руки. На него. — В ту ночь... — начал он, — я... сказал тебе правду.   Он выдержал взгляд. — Я влюблён в тебя, — повторил он. — Это не изменилось за три дня.   Он чуть усмехнулся. — И не изменится, даже если я буду ещё месяц делать вид, что думаю только о рабочих проектах. Сердце у Ки Хуна чуть успокоилось. — Тогда... — тихо сказал он, — почему тишина? Там было не обвинение — боль. — Потому что я... — выдохнул Ин Хо, — испугался. Он опустил глаза. — Я привык считать, что... — он поднял взгляд, — так не должно быть. Не с партнёром. Не... с мужчиной. Не...   Он усмехнулся. — Не с человеком, с которым меня связало "дело",  а не... — он на секунду задумался, — романтическая дорама. Ки Хун молчал. Пальцы его сжимали края матраса. — Я думал... — продолжил Ин Хо, — что если я сейчас... отпущу это, то разрушу всё...   Он слегка повёл рукой, обводя воздух. — Карьеру. Имидж. Тот образ, которым так удобно жить...   Он криво улыбнулся. — ...и за который меня, наверное, всё ещё мог бы уважать отец. Теоретически. Если бы он смотрел мои работы. Тень отца снова легла на комнату. — В голове снова зазвучало его: «ты позоришь нас», — честно сказал он. — И я подумал: «если он узнает это — это уже будет не позор, а... приговор».   Он сжал кулаки. — Это один страх, — признался он. — Второй — за тебя. Ки Хун удивлённо моргнул. — За меня? — переспросил он. — Я... вроде как умею сам за себя бояться. — Ты... — Ин Хо слегка улыбнулся, — умеешь не бояться там, где надо бы.   Он выдохнул. — Я знаю, как эта индустрия может... — он искривил губы, — ломать. Особенно тех, кто кажется... «неформатным».   Он посмотрел на него. — Я боялся, что, если я втяну тебя в это... — он указал между собой и им, — и всё пойдёт по худшему сценарию, ты... заплатишь слишком высокую цену. — А ты? — тихо спросил Ки Хун. — Я... привык платить, — ответил он. — Меня это пугает меньше, чем мысль о том, что могу... сломать тебя.  Тишина. — И ещё... — он выдохнул, — я боюсь... просто... быть счастливым. Фраза прозвучала почти нелепо. — Странный страх, — сказал Ки Хун. — Самый честный, — ответил он. — Если ты... всю жизнь доказывал, что имеешь право просто существовать, а не соответствовать чьим‑то ожиданиям, счастье кажется...   Он поискал слово. — Неприличной роскошью, — закончил он. Он некоторое время молчал, собираясь. — Я... — продолжил он, — включил старый автопилот.   Он посмотрел на него. — Начал считать риски. Списки. Таблицы плюсов и минусов. Взвешивать «за» и «против».   Он вздохнул. — И...   Он пожал плечами. — И пару дней побеждали «против». — А потом? — спросил Ки Хун. — Потом... — Ин Хо усмехнулся, — я вспомнил, что самые важные решения в моей жизни я принимал "против" списков.   Он поднял на него взгляд. — Когда уходил из прокуратуры — это было не в графике. Когда выбрал актёрство — это шло вразрез со всем, чему меня учили.   Он чуть наклонился вперёд. — И когда... я поцеловал тебя в ту ночь, — сказал он, — этого тоже не было ни в одном блокноте.   Он улыбнулся. — Но это был... — он сделал паузу, — лучший «срыв» в моей жизни. У Ки Хуна защипало глаза. Он отвернулся, сделал глубокий вдох. — Ты... — хрипло сказал он, — умеешь... говорить, когда надо.  — Я слишком долго молчал, — ответил тот. — И это... — он покачал головой, — была... настоящая ошибка. Он протянул руку вперёд, положил ладонь на стол, пальцами чуть ближе к нему. — Я пришёл... — сказал он, — попросить... твоего прощения. Ки Хун поднял взгляд. — За что? — спросил он. — За то, что... — Ин Хо сжал пальцы, — оставил тебя с этим...   Он кивнул в его сторону. — ...одного. На несколько дней.   Его голос стал тише. — Ты... в ту ночь был... честен. До конца.   Он чуть усмехнулся. — В своём стиле — с шутками, но... честен. А я...   Он опустил взгляд. — Я отступил. Ки Хун долго смотрел на его руку на столе. Потом своей — неуверенно, поначалу, — накрыл её. Тепло. — Я был... — Ки Хун усмехнулся, — почти счастлив. Эти первые часы.   Он качнул головой. — Для меня говорить «мне нравится этот человек» — как... пить воду. Естественно.   Он посмотрел на него. — И когда ты... — уголки его губ дрогнули, — сказал это, я... подумал: «Ну вот. Сработало, как в честном кино».   Он усмехнулся. — А потом...   Он пожал плечами. — Телефон молчал.   Он слегка сжал его пальцы. — И я... начал...   Он чуть улыбнулся. — Я начал делать то, чего никогда не делал: «сомневаться» в своей честности. Ин Хо сжал его руку в ответ. — Ты пытался перестать обо мне думать? — спросил он почти шёпотом. Ки Хун засмеялся — коротко, безрадостно. — Я пытался, — признался он. — Очень.   Он закатил глаза. — Смотрел другие сериалы. Читал книги. Готовился к интервью. Говорил себе: «Это просто всплеск, просто адреналин, просто клише “актёры влюбляются в партнёров”».   Он вздохнул. — Плохо получилось. Он поднял глаза. — Я иду по улице — думаю о тебе.   Сжал его руку сильнее. — Захожу в агентство — думаю, не увижу ли тебя в коридоре.   Поджал губы. — Ложусь спать — думаю, чем ты занят. Просыпаюсь — первая мысль: «ты есть».   Он усмехнулся. — Это... раздражающе и...   Он покосился на него. — ...чудесно. В глазах у него блестело нечто большее, чем влага. — Я... был зол, — честно добавил он. — Зол на тебя — за тишину. На себя — за то, что не могу просто...   Он махнул рукой. — ...переключиться.   Он вдохнул. — Но... сейчас...   Он посмотрел на их сцепленные руки. — Сейчас я... рад, что...   Он чуть улыбнулся. — ...что ты не решил всё за нас по‑своему. Ин Хо вздохнул. — Я... всё ещё боюсь, — признался он. — И за тебя, и за себя. И за то, что будет если...   Он посмотрел ему в глаза. — Но я понял, что... — он сделал паузу, — я ещё больше боюсь идти дальше без тебя. Слова «я не хочу идти без тебя» прозвучали просто. Без пафоса. Как констатация. Но в них было столько веса, сколько не уместилось бы ни в одну избранную изящную метафору. *** Они долго ещё говорили. О том, чего боятся. О том, чего хотят. О том, что реально — и что нет. — Мы не можем... — сказал Ин Хо, — прийти завтра на интервью и сказать: «Здравствуйте, мы встречаемся».   Он криво усмехнулся. — Не потому, что это... стыдно. А потому, что...   Он пожал плечами. — Корейская индустрия... не готова. — Я знаю, — кивнул Ки Хун. — Я не... наивный.   Он почесал затылок. — Я не хочу, чтобы ты потерял проекты или чтобы фанаты сожгли твои плакаты из‑за меня.   Он задумался. — Но я и не хочу больше делать вид, что... — он сжал его руку, — ничего нет. — Значит, — сказал Ин Хо, — нам придётся...   Он усмехнулся. — ...сыграть ещё одну роль.   Он поднял другую руку, как бы очерчивая пространство вокруг. — Для мира... — сказал он, — мы будем теми, кем уже являемся: напарниками, коллегами, дуэтом.   Он посмотрел ему в глаза. — Для себя... — добавил он, — мы можем быть теми, кем хотим.  — Это как... — задумчиво произнёс Ки Хун, — жить в двойном слое сценария.   Он улыбнулся. — Сверху — то, что видят все. Внутри — наши ремарки. — Ты сможешь так? — тихо спросил Ин Хо. — Жить... в полузакрытом? Ки Хун задумался. — Для меня честность... — сказал он, — всегда была как... дыхание. Я ненавижу врать. И с тобой — особенно.   Он прищурился. — Но...   Он посмотрел ему в глаза. — Если выбирать между «врать всему миру, но быть честным с тобой» и «быть честным для всех, но врать себе и тебе»...   Он криво улыбнулся. — Я выбираю первое.   Он пожал плечами. — А там... кто знает. Возможно, мир окажется... менее тупым, чем мы думаем. — Это оптимистичный сценарий, — заметил Ин Хо. — Ну хоть кто‑то из нас должен быть оптимистом, — пожал плечами Ки Хун. — Иначе мы утонем в твоих таблицах рисков. Они оба засмеялись. Смех был облегчённым. *** В какой‑то момент они осознали, что всё ещё держатся за руки. Словно боялись, что если разожмут пальцы — всё сказанное испарится. — Могу я... — тихо спросил Ин Хо, — ещё раз...   Он не договорил. Ки Хун сам наклонился. В этот раз поцелуй был другим. Не стремительным, не как падение, не как разряд молнии. А... медленным. Он сам подался вперёд, опираясь на край стола ладонью, дотрагиваясь губами до его. Сначала — едва. Как будто просил разрешения. Ин Хо ответил сразу. Запаха сигарет не было — только лёгкий кофе, и что‑то сладкое — наверное, соус от курицы, которую тот доел, пока они говорили. И этот уже ставший знакомым, чуть пряный аромат его кожи. Он чувствовал, как под его ладонью, лежащей на затылке Ки Хуна, шевелятся волосы, как напрягается и тут же расслабляется шея. Этот поцелуй был... чище. Без алкоголя в крови. Без адреналина от только что законченной сцены. Без музыки из зала. Только — они. Он не был идеальным. Нос всё равно чуть уткнулся в щёку, зубы всё равно пару раз задели нижнюю губу. Но именно это и делало его... правильным. — Так лучше, — прошептал Ки Хун, отстранившись на пару сантиметров, лбы всё ещё соприкасались. — Без...   Он кивнул куда‑то вверх, словно там висел фонарь ночного коридора. — ...дешёвых эффектов. — Да, — согласился Ин Хо. — Я предпочитаю такую...   Он подбирал слово. — ...натуру. — Не говори при мне «натура», — фыркнул Ки Хун. — Мне сразу кажется, что ты зовёшь меня сниматься в очередной социальной рекламе. Он оба улыбнулись. *** Они ещё долго сидели. Иногда — молча. Иногда — перебрасываясь короткими фразами. Говорили о мелочах будущего, как люди, которые давно этого ждали: — Нужно будет... придумать, как мы будем... — начал Ки Хун. — ...делить время между проектами и... — подхватил Ин Хо. — ...и нами, — закончил он. Говорили о Сан У, который, по словам Ки Хуна, уже «готовился к роли шафера», о Паке, который, как подозревал сам Ин Хо, «молча болел за этот сюжет с первого сезона», о том, что они обоих будут иногда тянуть в разные стороны — работа, страхи, люди. Но каждый раз возвращались к одному: *мы идём вместе*. Не быстро. Не идеально. Но — не по одному. *** Когда Ин Хо уходил, Ки Хун проводил его до двери. — Если... — сказал тот, уже стоя на пороге, — я снова...   Он помолчал. — ...включу автопилот и начну говорить глупости, — добавил он, — бей. — Я... — Ки Хун задумался, — буду.   Он усмехнулся. — Но только если ты будешь честен, когда тебя будет больно.   Он чуть приблизился. — И... — тихо добавил он, — если снова захочешь отступить — помни, что...   Он улыбнулся: — ...у тебя есть, куда прийти. Даже если лифт опять не работает. Ин Хо улыбнулся в ответ. — Я запомню, — сказал он. И это была не дежурная фраза. Это был новый пункт, вписанный в систему, которую он строил столько лет: 1. Просыпаться до будильника.   2. Делать свою работу.   3. Не предавать себя.   4. Идти не один. Он спустился по лестнице. Вышел на улицу. Ноябрьский воздух был холодным, но в груди было тепло. Он вернулся в машину, направляясь домой.  *** Телефон в кармане, на этот раз, не молчал. Он сам достал его, открыл чат. Написал: *Я дома.* Ответ пришёл почти сразу. *Хорошо :) * *Завтра ещё раз попробуем быть нормальными людьми.* Он улыбнулся. И впервые за очень долгое время позволил себе лечь спать не с мыслью о том, сколько он ещё должен миру, отцу, карьере — а с одной, простой и пугающе счастливой: *я не один*.