Семь страстей Чёрного дракона

Гермиона проснулась рано, ещё до того, как солнце окончательно поднялось над крышами домов. Утренний свет был мягок и прозрачен; он ложился на стены комнаты, на простое деревянное ложе, на аккуратно сложенную дорожную одежду — и в этой тишине чувствовалась не покойная леность, а начало труда, нового уклада жизни, в который ей предстояло войти. Когда она спустилась вниз, на кухне уже хлопотала полная, румяная женщина лет сорока — миссис Уизли. От неё пахло тёплым хлебом, молоком и чем-то ещё — тем особым уютом, который создаётся не вещами, а привычкой заботиться о других. Рядом с ней стояла девушка лет шестнадцати — рыжеволосая, тонкая, с настороженным взглядом и плотно сжатыми губами. Это была Джинни. — Доброе утро, мисс, — сказала миссис Уизли так, словно знала Гермиону много лет. — Вы, должно быть, рано привыкли вставать — сразу видно. — Доброе утро, — ответила Гермиона с лёгкой улыбкой. Джинни молча поклонилась. — Это моя дочь, Джинни, — пояснила миссис Уизли. — Её приставили помогать вам. — Очень рада, — сказала Гермиона искренне. Джинни кивнула, но ничего не ответила. Гермиона заметила её сдержанность, но не придала значения. Она слишком хорошо знала, как трудно бывает доверять незнакомцам, особенно если они приходят из другого мира — пусть даже всего лишь из столицы. После завтрака мистер Грейнджер удалился в рабочую комнату, где его уже ждали записи прежнего лекаря. Гермиона помогала отцу разбирать бумаги — аккуратные, исписанные ровным почерком, с пометками на полях, датами, наблюдениями. Человек, ведший их, был, без сомнения, усерден и честен в своём деле. И именно поэтому Гермиону пробрал холод, когда среди этих сухих строк она заметила повторяющееся имя. Поттер. Записи шли одна за другой: дед, отец, дяди. Болезни — разные. Смерти — тоже. Но возраст… возраст был всегда пугающе мал. Ни один из мужчин рода не достиг старости. Один умер от лихорадки, другой — от «внезапного недомогания», третий — в результате несчастного случая. Отец Гарри Поттера, как значилось в последней записи, погиб ночью, возвращаясь верхом: лошадь споткнулась о изгородь, всадник упал и сломал шею. Гермиона отложила бумаги и на мгновение закрыла глаза. По спине пробежал холодок — не от страха, а от странного, тягостного узнавания. В памяти всплыли слова хозяйки таверны, сказанные будто бы вскользь, но с такой убеждённостью, что они не могли быть просто выдумкой. За ужином Гермиона решилась заговорить об этом. — Скажите, — начала она осторожно, обращаясь к миссис Уизли, — вы ведь давно живёте в этом городе? — Ох, да почитай всю жизнь, — охотно отозвалась та. — Здесь родилась, здесь и состарюсь, видно. — Сегодня утром мне попались записи предыдущего лекаря… — продолжала Гермиона, подбирая слова. — Среди его пациентов были и члены семьи генерала Поттера. Но мне показалось странным… — она замялась. — Ни один из мужчин не дожил до преклонных лет. Миссис Уизли тяжело вздохнула и покачала головой. — Это всё из-за проклятья, — сказала она негромко, но уверенно. — Мама, — пристыдила её Джинни, вспыхнув. Хотя в глубине души она и сама верила во многое из того, о чём говорила мать, признаться в этом при постороннем человеке, да ещё дочери столичного лекаря, казалось ей почти неприличным. — Не слушайте её, госпожа. Это всего лишь местная легенда. Наверняка всему есть разумное объяснение. — Легенда, говоришь? — не уступила миссис Уизли и, не торопясь, вытерла руки о фартук. — А то, что в Запретном лесу поселились кошмарные твари, — тоже выдумки? Оборотень, между прочим, изувечил твоего брата, Билли. Джинни замялась, словно натолкнулась на камень, и, опустив глаза, глухо произнесла: — Предыдущий лекарь сказал, что это был волк. — Естественно, он так сказал, — хмыкнула миссис Уизли. — Скажи он правду — в городе бы началась паника. А кому она нужна? Джинни только тяжело вздохнула и отвернулась, ясно понимая, что спорить с матерью бесполезно: та принадлежала к числу людей, чьи убеждения складывались годами и не поддавались никаким доводам. — А что за легенда? — осторожно спросила Гермиона. Ей хотелось услышать этот рассказ именно здесь, из уст тех, для кого он был не старинной сказкой, а частью повседневной жизни. — Ах, это было давно… — оживилась миссис Уизли и, словно сама того не замечая, начала суетливо подкладывать Гермионе ещё угощения. — Чёрный дракон, что жил в этом лесу, возжелал молодую жену генерала Джеймса Поттера. Преследовал её, покоя не давал, изводил своим колдовством. Ну, генерал человек был решительный: собрал отряд и в ту же ночь убил его. Она понизила голос, словно опасаясь, что стены услышат. — Перед смертью Чёрный дракон проклял весь род Поттеров. Вот только он не знал, что супруга генерала прекрасно разбиралась в зельях. Если бы она не сделала из его чешуи целебные пилюли, то они вместе с новорождённым сыном погибли бы в ту же ночь. А так… — она развела руками. — Им удалось хотя бы отсрочить проклятие. Но, как говорится, от злого рока всё равно не уйти. Миссис Уизли тяжело вздохнула, будто на её плечи легла не чужая, а собственная беда. — Бедный Гарри, — протянула она. — Боюсь, он, как и его предки, не переживёт своего двадцатого дня рождения. На нём и прервётся род Поттеров. — Мама, не говори глупостей! — резко воскликнула Джинни, и в её голосе прозвучало не столько раздражение, сколько страх. Такое внезапное волнение удивило Гермиону, но она пока не могла понять его причины. Миссис Уизли похлопала дочь по руке и продолжала, уже обращаясь к Гермионе, словно возлагая на неё последнюю надежду: — Хорошо, что вы приехали, госпожа. Может быть, вам удастся ему помочь. Гермиона кивнула, чувствуя, как внутри неё поднимается не страх, а решимость — та самая, с которой она всегда подходила к делу. Джинни тихо фыркнула. В её взгляде ясно читалось недоверие: городская девушка, пусть даже дочь лекаря, вряд ли, по её мнению, могла изменить то, с чем не справились другие. В эту минуту дверь на кухню распахнулась, и вбежал запыхавшийся слуга — бледный, с расширенными от ужаса глазами. — Беда! — выкрикнул он, едва переводя дыхание. — Рон упал с крыши! Миссис Уизли вскрикнула. Она вскочила, опрокинув табурет, и, не глядя ни на кого, бросилась к выходу. За ней поспешили остальные. В тесной комнате, где жили слуги, стоял тяжёлый, спертый запах крови и пота. Рон лежал на постели — белый, как полотно, с закрытыми глазами. Левая рука его была вывернута под неестественным углом, а у ключицы кожа разорвана так, что из плоти выступал белый край кости. — Да как же это так, сынок… — заголосила миссис Уизли, опускаясь на колени у постели. Гермиона, войдя следом, остановилась лишь на мгновение — не от ужаса, а чтобы сосредоточиться. Потом быстро подошла к постели, отстранила миссис Уизли мягким, но решительным движением и села рядом. — Он жив, — сказала она ровно. — Просто повредил руку. Она развязала его нательную рубаху. Джинни дёрнулась было вперёд. — Это… это непристойно… — начала она, но решительный голос Гермионы её перебил. — Вскипятите воду и принесите чистые тряпки. Быстро. Затем она осторожно, но уверенно ощупала повреждённую руку, проверяя, где именно нарушена кость. Рон застонал, лоб его покрылся потом. — Терпи, — сказала она негромко. — Сейчас станет легче. И в тот же миг, точно выбрав нужную секунду, она резко и точно вправила вывих. Послышался глухой щелчок. Кость исчезла под кожей. Рон судорожно вздохнул — и затих. — Вот и всё, — сказала Гермиона. Миссис Уизли смотрела на неё широко раскрытыми глазами, не веря увиденному. — С ним… с ним всё будет хорошо? — пролепетала она. — Конечно, — уверенно ответила Гермиона. — Но рану нужно зашить. Позовите отца. Мистер Грейнджер пришёл немедленно. Он внимательно осмотрел Рона, перевёл взгляд на дочь и одобрительно кивнул — она всё сделала правильно. Рану обработали, зашили, наложили повязку. Рону дали обезболивающее, и вскоре он уснул — тяжело, но ровно дыша. Когда всё было кончено, Гермиона мыла руки в тазу, смывая с пальцев чужую кровь. Джинни стояла рядом, молча. В её взгляде больше не было прежней настороженности. Осталось только смущение — и что-то ещё, новое, неловкое, похожее на уважение. Она хотела что-то сказать — поблагодарить, признать свою неправоту, — но слова не шли. И потому она просто стояла рядом и смотрела.

***

На следующий день Гермиона сама принесла Рону отвар. Он уже сидел, опершись на подушки, бледный, но живой, и, увидев её, поспешно выпрямился, словно хотел показать, что с ним всё в порядке. Он пил осторожно, маленькими глотками, стараясь не расплескать ни капли, и всякий раз, когда чашка опускалась, украдкой поглядывал на Гермиону — с тем неловким, благодарным выражением, какое бывает у людей, переживших боль и вдруг оказавшихся в безопасности. Когда она вышла, Рон поманил к себе сестру. — Пс, — прошептал он заговорщически. — Джинни… а кто эта девушка? Он расплылся в такой широкой и мечтательной улыбке, что Джинни невольно поморщилась, словно у неё вдруг разболелся зуб. — Гермиона Грейнджер, — сухо ответила она. — Дочь главного лекаря. И, чуть помолчав, добавила с холодным удовлетворением: — Не чета такому дураку, как ты. Она легонько толкнула его в плечо. Рон тут же застонал, переигрывая: — Ау… ау… Джинни, ты же видишь, я ранен… — Лежи и не дёргайся, — фыркнула она. И, развернувшись, вышла из комнаты, оставив брата наедине с его болью, отваром — и внезапно проснувшимися чувствами. В саду она заметила, что у господина Грейнджера были гости. И не просто гости — сам глава управы, Люциус Малфой, с тем холодным, выверенным достоинством, которое люди его положения носили, как вторую кожу. Она догадалась об этом лишь потому, что его сын, Драко, тоже был здесь и уже успел устроить сцену. — Женщине нечего вмешиваться в разговор мужчин, — говорил он, глядя на Гермиону сверху вниз, преграждая ей путь в главный зал. Он был красив, этого нельзя было отрицать: тонкие черты лица, светлые волосы, аккуратно уложенные, высокая стать. Но в выражении его глаз было нечто неприятное — надменность, уверенность в своём праве судить и унижать, не встречая сопротивления. — Лучше занялась бы тем, что тебе по чину. Он лениво оглядел сад и, словно найдя достойное подтверждение своим словам, усмехнулся. — Пересади цветочки, — бросил он и небрежно толкнул носком сапога горшок с растением. Глиняный сосуд качнулся и опрокинулся; земля рассыпалась по аккуратно подстриженной траве. Двое стражников, сопровождавших Малфоя, позволили себе короткий смешок. И тут Джинни почувствовала, как внутри поднимается горячая волна возмущения. — Да как вы смеете так обращаться с моей госпожой?! Лицо её пылало, глаза сверкали. Она шагнула вперёд и, не думая о последствиях, указала на рассыпанную землю. — Немедленно всё приберите! — приказала она стражникам. Драко обернулся к ней с таким выражением, будто перед ним заговорила мебель. — Ах ты… — процедил он. — Да как ты смеешь встревать, будучи простой служанкой? Он замахнулся, и движение это было столь привычным и уверенным, что не оставляло сомнений: прежде ему не раз сходило с рук подобное. Но удара не последовало. Гермиона шагнула вперёд и перехватила его руку. Она сжала запястье точно и твёрдо — так, как учил её отец, показывая, где проходит слабое место. Драко вскрикнул и невольно согнулся, лицо его исказилось от неожиданной боли. — Вы что, не слышали? — холодно сказала Гермиона, обращаясь к стражникам. — Быстро всё прибрали. В её голосе не было ни крика, ни истерики — только спокойная, властная уверенность, к которой трудно было не прислушаться. Стражники переглянулись и, торопливо нагибаясь, начали собирать землю обратно в горшок. Гермиона отпустила руку Малфоя. Тот выпрямился, тяжело дыша, резко одёрнул рукав и поправил халат, словно желая стереть сам факт произошедшего. — Я тебе это ещё припомню, — процедил он сквозь зубы. Гермиона посмотрела на него спокойно и, чуть наклонив голову, сказала тихо, но так отчётливо, что слова её прозвучали весомее крика: — Если ты ещё раз посмеешь поднять руку на Джинни, я сделаю так, что у тебя не будет наследников. При этих словах она показала ему кулак — жест был почти детский, но в нём было столько решимости, что Малфой невольно вздрогнул. На мгновение надменность слетела с его лица, уступив место плохо скрытому испугу. — Базарная девка! — выкрикнул он, отступая. — Я всё расскажу своему отцу! Он резко развернулся и поспешно удалился, словно опасаясь, что задержись ещё на миг — и достоинство его рассыплется окончательно. Гермиона посмотрела ему вслед и вдруг рассмеялась — легко, почти по-девичьи, как смеются, когда напряжение спадает внезапно и без остатка. Следом за ней, всё ещё не веря случившемуся, робко хихикнула Джинни. — И всё же, госпожа, — сказала она тихо, когда они остались одни, — не следовало вам из-за меня наживать такого врага. Малфои… они очень могущественные. Стоит им только перейти дорогу, так вам житья здесь не будет. Гермиона пожала плечами и наклонилась, чтобы поправить сбившийся горшок с цветком. — Разве я могла спокойно смотреть, как этот павлин с тобой обращается? — ответила она ровно. Она выпрямилась и, чуть задумавшись, добавила уже с мягкой, но уверенной улыбкой: — А что до врагов… не стоит заводить их среди тех, кто разбирается не только в лекарствах. Джинни посмотрела на неё с новым выражением — уже не настороженным, а полным глубокого уважения.

***

Драко с отцом возвращались в поместье в крытой повозке. Колёса глухо постукивали по каменистой дороге, и этот однообразный звук лишь усиливал тяжёлое, давящее молчание, повисшее внутри. Люциус сидел неподвижно, опершись на трость, и смотрел прямо перед собой, словно не замечая сына. Но Драко знал этот взгляд: за внешним спокойствием в нём зрела холодная ярость. — Ты всё испортил, — наконец произнёс Люциус негромко, но таким тоном, от которого у Драко невольно свело плечи. — Кто тебя просил вступать с ней в спор? — Но, отец, она… — начал было Драко, торопясь оправдаться, однако не успел договорить. Трость с сухим стуком опустилась ему на руку. — Глупец, — прошипел Люциус. Драко стиснул зубы и отвернулся к узкому окну повозки, за которым мелькали тёмные силуэты прохожих. Он чувствовал, как в нём поднимается раздражение, но давно научился не давать ему выхода. — К чему все эти любезности, — всё же не выдержал он, — если этот лекарь всё равно здесь долго не задержится? Как и все до него. Неужели ты и правда думаешь, что этому старику удастся вылечить Поттера? Люциус усмехнулся — коротко, без тени веселья. — Конечно, нет, — ответил он. — Но нам не нужны неприятности со двором. Он чуть подался вперёд, и в его голосе появилась та холодная наставительная интонация, которую Драко знал с детства. — Если хочешь от кого-то избавиться, не делай это открыто. Действуй из тени. Сколько раз я тебя этому учил? Он снова ударил тростью по полу повозки и недовольно цокнул языком. — Бестолочь. Драко потёр ушибленную руку и промолчал. — Когда род Поттеров прервётся, — продолжал Люциус, словно рассуждая вслух, — поместье генерала, дарованное ему императором за службу на границе, вновь перейдёт в пользование управы. И тогда у меня будут все права перевернуть там каждый камень, каждый самый последний кирпич. — Отец, — устало вздохнул Драко. — Ты ищешь эти пилюли из чешуи дракона уже столько лет. Подкупал слуг, организовывал ограбление… Всё тщетно. Может быть, их и нет вовсе. — Чушь! — резко воскликнул Люциус. Он снова замахнулся тростью, но на этот раз Драко успел отклониться. — Они существуют, — продолжал Люциус уже тише, но с фанатичной убеждённостью. — Я сам видел их, когда отец Поттера был ещё жив. Драко лишь закатил глаза. Одержимость отца этой призрачной добычей давно утомляла его. И всё же он понимал: если Люциусу удастся сорвать куш, он, Драко, непременно захочет получить свою долю. — Проследи, — добавил Люциус после паузы, — чтобы этот лекарь не преуспел в лечении Поттера. Он повернулся к сыну и посмотрел на него в упор. — Его двадцатый день рождения должен стать и днём его похорон. Повозка качнулась, и за окном окончательно стемнело.

***

За ужином в доме стояла редкая для этих стен оживлённость. Джинни, обычно сдержанная и молчаливая в присутствии господ, говорила бойко, даже с некоторым задором, словно сегодняшний день придал ей храбрости. — А она ему так и сказала! — восклицала Джинни, смеясь и размахивая ложкой. — Взяла его за руку — раз! — и он аж застонал. Малфой, представляете? Миссис Уизли ахала и качала головой, а Гарри, сидевший напротив, смеялся негромко, но искренне, прикрывая рот ладонью. В этом смехе было что-то почти мальчишеское, давно не позволяемое ему его положением и постоянной болью. Гермиона наблюдала за ними молча. Она заметила, как Джинни всякий раз, не задумываясь, подкладывает Гарри лучшие куски, как наливает ему ещё чашу отвара прежде, чем тот успеет попросить, как ловит его взгляд и тут же отводит свой, будто испугавшись собственной смелости. Гарри принимал эту заботу неловко, с благодарной, чуть виноватой улыбкой, словно знал цену каждому такому жесту и боялся привыкнуть. Гермиона вдруг ясно поняла: между этими двумя давно уже возникло чувство — тихое, невыраженное, сдержанное с обеих сторон. Джинни, вероятно, удерживала себя из-за своего положения простой служанки. Гарри — из-за проклятия, висевшего над ним, как тень, не позволявшая думать о будущем. Эта мысль неприятно кольнула Гермиону. В их сдержанности было слишком много благородства и слишком мало надежды. После ужина в доме постепенно стихли голоса. Слуги разошлись, огонь в очаге догорал, оставляя после себя ровное, тёплое сияние. Гермиона и Гарри остались одни. Она сидела напротив и невольно заметила, что взгляд его стал рассеянным, будто он смотрел не на неё, а сквозь неё — куда-то вглубь себя. Это была не расслабленность после вина, а знакомое ей выражение человека, терпящего боль. — Давно вас мучают головные боли? — спросила она вдруг, нарушив молчание. Гарри чуть удивлённо посмотрел на неё, но не возразил, когда она взяла его руку и, осторожно повернув запястьем вверх, принялась прощупывать пульс. Пальцы её были тёплыми и уверенными. Она нахмурилась. — Пульс… — проговорила она медленно. — Он какой-то прерывистый. — Что скажете, лекарь? — усмехнулся Гарри с усталой иронией. — Надежда ещё есть? Он мягко, без резкости, отнял руку, словно не желая, чтобы она задерживалась на этом дольше необходимого. — У меня это с детства, — сказал он спокойно, будто речь шла о чём-то давно принятом. — Говорят, это проклятие. Гермиона помолчала, затем тихо спросила: — А во что верите вы сами? Гарри долго не отвечал. Он смотрел на огонь, и в этом взгляде было больше размышления, чем страха. — Если Чёрный дракон и существовал когда-то, — наконец произнёс он, — то мои предки, должно быть, очень сильно его разозлили. Гермиона не стала спорить. Она поднялась, приготовила отвар и подала ему чашу. — Это не излечит, — сказала она, — но боль станет тише. Он поблагодарил её кивком. Позже, уже у себя в покоях, Гарри сел за рабочий стол. Некоторое время он сидел неподвижно, затем выдвинул ящик и достал небольшую шкатулку. Внутри лежал свиток — аккуратно свернутый, истёртый по краям. Он развернул его. На бумаге была изображена девушка. Рисунок был неумелым, но живым: мягкий поворот головы, внимательный взгляд, узнаваемая улыбка. — Прости, Джинни, — тихо сказал он, глядя на портрет. — Но в этой жизни нам не суждено быть вместе. Он аккуратно свернул свиток, убрал его обратно и взял в руки меч. Гарри отвинтил голову льва с рукояти, и из полости выпал маленький мешочек. Он развязал его. Внутри лежали пилюли — тёмные, почти чёрные, с едва заметным металлическим блеском. Пилюли из чешуи Чёрного дракона. Когда-то его прабабка Лили приготовила их в надежде обмануть проклятие. С тех пор они переходили из рук в руки, как последняя надежда рода, но счастья не принесли никому. Гарри долго смотрел на них, затем медленно высыпал обратно в мешочек. Он не принимал их. Он хотел, чтобы на нём это проклятие закончилось. Гарри спрятал мешочек в рукоять, завинтил голову льва, погасил свет и лёг. Боль постепенно отступала, а вместе с ней и мысли — тяжёлые, но уже привычные, как старая тень, с которой он жил столько, сколько себя помнил.