О ком молилась королева

      Серая лента королевы Алисенты, с небольшой печатью герба-маяка, смотрелась на белоснежном копье сира Кристона намного красивее, чем смотрелась на нем когда-то угольно-черная, принадлежавшая принцессе Рейнире. Объемный зеленый, живой и прекрасный, венок радовал взор, заставляя забыть о всех победах, что когда-то он был готов принести Отраде Королевства, когда древко было украшено алыми цветами драконьего дома.       Черный был цветом сажи, в которую превращались его клятвы, а красный — цветом греха, к которому его подталкивала капризная девочка, любившая тихие и покорные игрушки так же, как воспитанная безотказным отцом, она любила покорных прихлебателей и подлиз, готовая выбросить своего белого гвардейца в канаву, как только он перестал бы потакать ее желаниям… Нет. Меч лорда-командующего Королевской гвардией Визериса Первого, к сожалению для многих, еще и лучшего турнирного бойца их века, давно уже принадлежал той, кто ни одного слова в жизни не бросила на ветер и никогда не превращала священные обеты в прах, всякий раз после совершенного ими греха бежавшая со всех ног в септу, чтобы молча просить искупления у статуи Матери, — единственной женщине, ради которой и сир Кристон нет-нет да являлся к Семерым за прощением.

***

114 г. от З.Э., двенадцать лет назад

      Душная тяжесть осени делала воздух дымным и вязким, и Красный замок короля Визериса негромко звенел от предвкушения, предвещая челяди и гостям развлечение намного большее, чем только лишь свадебные торжества: гул из невысказанных претензий и начинавших становиться опасными обид, соперничества сопровождал столицу все последние несколько лет, и пышный турнир, устроенный Его величеством в честь долгожданного бракосочетания наследной принцессы Рейниры Таргариен и сира Лейнора из дома морских коньков Веларион, был задуман демонстрацией единства и великолепия династии, но на деле обещал стать полем первых дрязг.       Перед сражениями Кристон Коль облачался в свои белые доспехи со скучающей тщательностью, чувствуя каждую застегнутую пряжку и каждое подогнанное латное сочленение, добавлявшие тяжести не только его телу, но и душе, превращая его из человека в клинок, который более не принадлежал той, кто его затупил. С какой легкостью он носил эти доспехи, словно сотканные из лунного света, в те недавние дни, когда один лишь взгляд сиреневых глаз маленькой принцессы Рейниры заставлял его кровь петь, а воинский азарт — гореть жаром в венах! Желание и возможность служить леди королевской крови казалось высшим благом, дарованным Семерыми простому сыну стюарда, но ныне, почти два года прошло, с поры, когда любовь, которую он, возможно, питал к Рейнире, преданность верного защитника, обернулась парализующей ненавистью.       Скрежет металла о металл и мерный стук подкованных сапог по винтовой лестнице Белого Меча отдавались тяжелым эхом, когда он шел в окружении своих собратьев, подчиненных, но все еще шестерых братьев. Молодой Фелл и унылый Дарклин перебрасывались короткими фразами о предстоящих схватках, обсуждая имена и загибая пальцы на тех, кого они ожидали скинуть с седла или размазать по полю в общей схватке, оба Каргилла говорили о конях и крепости копий, ожидая в первую очередь сбить на землю друг друга, а во вторую — лорда-командующего, что и взглядом их подначки не удостоил. Кристон молчал, как зачастую с ним бывало в последнее время, чувствуя себя самозванцем в родном белом братстве, человеком, чья клятва была осквернена не действием, но помыслом — и даже не его собственным!.. Иногда он желал, чтобы разбежавшиеся по замку слухи оказались правдой, и от его сердца бы хоть слегка отлегло.       На языке — гниль, в ушах застыл отдаленный звон. Вчерашний свадебный пир все еще стоял в горле комом жирного мяса и разбавленного вина — арборского золотого, которое Коль не любил, предпочитая дорнийскую кислятину, к какой он привык на Марках и какую не жаловали при дворе. Гул радостных визгов, молитвы и поздравления, липкие взгляды Лейнора, обращенные ко всякому смазливому пажу, а не к жене, и показное торжество Рейниры там мешались в единый суетный и цветастый шум, от которого каждому, кто не привык к взбалмошной и кричащей праздности замка Визериса Таргариена, тут же захотелось бы оглохнуть. В удушливом мареве осеннего утра двор и прибывших гостей ждало продолжение — турнир, и во внутреннем дворе уже готовилась к отправлению королевская колонна. Среди хаоса Кристон жаждал зацепиться взглядом за нее, королеву.       Давно уже он искал не фальшиво-ласкового взгляда Рейниры, за каким, видно, маленькая дрянь последнее время прятала свою унизительную для него похоть, но другого, о котором и помыслить было нельзя, такого, какого, наверное, он даже заслуживал, но опасался попросить. Коль хотел служить именно женщине, хотел быть полезным королеве — в нем отзывалось что-то старое, навязанное пожилым септоном Черного Приюта, — уважение к небесной Матери, что стоило дороже почитания Девы, — глупости для малограмотных мальцов, населявших замок лорда Дондарриона. Ему казалось правильным и естественным отдавать свою жизнь той, кто должна была стать первой правящей королевой династии Таргариен, но когда Отрада Королевства превратилась в женщину, готовую растоптать его честь ради мимолетной греховной прихоти, свет ее в его глазах померк, оставив после себя лишь горькую золу. Теперь Кристон ловил себя на мысли, что истинное величие и ту чистоту, которой он жаждал, он видел в другой.       Два года, чуть менее двух лет Коль жил в странном, мучительном коконе. Королева… не девчонка с драконьей кровью, избалованная вниманием и безнаказанностью, Алисента Хайтауэр была безупречна в своем отчуждении, маня его и сбивая с того пути доблести, который он тщетно охранял от посягательства Рейниры, до сих пор оправляясь.       Она не искала его общества, не дарила ему ободряющих улыбок и, казалось, вовсе не замечала того безмолвного восхищения, которое зрело в его душе. Кристон не смел сделать и шага навстречу: его пугала сама мысль, что королева могла бы увидеть в его преданности нечто большее, чем просто верность гвардейца, и он закономерно боялся, что если он заговорит, откроет для нее бездну разочарования и новой страсти, что клокотала внутри, мечась под белоснежным панцирем, он окончательно потеряет право называться рыцарем. Он представлял, каково могло оказаться защищать ту, кто по-настоящему ценил бы понятие чести, кто понял бы его… Коль сам себя не всегда понимал, убитый в расколотом мире.       Воспоминание о роковом вечере в башне Белого Меча ядовитым шипом вонзилось в его разум, заставляя пальцы в латной рукавице сжаться в кулак до скрипа металла. Запах винного перегара, смешанный с ароматом ее дорогих духов и масла для волос, шорох сбрасываемого плаща и внезапная, бесстыдная в багряном отсвете факелов нагота наследницы Железного трона, порочной в своей юной чистоте, предложившей ему себя, будучи уверенной, что ее верный пес не посмел бы отказаться от брошенной ему кости, а его обеты — лишь хрупкое стекло, способное разбиться от одного ее прикосновения. Слова, полные неискушенной страсти, которой ее, несомненно, обучил Порочный принц, должны были разжечь в нем пожар, но вместо этого обдали ледяным отвращением: он увидел перед собой не прекрасную деву, а развращенное создание, готовое втоптать в грязь священные обеты королевского гвардейца — клятвы, что были для Кристона единственным, что возвышало его над обыденностью, — ради минутного удовлетворения плоти.       Драконам не отказывали, а он, объятый ужасом и отвращением к наглому легкомыслию девочки, которую он знал с раннего детства, взял и отказал, запинаясь от негодования и поруганной чести — не только своей, но и ее собственной тоже.       Когда Кристон отверг ее, ярость, исказившая ее прелестное лицо, мелочная мстительность, с которой принцесса впоследствии изгнала его из своего окружения и распустила грязные слухи, едва не стоившие ему головы, окончательно сорвали пелену с его глаз, явив истинную суть той, кого он боготворил: Рейнира Таргариен была недостойна ни его меча, ни, тем более, трона, которому он приносил присягу почти десять лет назад, ибо королева, не уважавшая ни закон, ни честь, привела бы государство, что ей слепо желал оставить отец, лишь к руинам… Она не любила никого, кроме себя самой, не любила и его. Она хотела обладать им, как обладала своими фрейлинами, мальчишками, ронявшими челюсть от одного ее взгляда, и взрослыми мужчинами, готовыми разменивать замки и тысячные армии, чтобы сделать ее своей, как обладала драконицей Сиракс и вниманием двора, которое граничило с молитвенным обожанием.       Ему снова стало паршиво на душе. Нужно ведь было вновь провалиться, завязнуть в старой дырке от клинка!..       — …сир Кристон! — голос короля Визериса, грузного, размякшего от болезней и собственного благодушия, вырвал его из морока воспоминаний. — Вы сегодня не в духе? Не смейте хмуриться. Турнир — время для радости, королевская свадьба — уж подавно! День, которого я ждал много лет… Это замужество принесет стране мир, о котором я так долго молил старых и новых богов. Вы ведь тоже рады за принцессу, мой добрый сир Кристон? Признайтесь, — хохотнул он, — сердце рыцаря, даже белого рыцаря, не может не радоваться счастью женщины, которой тот так долго служил…       Выезд растягивался: лорды переговаривались вполголоса, дамы придерживали юбки, громко хохоча перед симпатичными незнакомыми рыцарями, пажи торопливо цокали по плитам, получая брань. Впереди, под навесами, фыркали кони, и оруженосцы возились с подпругами, проверяя пряжки, будто готовили не выезд за стены Красного замка и Королевской Гавани для присутствия на великом турнире, а поход на войну.       Король шагал грузно, но очень бодро болтал, опираясь на резной посох и тяжело переводя дыхание. Объемный живот, обтянутый бархатом цвета запекшейся крови, едва умещался в границах его парадного дублета, прикрытого вышитой гранатами мантией. Сегодня Его милость буквально лучился близоруким счастьем добровольно ослепившего себя ради покоя человека — мирного и доброго правителя, имевшего полное право радоваться тому, что сумел сбагрить дочь недостойному человеку в достойнейший дом, что, как и его собственный, происходил от крови Старой Валирии. Того, как ядовито переглядывались рыцари и леди в сердце колонны, с каким сочувствием на молодых смотрели одни, и с каким благоговением — другие, он не замечал.       Некоторое время он распространялся, бурно радуясь Колю на ухо, но вдруг остановился, чтобы перевести дух, и на мгновение его ясные сиреневые глаза, встретились со взглядом молчаливого сегодня и уже почти второй год кряду лорда-командующего. В этом взоре — глазах дракона, вставленных в белую слоновую кость аметистах, — Кристон на миг увидел тень того Визериса, что уже те же чертовы два года назад, в приступе редкого для него гнева, лишил его почетного права именоваться личным защитником принцессы: после того, как слухи о ночном визите Рейниры в башню Белого Меча, — какими бы ложными или истинными они ни были в устах шептунов, — достигли королевского уха, Визерис холодно отстранил Кристона от своей Отрады, оставив его лишь тенью при собственной персоне и лицом и голосом Королевской гвардии. Король более никогда не произносил этого вслух, не поднимал той темы, и его недоверие и прохлада в повседневном обращении отдавали старыми обидами. Однако в день, когда он наконец-то сбывал своенравную дочь в тонкие руки Лейнора Велариона, Визерис был готов простить даже тени прошлого.       — Оставьте вашу суровость, Коль. — Король похлопал его по наплечнику, и звон стали показался Кристону оскорбительным в патоке любезностей. — Я помню, как близки вы были с Рейнирой. Помню вашу преданность. Возможно, я был излишне строг… удалив вас. Но, вы знаете, сир, король не забыл и никогда не забудет вашей верной службы, — продолжил Визерис, словно отвечая на мысль. — Как бы… ни сложились обстоятельства. Вы по-прежнему мой лорд-командующий, сегодня я жду от вас великих подвигов на поле.       Кристон слегка склонил голову, соглашаясь, но не открывая рта. Его шпоры звякали по камню, заглушаемые тяжелым шорохом великолепных королевских одежд и перестуком его трости. Через миг король понизил голос, словно делился тайной:       — Я хочу, чтобы этот день был счастливым. Для Рейниры и для всех нас, — проговорил он напоследок серьезно, чтобы через миг вернуть тону легкость и жизнерадостный смех: — Сегодня я хочу думать лишь о хорошем, — «Будто вы хоть когда-то делали иначе», — сир Кристон. О свадьбе и о будущем, о наследниках, каких принесет нашему роду принцесса крови дракона. Хочу подумать и о том, что дом Таргариен по-прежнему силен и един, подумайте о том и вы, Коль! Взгляните на мою дочь, сир, как она сияет! — любовно произнес он, не ожидая услышать ответа. — Ты прекрасна, моя милая, прекрасна!.. — удаляющиеся восторги короля, отставшего от рыцаря, уже нагоняли голову их процессии.       Колю хотелось бы развернуть Его милость да крикнуть в расплывшееся от довольства усатое лицо, что «счастье» принцессы воняло борделями Шелковой улицы или похуже, теми, в какие ходили золотые плащи и немытые латники, — Блошиным Концом, и уроками порочного дяди, правившего столичным днищем, что ее «сияние» — лишь маска, под которой скрывалось хищное, капризное существо, едкое пламя, готовое пожрать любого, кто не склонился перед ее прихотью…       Рейнира, сияющая, со слов доброго короля, в своем новом статусе жены, готовилась занять свое место, и длинный ворох черных тканей тянулся за ней шлейфом, пока юные девчонки-фрейлины заталкивали ее бесконечный подол в паланкин. Когда-то сир Кристон отдал бы жизнь, чтобы просто вести ее лошадь под уздцы в день ее свадьбы… Теперь же его рука непроизвольно сжимала рукоять его излюбленной булавы при мысли о том, как легко та распорядилась его честью, завещанной и обещанной ей одной, как никому другому. Он очнулся от мерзостных грез себя прошлого. Что «милого» в ней можно было углядеть, что «прекрасного», настолько, чтобы двор был слеп к ней так же, как отец?..       — Да, Ваше величество. Я радуюсь тому, что воля ваша наконец исполнена, — почти что беззвучно шевельнув губами, отозвался Коль запоздало, когда короля Визериса и след простыл.       — Дурное занятие, милорд-командующий, — с едкой иронией просипел над его ухом Уиллис Фелл, выросший рядом, словно из-под земли, — болтовня с самим собой. Признак душевной болезни, как мейстеры говорят.       Коль едва сдержал судорожный вздох, вместе с желанием двинуть брату по оружию локтем в ребро или рявкнуть, чтобы придержал язык. Они миновали арку внутреннего двора, и шум толпы, бушевавший за стенами вдоль всей дороги вниз с холма Эйгона, ударил сильнее, будто стюарды в черно-алых ливреях уже раскрыли перед ними двери в огромный улей, еще не отворив ворот и не усадив величественных королевских телес в крытую карету. Где-то за стенами истошно закричали имя Рейниры.       — Последите-ка за собой, сир.       — Послежу, милорд, — оскалившись, ответил сир Уиллис, резко вонзая шпоры в бока своей белой кобылы.       Тяжелый и длинный, едва не протиравший мостовую даже с высоты конской спины, белоснежный плащ за плечами сира Кристона с хлопком хлестнул по воздуху, когда высокие ворота за крепостные стены были растворены.       Королевский поезд медленно вытекал из Красного замка, как пестрая и ленивая река, не чета вонючей, бурой и стремительной Черноводной за городскими стенами: впереди развевались черные знамена с драконами и бирюзовые — с серебряными морскими коньками, позвякивали упряжи, и копыта коней тяжело молотили мостовую Крюка, трубили глашатаи, разбрасывая в пыль лепестки цветов и мелкие медные монетки, — покуда сами новобрачные спешили швырять в чернью серебром из открытого паланкина в самом начале колонны, — а позади, на богато украшенных конях конях, колыхалось море шелка, перьев и фальшивых улыбок, закатанных в блестящую сталь доспехов или вычурные рукава платьев и высокие прически у благородных дам, за которыми и вел коня сир Кристон в паре с Феллом — белыми тенями яркой медлительной гусеницы: будущими героями турнира, чьей честью и ответственностью в остальное время было сутками молча караулить безопасность королевской семьи.       Гул толпы, уже заполнившей улицы и холмы столицы, провожал их по Рыбной улице вдоль крепостных стен к выезду и к полю будущего ристалища: между Королевскими и Львиными воротами открывалась картина, достойная не только королевской свадьбы, но и мирных, счастливых времен, когда дом Таргариен под рукой короля Визериса и с щедростью его бездонной казны ослеплял Вестерос пышностью не меньше, чем пламенем своих драконов. Широкая равнина, еще луну назад бывшая пустырем, была застроена временным городом из дерева и пестрых полотен. Высокие помосты для знати тянулись полукругом: свежевытесанные доски светились желтизной, перила были обтянуты черной и багровой тканью, а над ограждениями развевались морские коньки Веларионов, черные олени Баратеонов, серебряные рыбы Талли и львы Ланнистеров, соседствуя с меньшими стягами Фреев, Тарли, Редвинов и Ройсов — почти все Семь Королевств собрались в разноцветный венец по кругу арены.       Весь мир был воздвигнут на один-единственный день, чтобы к вечеру начать рушиться, оставляя после себя лишь вытоптанную землю, сломанные копья да память о том, как Вестерос однажды собрался на поле у Королевских ворот Королевской Гавани, чтобы смотреть на то, как красиво и достойно мужчины убивали и калечили друг друга во славу любви и нового брака драконьего дома.

***

      Визерис видел сияние своей дорогой Рейниры там, где Кристон видел пожар. В черном и алом, в цветах своего дома, она казалась вырванным из тьмы пламенем: языки огня стелились по ночному небу, тяжелые серебряные с золотом волосы были высоко убраны и переплетены драгоценностями. Губы принцессы были изогнуты в улыбке, столь очаровательно привычной, что когда-то он принимал ее за искренность. Она ловила взгляды, принимала поклоны, позволяла восхищению течь к себе, как реке, не замечая, что река та давно уже подмывала берега, лишая ее опоры и только подбрасывая выше и выше, никак не столкнув ее вниз… Все же, когда Рейнира Таргариен на миг повернула голову, оторвавшись от беседы с какой-то дряхлой леди, и их с Кристоном взгляды пересеклись, в нем не дрогнуло ничего. Сегодня точно нет, как уже давно нет, и он был прав, прав. Коль опустил шлем. Что с забралом, что без — перед собой он видел не Отраду Королевства и не девочку из его смазанных воспоминаний. Той больше не было, и глаза его не должны были искать ее даже по привычке.       Надо же, а ведь король Визерис действительно считал, что Коль страдал от потери расположения принцессы, не понимая, что страдал тот по большей части от горького осознания того, сколько времени он потратил на позолоченную и отравленную медь, не замечая истинного самородного золота, стоявшего по правую руку от лорда Семи Королевств.       Уже давно Кристона пронзило осознание, не дававшее спать: он служил не той женщине. Все эти годы он хранил верность девчонке, в то время как истинная королева, не превращавшая обеты в мокрый прах, та, чье благочестие было единственным якорем для редких в этом городе-гадюшнике, в море распутства, честных людей, — оставалась в тени его собственного зрения. Сокровище. Набожность, благодетель смирения, так живо иногда перебивавшаяся в королеве настоящей хулой, иногда слетавшей с языка, непоколебимая верность долгу и острый ум, часто перекрывавший многие с трудом выжатые умозаключения короля, делали Алисенту из дома Хайтауэр воплощением королевы, которой Кристон всегда мечтал служить. Он наблюдал за ней в септе, карауля, когда она часами молилась за здоровье короля и благополучие государства, видел, с каким терпением она сносила пренебрежение мужа и растущую наглость принцессы по отношению к ней и ее детям… Образ ее воссиял для него с новой, непреодолимой силой.       Сегодня королева сидела по правую руку от мужа, где ей было положено сидеть на каждом публичном приеме или празднестве. Зеленое платье, недвусмысленно на всяком турнире выделявшее ее от сторонников партии принцессы, облегало ее стан с той строгой грацией, которой Рейнире никогда не суждено было постичь. Она не смеялась и не вступала в придворную болтовню, оставив своих фрейлин скучать и не развлекая короля, окруженного свитой. Семилетний Эйгон, скучая, как и мать оторванный от общего веселья, болтал ногами, то и дело пытаясь извернуться в кресле, чтобы положить серебряную голову ей на колени, и она изредка на слепую гладила его, точно котенка, а не клацавшего зубами дракона — довольно взрослого уже для материных нежностей парня. Алисента была недовольна происходящим, если не зла — сир Кристон уже кое-что научился читать с ее лица.       Она была похожа на тонкую зеленую свечу, горящую в святой сени септы… а окружал ее смрад и грязь двора, где ей до сих пор не все были рады.       Коль поймал ее взгляд, и тут же отвел глаза, царапнув шлемом по латному вороту, будто сделал что-то непристойное. На деле же лишь уверился в затеянном. Старые отговорки не работали, и лорду-командующему опостылела собственная кислая рожа, уже не одну луну отговаривавшая его от того, чтобы сделать то, к чему уже так долго тянулось сердце.       «Глупости! Во имя Семерых богов, глупости и только, — думал когда-то Кристон. — Я служу королю», — сейчас он сказал себе это привычно, как молитву, напомнил так же, как напоминал всякий раз, когда личная гордость или страсти, разрывавшие душу, не умещались в белом финифтевом панцире. Не сработало. Коль был честен, был и благочестив, когда того желал, и обыкновенно желал остаться непогрешимым он куда сильнее желания совершить грех: «Служу королю, — повторял он в миг сомнений. — Служу Семи Королевствам Вестероса, Железному трону Визериса из дома Таргариен, его короне». Клятвам, принесенным перед теми же Семерыми богами… однако, как выходило по их же шутке, клятвы, данные королевскому дому целиком, тоже могли заставить человека выбирать сторону. Он выбрал.       Многие, верно, ожидали, что он все же склонится перед Рейнирой — из упрямства, из злобы, из желания напомнить ей, что он все еще был здесь, но Кристон Коль никогда не был человеком мелкой мести — не сделал он этого раньше и не собирался теперь, будучи человеком крайностей.       Кристон пришпорил коня, игнорируя принцессу Рейниру, он проехал мимо нее и остановился прямо перед королевой Алисентой, склонив голову в глубоком, почтительном поклоне, какого он давно никому не отвешивал. Гул голосов затих. Слова просьбы, отчаянного, публичного отречения, дались ему неожиданно легко:       — Ваше величество, — усиленный забралом голос прозвучал глухо, но Кристон привык кричать. — Прошу вашей благосклонности. Позвольте мне сражаться под вашими цветами… Во славу истинной добродетели и красоты, — громко добавил он.       По толпе пробежал изумленный шепоток, ибо все — и лорды, и привыкшая к воинским состязаниям в столице чернь — замечательно помнили, чьим чемпионом он был прежде. Сама Алисента вздрогнула, ее глаза расширились от удивления — к подолу ее платья нервно прижималась маленькая Хелейна, пряча лицо в юбках, и королева отрешенно и задумчиво опустила ладонь вниз, как-то рассеянно погладив дочь по волосам. Она перевела взгляд с Кристона на своего мужа, короля, который лишь легко кивнул, не замечая назревавшей бури.       С кривоватой улыбкой она выдернула из складки зеленого-зеленого платья серую шелковую ленту с золотой каймой и маленькой печатью маяка Хайтауэров.       — Пусть Матерь хранит вас, а Воин дарует вам силу. Сражайтесь с честью, сир Кристон, — тихо произнесла она, и он готов был убить за один этот шепот, даром, что с балкона к нему полетела блестящая серая лента.       Он уже выигрывал турниры, и много — даже скучно для того, чтобы радоваться самой победе, но выигрывал их он для девочки с серебряными волосами, для ее капризной улыбки и того, чтобы она, хлопая в ладоши и целуя своего победителя в щеку, подпрыгивая на носках, могла чувствовать себя центром мира. Тогда это было его честью, ныне, с высоты прожитого — ошибками, вольностями, которых он не должен был ей давать. Новый турнир под новым знаменем обещал изменить его жизнь, вернуть утерянное.       Под осенним солнцем, среди развевающихся знамен и рева толпы, Кристон Коль с холодным презрением взирал на королевскую ложу трибун — великолепное сооружение над ареной, превращенное в золоченый вертеп, где Рейнира Таргариен публично унижала новоиспеченного мужа и саму святость заключенного не далее, как вчера, союза, вручая свою ленту золотому плащу Харвину Стронгу, чьи жадные взгляды на принцессу давно уже стали предметом пересудов во всех тавернах столицы, в то время как сам Лейнор Веларион со смешком, который можно было счесть кокетливым, жаловал свой знак Джоффри Лонмауту, малохольному рыцарю, которого открыто называли любовником наследника Дрифтмарка. Сир Кристон плюнул себе под ноги, вдевая локоть в крепкую перевязь щита. Рыцарский турнир, турнир в честь свадьбы, прибери боги остатки их добродетели, — вызывающая демонстрация общих пороков новобрачных под ослепшим взглядом смеявшегося короля.       Громкий и блестящий турнир, который должен был стать праздником, после трех кругов рыцарских съездов, превратился в бойню, жадно ожидаемую простолюдинами. Общая схватка на свадебных торжествах — дурная примета, как шептались старики и пожилые суеверные леди. Похоже на то.       С серой лентой королевы Алисенты, развевавшейся на мощной рукояти его шипастой булавы, крепко завязанной там узлом, сир Кристон Коль со зловещим упорством свалил тридцать достойных и не слишком рыцарей, прекрасно, впрочем, справлявшихся с тем, чтобы покалечить друг друга и без его подмоги, — звон стали и крики раненых наполняли воздух.       Пробившись сквозь ряды других бойцов с неумолимостью шторма, сир Кристон настиг сира Джоффри, и его изящное, смешное в стонавшем и звеневшем людском месиве фехтование оказалось бессильным против одержимой ярости белого рыцаря. Под открытым забралом Лонмаута еще играла улыбка, прежде чем первый удар булавой оглушил его, а второй — раздробил шлем, словно скорлупу гнилого яйца, заставив зрителей содрогнуться от ужасающего хруста расколотой стали и кости… Сир Джоффри не успел сказать ничего. Коль бы и не услышал. Третий удар был лишним, превратив улыбку в кровавую маску, и зубы его разлетелись снежинками. Защитник сира Лейнора рухнул в грязный песок ристалища, и пока кровь брызгала на вытоптанную землю, Кристон, выслеживая следующего соперника в носившейся по площадке толпе, уже догадывался, что его враг был мертв, хотя изувеченное тело еще продолжало содрогаться в агонии.       После того, как тело Лонмаута осталось остывать, все еще зачем-то упрямо стеная, Кристон не замедлил бега, и булава, давно ставшая продолжением его воли, выбивала зудящие при попадании на открытые участки лица под прорезью шлема искры из доспехов каждого, кто возникал на его пути с занесенным клинком.       Двое рыцарей с лазурными гербами Арренов на груди, временные, видимо, союзники, попытались преградить ему путь, надеясь на славу, но Коль прошел сквозь них, как раскаленный нож сквозь масло: одного он сшиб с ног щитом, второго обезоружил коротким ударом в кисть и отшвырнул прочь, даже не удостоив взглядом. Общая схватка — тридцать два человека безуспешно пытавшиеся устоять перед натиском тридцать третьего, ронявшего неуместно сердечные взгляды на красивую ленту своей королевы, зазря заляпанную кровью. Он уклонился от удара слева и тут же, отвесив наглецу пинка, свалил того с ног, тяжело припечатав каймой щита по хребту.       Наконец, пространство вокруг него расчистилось. Последний из претендентов на титул победителя, отменно, точно наемник, бранившийся молодой южанин, огненно-рыжий — счастливчик, как их звали на родных Колю Марках, — поспешно ретировался, припрыгивая на одной ноге и зажимая колотую рану на боку, и на залитом кровью песке остались лишь двое.       Харвин Стронг тяжело дышал, и его массивная фигура заслоняла и так укрытое пасмурными облаками солнце, бросая длинную тень на Кристона. Золотой плащ, белый плащ — оба уже были черными до колен от грязи. Защитник принцессы медленно перехватил свой тяжелый двуручный меч, вокруг эфеса которого трепалась красноречивая черная подвязка, и в его карих глазах вместо прежней добродушной веселости, уже горела злоба зверя. Сдаваться тот не собирался, доставив Колю отдельную радость. Победа не была бы победой: пасть обязан был каждый.       Самоуверенная ухмылка сира Харвина явилась на широком лице и вмиг исчезла, едва он столкнулся с ледяной яростью белого рыцаря. В этом поединке не было ничего личного, не должно было быть… и все же в каждом движении Коля сквозило возмездие: он обрушил на противника град диких ударов, уклоняясь от наносимых ему. Стронг не зря носил свое прозвище: его выпады были подобны ударам тарана, и Кристону пришлось задействовать всю свою ловкость, чтобы щит не разлетелся в щепки. Сражался тот яростно и умело, тесня его к краю площадки, заставляя споткнуться о хрипевшие и молившиеся тела павших…       Однако, меч засвистел в воздухе — слишком высоко, и секунды было достаточно. Коль нырнул под руку сира Харвина, и обрушил град диких, молниеносных ударов, от которых того не спасали ни внушительные габариты, ни кольчуга поверх вареной кожи, прямо под локоть, затем выше — в плечо, коротко и быстро, сразу же отскочив. Стронг взревел, пытаясь перехватить инициативу, и даже успел нанести ответный удар, помявший Кристону наплечник и наверняка оставивший поцелуй синяка по всему телу, но ярость его уже была неумолима. Он снова замахнулся и всадил булаву в левое плечо Стронга. Еще раз, наслаждаясь славными звуками вопля достойного соперника. Еще раз, и еще, вкладывая в удар весь вес, стараясь отпрыгнуть от разъяренно махавших лап. Пошатнувшись, тот все еще пытался удержать меч здоровой правой рукой, которую белый рыцарь жалел, демонстрируя поразительную стойкость, но следующий выпад Коля поставил точку: локоть Стронга все-таки поддался с мерзким влажным звуком.       Ту самую руку, которой сир Харвин смел касаться принцессы, Кристон превращал в бесполезную тряпицу, добивая могучего воина рукоятью булавы и тяжелыми пинками, пока тот не рухнул в пыль, подобно сломанной кукле. Оставив Костолома корчиться в грязи, Кристон иронично подтвердил его прозвище собственными кровавыми методами.       Ему ничего не стоил этот бой — доверие королевы и молитвы, что та должна была ронять, перебирая в складках платья четки, вели его руку.

***

      — Сдаюсь, чемпион! Сдаюсь! — крикнул поваленный на землю мужчина, пародируя тон, какой мог бы принадлежать проигравшему.       Искреннего чувства поражения Костолом, похоже, не испытывал, хотя от боли стенал оглушающе, бранясь и рыча.       Пыль осела, и последний противник был повержен — ныне Харвин Стронг плевался кровью и мотылял переломанным плечом под золотой тканью плаща, точно мокрой тряпкой, — сир Кристон, единственный оставшийся на ногах, победитель кровавого турнира, какой неприлично было устраивать в честь свадебных торжеств, тяжело дыша, направился к королевской трибуне. Тишина повисла над ристалищем, упрямо все же нарушаемая стонами раненых и возней мейстеров и оруженосцев, понесшихся сквозь клубы взметенного песка, перепрыгивая лужи багрянца. Все взгляды были прикованы к белому рыцарю короля Визериса: плащ и доспехи у него были запятнаны грязью и чужой кровью, а на рукояти булавы все так же гордо развевалась серая лента королевы Алисенты, и толпа взорвалась — кто-то одобрением, кто-то удивлением и недовольством, но Кристон не слышал тех, кто хаял его: не счел достойным своей победы тявканье шавок принцессы Рейниры.       Под доспехом к телу липла пропотевшая поддевка, костяшки пальцев саднило, но внутри у него разливалось ледяное спокойствие — ясность прозревшего, что сжег за собой все мосты и грелся у пожара. Остановившись, все еще тяжело дыша и широко улыбаясь под опущенным забралом, Кристон вскинул руку в окровавленной белой перчатке к трибунам, голос его, сорванный и хриплый, разнесся над ареной, подобно удару колокола, когда рыцарь склонил голову в вызывающем поклоне:       — Спасибо, Ваше величество, моя победа ваша, и только ваша! — оглушительно крикнул он, салютуя булавой, перемазанной алым по шипам. Громче было некуда, но он постарался быть громче: — Моя королева любви и красоты!       Политическая декларация, на какую был способен человек молодой, горячий, не слишком глубоко еще погруженный в дворцовые интриги. Публичное отречение от наследницы и невысказанная присяга на верность ее мачехе. Открытый вызов, брошенный всему двору — развернутое знамя. Медленно, с торжественной грацией, он упал на колено прежде, чем королевская ложа ожила, и румянец вернулся к их бледным благородным лицам: выражения на которых сменялись не хуже, чем у пажей и чашников, перепуганно носившихся за спинками высоких кресел, не зная куда себя деть. Алисента Хайтауэр была единственной, чьего яростного шепота или напуганного визга, Кристон не слышал — а ее голос он легко мог бы различить и среди тысячи голосов. Он не поднимал головы, вперив взгляд в истоптанный, пропитанный кровью песок у своих колен.       — Коль! — рявкнул ошарашенный и первым пришедший в себя сир Лейнор, подскакивая с места, точно королевой турнира объявили его в надежде оскорбить. — Низкий и подлый ублюдок! Мясник, палач!.. — восклицал он с ужасом. — Ложный рыцарь… плюющий на богов, на честь в поединке!..       Бросив новоиспеченную супругу и рванув с трибун, Веларион в обществе пары отцовских гвардейцев ретировался на поиски того, что осталось от его дружка-мужеложца, одарив так и стоявшего на колене Кристона убийственным иссиня-фиолетовым взглядом, проносясь мимо, но толкнуть его не решился. Коль закусил щеки, глядя за тем, как вслед ему, с лицом, искаженным смесью ненависти и унижения, к лестнице с высокой ложи устремилась и Рейнира: еще одного драконьего взора он не удостоился, и даже в спину ей, побежавшей причитать над своей сломанной игрушкой Стронгом, не обернулся. Он наконец поднял голову, чтобы через щель забрала тут же встретиться с двумя новыми сиявшими под короной Миротворца глазами-аметистами: король Визерис был бледен от гнева, его губы тряслись в негодовании, и даже роскошные усы не скрывали искривления его рта.       — Сир Лейнор полагает вы прикончили Лонмаута, лорд-командующий, — произнес он, и голос затерялся среди общего гомона. Толпа ревела: кто-то кричал здравницы победителю, кто-то молился.       — Не смею надеяться, Ваше величество, — сдерзил Коль, вызвав у того приступ кашля. — Уверен, мейстеры подлатают его.       — Вы превратили свадебный пир в мясницкую бойню без всякой в том нужды. Искалечили наследника Харренхолла и… и едва не… — Лицо короля приобрело землистый оттенок. — Не убили, если не убили несчастного сира Джоффри.       — На ристалище каждый сам вверяет свою жизнь Семерым, — смело ответил Кристон. Язык его, развязавшийся победой, несся вперед головы: — Если Лонмаут оказался слишком хрупок для настоящего боя, — каркнув, он прокашлялся, — возможно, ему стоило остаться в ложе с юнцами и дамами, а не выходить в общую схватку.       По трибунам пронесся новый ропот. Десница короля, Лионель Стронг, чей сын только что был позорно повержен, поднялся, расправив столь же широченные, что у сына плечи, и его лицо было багровым от не шибко старательно сдерживаемой ярости, однако, прежде чем он успел вставить слово…       — Довольно! Встаньте же…       Рейнира… Кто бы стал защищать непутевого убийцу, величайшего из рыцарей при королевском дворе? Нет, не Рейниру, уже покинувшую помост, он искал взглядом, не ее голос хотел сейчас услышать, сняв шлем полностью. Шорох тяжелого шелка и звон стали в женском голосе возвестил о том, что королева Алисента, как и все, потрясенная поступком, который на свадебном турнире ее падчерицы выглядел почти объявлением войны, поднялась со своего места тихо, но с несомненной силой в жесткой осанке, и, задрав голову, Кристон видел лишь край ее платья пронзительно-зеленого цвета и то, что пальцы ее крепко впились в только выструганные желтоватые перила.       — …встаньте, сир Кристон, — Алисента звучала на удивление чисто и твердо, разрезая гул. Кивнула она с царственным достоинством. — Благодарю вас. Ваша доблесть сегодня, — она даже не поморщилась, когда муж-король вцепился в ее ладонь, — была неоспорима. Сир Кристон, — произнесла она отчетливо, обернувшись на соседей, — победил в честном поединке. Лорд-командующий… — Она на мгновение запнулась, выделяя его преданность, — лишь показал, что щит королевы, — «Что, Ваше величество?..» — не знает жалости к тем, кто слаб духом.       Ее взгляд был прикован к Кристону, и, несмотря на кровь и грязь, на дикое выражение на его лице и на всеобщий возмущенный ропот, разбавленный криками павших в схватке, она улыбнулась, и выражение, украсившее ее острый лик, было выражением победителя, а не милой усмешкой королевы, одарившей простака-рыцаря внезапной и снисходительной милостью, а в глазах вспыхнул огонь торжества — безумный зеленый огонь Высокой Башни, что Старомест вновь зажег для одного только сира Кристона на дне глаз-озер королевы.       Она назвала его своим щитом. Он желал стать им так, как ничего еще не желал, и надежда спалила душу дотла за миг, заставив недоверчиво вытянуться, приподняв плечи, — он лишь вновь взглянул в лицо Алисенты, чтобы найти то, чего никогда не дала бы ему принцесса: признание. Возможности. Доверие… Кому-то хотелось, чтобы он был чудовищем: так проще, ведь чудовищ не нужно понимать, их достаточно было осудить… но королева только что сделала бытие чудовищем обещанием службы, а слепую и разъяренную жестокость Коля — доблестью… Может, не так и безнадежно было его существо, может, Семеро обернулись к рыцарю светом именно сегодня?..       Обсуждать слова королевы, после пламенного заявления сразу же прикрывшей веки и опустившейся в кресло с видом обыкновенной дворцовой скуки и своей обычной отстраненности, часто принимаемой другими за высокомерие, никто не стал. Глаза короля метали слабые молнии, и все же он не мог ударить по Кристону прямо сейчас, не ударив при этом по Алисенте. Король ненавидел открытые ссоры, особенно настолько публичные: у него начинала кружиться голова и шалить сердце. Свадьбы и турниры, улыбки и невесомые придворные разговорчики годами были для него лекарством от того, что он не решался назвать, чтобы не будить мирный муравейник, полный ядовитых термитов.       — Турнир окончен, — выдохнул Визерис, бессильно опускаясь в кресло и жестом отсылая гвардейцев. — Объявите… объявите, что празднование продолжится в замке. Если у кого-то еще остался аппетит.       Спину Кристона провожали глаза, сотни и тысячи пар жадных глаз, каждая со своим ядом: страх и расчет догоняли в брошенных искоса кратких взглядах зависть или восторг, совсем в некоторых. Краем зрения он снова уловил три пары детских глаз за спиной державшей за руки двоих младших королевы, в которых его жестокая победа уже начинала превращаться в легенду… но сама Алисента не оборачивалась, покидая помост с холодом и уводя за собой детей. Один лишь взгляд, — он жег затылок, как огонь, — лорд-командующий ощущал особенно, стараясь не усмехнуться. Рейнире Таргариен, ярившейся над переломанным золотым плащом, только что показали: и самые ручные псы, обиженные и брошенные, бывали бешеными и иногда смели выбирать другого хозяина.

***

      Несколько дней спустя, после того, как тело сира Джоффри Лонмаута было предано земле холма Висеньи, как бы ни убивался и ни настаивал на достойном погребении в Дрифтмарке сир Лейнор Веларион, напряжение в Красном замке стало невыносимым, достигнув своей точки кипения. Недовольны, казалось, были все.       Только в тот день, после скромных похорон, достойных неважного рыцаря, Кристона вызвали в покои королевы, и дух его на миг сперло: даже аудиенция с королем, требовавшим объяснений и жаловавшегося на пристававшего к нему с просьбами о возмездии Лионеля Стронга, прошедшая накануне не так взбудоражила его ум, как встреча наедине с той, кто вслух при всем дворе назвала его своим, чтобы то для нее ни значило, а прошедшие пять или шесть дней, даже не смотрела в его сторону, отворачиваясь от кивков, когда он нес стражу у королевских комнат. Он не знал, чего ждать: гнева за его дерзость на ристалище или холодного отчуждения и того, что Ее величество вознамерится забрать свои слова назад, осаженная недовольным супругом.       Он вошел в ее горницу, освещенный мягким утренним светом, который проникал сквозь узкие, витражные окна, наполовину скрытые за тяжелыми серыми портьерами с мелкой вышивкой. По одну сторону покои королевы тонули в полумраке, как в благовониях септы Семерых: свечи еще горели с ночи, плавясь крошечными липкими огарками, — а по другую било солнце, ломаясь алыми узорами стекла, вырезая из тени сидевшую за письменным столом Алисенту Хайтауэр. По ее спине вились тяжелые темные локоны, наспех собранные сеткой с жемчугом.       Не зная, как заявить о себе достойно, Коль снял шлем, зажав под локтем, и достаточно громко прошагал к ней ближе, остановившись в нескольких шагах, как того требовал этикет, опустился на колено, и металл поножей негромко звякнул, отзываясь в камне, как нарочно не укрытом ковром или тростником именно под его ногой. Королева обернулась на звук, словно намеренно поджидая, когда он очутился бы на достаточном расстоянии. Ее лицо было бледным, но расслабленным, даже не злым, как Кристон успел вообразить.       — Вы хотели меня, Ваша милость, — бесцветно произнес он. Спохватился: боги, очередной раз низкородный выскочка доказал, что не умел разговаривать!.. — Хотели меня видеть, — исправился он невозмутимо.       Было похоже, что королеву его оговорка позабавила: по ее строгому точеному лицу пробежала краткая тень веселья, почти девичьего, — впрочем, она смялась в уголках приподнятых губ и быстро было погашена льдом в глазах, которым Ее величество не постеснялась осыпать рыцаря, возвращая себе приказной голос:       — Хотела, сир, — отозвалась она твердо без тени задумчивости, хотя и негромко.       Колю дорогого стоило не поежиться под ее взглядом и не услышать в словах того, чего слышать не хотелось даже в шутку. Его беда, что присутствие королевы связывало его ловкий обыкновенно язык тугим узлом, а мозги заставляло вытечь вниз жидкой смущенной кашей, марая белый латный ворот и белую же шерсть плаща на плечах.       Поднявшись с колена, рыцарь короны стоял истуканом, сжимая в руке шлем. Белый плащ, как клинок на поясе и громко лязгавшие шпоры, отчего-то казался ему невыносимо неуместным в женском пространстве. Тяжесть доспехов — необходимая броня против всего мира, и последняя — против женщины, чье внимание он теперь целиком занял.       — Простите, моя королева.       — Ничего-ничего. Верно, вы плохо спали несколько крайних ночей, — произнесла Алисента, очевидно намекая на грех убийства, что не давал бы спокойно спать приличному человеку. — Присаживайтесь, — указала она в сторону невысокого дамского диванчика, обитого кровавым бархатом. — Ну же, сир. Поживее, будьте добры, — поторопила она, видя, что Коль замешкался.       Мысли заметались. Сын стюарда, хоть и распустившийся при королевском дворе, все же не был приучен сидеть в присутствии королевской семьи, особенно в такой интимной обстановке, какой являлась личная горница королевы, но все же он повиновался — нотка легкого, но властного нетерпения толкнула вперед. Медленно, с осторожностью, словно голым садился на битое стекло, он опустился на край бархатной софы.       Взгляд Алисенты был прикован к нему, и в нем не было видно гнева, и лучилась на дне ее глаз лишь проницательная, изучающая задумчивость, которую он не так давно стал в ней ценить. Она понимала его неловкость, и за одно это Алисенте можно было быть благодарным. Кристон отвел глаза вниз. Голос ее звучал спокойным, не дрогнувшим от недавних событий, в отличие от голоса несчастного сира Лейнора, оравшего на него почем зря и едва не рыдавшего в голос, или угрюмой злости Визериса:       — Король не спит ночами, мучимый головными болями и вашим подвигом в день свадьбы его драгоценной дочери. — Несколько мгновений Алисента молчала, словно взвешивая слова. Затем, не повышая голоса, но вкладывая в каждое слово холодную ясность, произнесла: — Весь двор только и говорит о вас с тех пор, как вы продемонстрировали… свою доблесть, вы счастливы? — Кристон помотал головой. — Даже мои девицы трещат о вашей жестокости, хотя раньше они не затыкались о вашей улыбке. Куда она подевалась?       Улыбки его кончились ночью в башне Белый Меч: последние пару лет после душевного сотрясения лорд-командующий ходил, как в воду опущенный, привыкнув к упрекам во мрачности от тех, кто раньше любил его за любезность и острый, хорошо подвешенный язык.       Он напрягся, но глаза по-прежнему держал опущенными: взгляд мог выдать больше, чем он позволял себе сказать, и он даже не был уверен, что королева, теперь сидевшая, положив подбородок на изголовье стула, хотела бы услышать его пламенную тираду, вертевшуюся на языке уже давно.       — Я сражался за честь турнира и честь моего короля, исполняя свой долг на ристалище, — ответил он. Наверное, королева молчала, потому что хотела услышать иного объяснения?.. Тогда Кристон храбро добавил: — И по воле той дамы, что даровала мне знак отличия.       — Так, так. Бесспорно, — тихо проговорила Алисента, согласившись. — Однако же раньше вы так же яростно сражались по воле другой дамы, хотя король, как мне помнится, с той поры смениться не успел. Не так, добрый сир?       — Не пойму, о чем вы, Ваша милость.       Алисента медленно поднялась, грациозно вывернувшись на стуле, и подошла ближе, так, что между ними осталось лишь несколько шагов — расстояние, опасное своей близостью, потому что давало сиру Кристону чуять запах ее духов — тяжелый и внезапно слишком страстно-цитрусовый для той, кто и платьев с открытыми плечами в жизни не позволяла себе надеть, кутаясь в благочестие.       — По-моему, вы все прекрасно понимаете, — сказала она. — Разве лордом-командующим Королевской гвардии назначили бы дурака?       — Вероятно, что нет, Ваша милость.       — Для чего же иначе вам выставлять себя таковым? — вздохнула Алисента. — Моя падчерица… никогда не была скупа на благосклонность. Скажите мне, почему человек, который был ее неизменным спутником и чемпионом, спустя… годы, обращает такую ярость на ее приближенных? Многие при дворе, — решила все же объяснить она, — удивлены столь резкой смене вашей привязанности: они помнят вас как неизменную тень принцессы Рейниры… И я тоже, — добавила она. — Я хочу знать… — голос стал шепотом: — Вы больше не любите ее? — слова ударили сильнее любой булавы.       От лица отошла кровь, а затем Коль словно вспыхнул изнутри. Он ждал этого вопроса, но все равно почувствовал укол. Ему нужно было быть совершенно твердым — несгибаемым, ведь сгибать его было не из-за чего. Глаза взлетели, и лицо королевы оказалось уж очень близко, нависая прямо над ним луной и солнцем.       — Я рыцарь Королевской гвардии, — напомнил он. — Вся моя любовь принадлежит Железному трону и тем, кто восседает на нем по праву. — Он выпрямился, несмотря на неудобство маленького дивана.       Посмотрел на нее, не отводя глаз, и во взгляде должна была видеться такая непоколебимая искренность, что даже самая скептически настроенная душа не могла бы в ней усомниться. Алисента Хайтауэр усомнилась, сверкнув глазами в точности, как ее отец. Она наклонилась еще чуть вперед. В тоне прозвучало то, что было похоже на глубокое, личное любопытство, и Кристон внезапно понял, что этот разговор — не допрос… скорее, попытка отыскать точку соприкосновения, проверить его на прочность. Что же, прочен он был, как чугун.       — Мне доносят разное, сир Кристон. В том числе, о рыцарях Королевской гвардии, о вас. По замку Его величества и раньше летало немало птичек, но теперь они шепчут особенно громко, — легко сказала Алисента. — Придворный дурак, Грибок… — задумчиво выговорила она, — тоже болтает. О вашем… рвении на турнире, когда вы сокрушили тех, кто был близок к принцессе и ее новому супругу. Знаете, когда-то он болтал еще и о близости, о тайных, простите мне вольность, ночах. Часто ли принцесса искала вашего общества?..       «Чаще, чем того хотелось бы…». — Коль молчал, не смея перебить королеву: он смотрел прямо перед собой, опасаясь встретиться с ней лишим, слишком откровенным взглядом и только неопределенно пожал плечами. Он не мог сказать ей правду о той ночи — о наготе Рейниры и ее бесстыдном предложении, о том, с каким драконьим хамством она пыталась растоптать все, что было ему дорого, и это стало бы признанием его позора и бесчестия, даже если он тогда посмел отказать ей… В глазах Алисенты, безгрешной и верной каждой клятве, воплощения порядка и чистоты, которые он клялся защищать, непременно стало бы. Она была женщиной, знавшей цену долга, потому как сама несла его бремя каждый день, проведенный рядом с их королем.       — …одни говорят, что она была влюблена в вас. Другие — что вы влюблены в нее и ныне, сир… Что она дала вам надежду, а затем отвергла вас, — продолжала королева. — Или, что куда более скандально и, по общему мнению, правдоподобно, что она предложила вам себя, и вы, будучи истинным рыцарем, отказались от ее… щедрости. Не могли бы вы… прояснить для своей королевы эти шепотки? — пилила допросом не хуже Королевского Правосудия, — что же заставило рыцаря обернуться против своей принцессы? Почему теперь? Кому же верить, слову короля, слову наших септонов, слову моих дам?.. Которые, не к их чести сказать, никогда не бывают правдивы… В отличие от шута принцессы, уже два года настаивающего на том, что вы бежали из ее комнат в слезах и в развязанных штанах…       Подумать только! Внутри него вспыхнул огонь оскорбленной чести и ярости — не только драконам в этом замке было дозволено отстаивать свою честь дымом и пламенем, подобным правом обладал каждый мужчина, даже приносивший обеты Королевской гвардии. Королева посмела открыто поговорить с ним о том, о чем даже король когда-то умалчивал, предпочитая не поднимать старых ссор на поверхность и жить в тишине.       — Моя королева!.. — вспыхнул Кристон тут же. Гнев на поганого паршивца Гриба, и так доставившего ему хлопот вместе с остальными любителями распустить сплетни, прорвался выкриком.       — Да, милорд-командующий? — Она не стушевалась. — Скажите мне сейчас, глядя в глаза… — В ее глаза Коль уже не глядел, а проваливался. — Осквернили ли вы свои обеты с Ее высочеством?       Тряхнув волосами, он неудобно выпрямился, шаркнув полой плаща по сапогам, и хоть его голос зазвучал уверенно и непоколебимо, если не жестко, слова для разговора с королевой он выбирал с несвойственной ему в спорах осторожностью, что была сродни фехтованию. Королевскому гвардейцу, послушной вещи и безмолвной тени, не пристало фамильярничать с законной супругой короля, как бы зол на ее подозрения и уколы он теперь ни был. Слова шли чеканкой, твердыми ударами:       — Никогда. Ложь, все ложь. Я клянусь своей честью, ни единой ночи. Я служил ей с преданностью, охранял ее. Я стоял за ее спиной годы, но я не переступал своих клятв ради паскудных желаний распутницы, которой она обратилась!.. голос его дрогнул, впервые за весь разговор. — Я принес обеты служения и целомудрия. И я никогда их не нарушал.       В одно мгновение вся сдерживаемая годами буря прорвалась наружу. Он все же подскочил с места, ринувшись было мерять горницу шагами. Алисента молчала, внимательно изучая его. Под ее взглядом, чуть ли не смешливым, что почудилось совершенно неожиданно, Кристон почувствовал странное тепло, похожее на доверие, но кулаки его все еще были сжаты.       — Неужели? — вежливо поинтересовалась она. — Сотни придворных болтунов считают иначе.       Руки она сложила на коленях, снова сев на стул, легко развернувшийся под ее рукой, и откинувшись на спинку. Ей было интереснее послушать оправдания и вполне чистую желчь, что уже лились из Коля, как из прорвавшей плотины, потому она не спешила выражать собственного мнения, вряд ли приятного, и позволила рыцарю болтать:       — Слухи — это болезнь, Ваша милость, — «Хуже иной шлюхиной заразы», — и двор кишит ими. Я могу заверить вас своей рыцарской честью, — «Ее остатками перед тем, как на хранителя той чести ныне глядит жена его короля», — и своими клятвами, что я никогда не нарушал своих обетов ни с Ее высочеством, ни с какой-либо другой женщиной, — проговорил он твердо. Подбородок все равно взлетел, как бы он ни силился удержать лицо спокойным. — Кабы не так, я бы сам сложил свой меч у ног короля, потому что тогда я был бы недостоин носить белый плащ. — Коль выдохнул, наконец собравшись взглянуть королеве в глаза. — Нет, Ваша милость, — повторил он. — Нет, я не спал с принцессой Рейнирой.       — Тогда почему вы?.. — Она не договорила.       Кто бы смел перебить королеву? Лорд-командующий посмел, и Алисента затаила дыхание, огорошенная, а во взгляде ее что-то дрогнуло.       — Я сохранил свои обеты ради той минуты, — яростно признался Кристон, заглушая ее вопрос и отвечая сам, — когда смогу отдать свою жизнь той, кто действительно ее достоин. Я устал видеть, как честь становится игрушкой, а клятвы ничего не значат для тех, кто смеется над ними… Не могу я служить тем, для кого!..       — Нет, Коль. Умолкните. Почему вы, — повторила она тверже, — назвали меня своей королевой любви и красоты? Почему убивали моим именем?       — Вы прекрасны, моя королева… — сорвалось у него очевидное объяснение. Почему же иначе рыцари выбирали дам сердца?..       — Нет уж, сир! — Алисента растерянно и коротко хохотнула. — Оставьте свои льстивые замашки, оставьте! Я слушаю, — вернула она себе холод, — почему?       Его жизнь, его служение решалось этими словами, и Коль не трудился их подбирать, говоря от чистого сердца:       — Потому что вы единственная в этом проклятом замке, кто знает цену долга, — голос его, поначалу хриплый, окреп и зазвучал с пугающей страстью: — Вы королева, вы мать законного наследника Железного трона… Вы не выбирали свою долю, знаю, но вы приняли ее с достоинством! — Он рванул ворот своего белоснежного плаща: тот душил его. — Я назвал вас, просил вас, потому что только вам я готов отдать то, что Рейнира хотела украсть. Мою верность. Мою жизнь!..       Королева Алисента внимательно слушала. Когда он закончил, она не сразу ответила, а просто смотрела на него, и ее долгая, безмолвная оценка была для него тяжелее, чем бой с сотней рыцарей. Затем, медленно, на ее губах появилась тонкая улыбка.       — Сядьте же. Я верю вам, сир Кристон, — сказала она просто. Беззлобно, как будто и не пряча в словах никакого подвоха.       — Верите? — переспросил Коль.       Плечи у него вздымались, уместиться обратно на крошечный диванчик было бы непросто, и он не желал снова втискивать тяжелую броню между бархатных подлокотников, царапая обивку.        — Ве-рю, — словно дураку, мягко повторила королева. Улыбка коснулась ее высоких скул. — Садитесь! — приказала она, и Коль все же сел. — Спасибо. Да, я верю вашей чести, как и вашей добродетели. Это то, что я ценю. Я понимаю ваш гнев, и я понимаю вашу боль… Ваша честность греет меня, а ваш поступок на турнире был смелым, очень смелым. И очень… необходимым, как бы мне ни претило принять это.       Она встала и подошла к нему, обходя стол, чтобы остановиться прямо перед ним, и ее платье шелестело, открывая красивые замшевые туфли. Когда она встала с места, Коль было подскочил, но она помотала пальцем, хмурясь, и он остался прибит к самому неудобному седалищу в жизни. Она протянула руку, словно хотела коснуться его наплечника, но остановилась в дюйме от холодного металла. У него перехватило дыхание.       — Вы правда сделали свой выбор, сир Кристон? — спросила она тихо. — Выбрали меня, так?       Сердце забилось в сильном, неожиданном ритме. Всего миг он смотрел в ее глаза, ничем не похожие на глаза молодой, жаждущей власти принцессы. Она нуждалась в нем. Сама! Боги, она хотела, чтобы он, поруганный половиной злых языков этого замка рыцарь, выбрал ее, супругу короля! В том, чтобы выбрать ее, теперь нуждалась его гордость.       — Выбрал! — горячо ответил он. — Выбрал вас!       — Вы только что поставили на кон свою голову.       — Она уже давно не принадлежит мне, — с жаром ответил Кристон. Голова его — последнее, о чем стоило беспокоиться Ее величеству.       — Тогда вы будете моим защитником, — без достаточной торжественности произнесла Алисента. — Добились своего. Вы покорили королеву. — Вряд ли она понимала, как именно сама покорила его. — Я принимаю вашу клятву. Вы мне нужны, сир… Голова ваша теперь моя.       Скрывая за далеко не самой забавной шуткой какие-то одной ей ведомые намерения, она не знала и знать не могла, что в этот момент Кристон видел в ней свое спасение от той бездны, в которую его едва не столкнула Рейнира. Путь оказался освещен, и первым шагом должен был обратиться тот, совершив который, он тут же встал бы на колени.       — Моя королева, — ответил он, впервые с искренним, очищенным чувством, и его голова склонилась в низком, глубоком поклоне, более преданным, чем любой, что он когда-либо дарил Рейнире. — Я стану вашим щитом, вашим мечом — кем пожелаете. Моя честь, если вы еще считаете, что она у меня осталась, ваша, — быстро говорил он. Сбивался. — Моя голова!.. — Ему стало смешно. — Распоряжайтесь мной, как того пожелаете. Хотите, велите мне уйти на Стену, хотите, велите умереть у ваших ног!.. С этого часа и до дня моей смерти, до последнего вздоха… я ваш.       — Так уж мой, сир? — вдруг улыбнулась королева, прослушав пылкие обещания.       Глаза ее — голубое-голубое безоблачное небо, освещенное летним солнцем море, глубокие и лучистые драгоценные камни… бледные цветки голубого льна или яркие и живые васильки, смеющиеся перед тем, как захлопнуть бутоны на ночь, — блеснули так, что Колю осталось только поразиться перемене в женщине, которую он долгое время считал льдом, не видя ничего иного в ее хмуром взгляде. Улыбка у королевы была благородной, красивой: конечно, он был знаком с ней, но никогда еще такая улыбка не была обращена к нему одному. Никогда еще голос королевы не был мягким с ним, и никогда Кристону не отпускали грех так же быстро, как в грехе том обвиняли.       — Ваш, — утвердил он, и голос отчего-то пропал: — Величайшая честь для меня, Ваша милость, — дыхания лишь на шепот и хватило. Кристон сглотнул неясно возникший ком в горле.       Он вновь опустился на колено, не взирая на слабое сопротивление Алисенты, принявшейся было вновь, протестуя, качать головой, взметнув бесконечные рукава в воздух, уподобившись паруснику. Руки рыцаря сами рванулись, и подол ее платья оказался сжат — пальцы огладили гладкий шелк, тяжело скользивший по ладони, благородный, холодный на ощупь, точно вода в мраморной чаше для причащения у септона Юстаса. Священное знамя его королевы — не зеленое, а тепло-серое, на котором так красиво мог смотреться зажженный алым маяк Высокой Башни ее дома.       Рука Алисенты, до этого замершая в воздухе, все же опустилась и на мгновение коснулась его головы, и почти невесомое прикосновение к его волосам для Коля стало благословением — королева приняла обет, первую, наверное, во всей жизни клятву, принесенную лишь ей одной, а не имени государства, дому ее короля-супруга или дому отца, изгнанного лорда-десницы Семи Королевств.       Спасен, подумал Кристон Коль со странным благоговением. Королева, которой он мечтал бы служить, служить которой ему было завещано обетами и богами, если Семеро вообще завещали людям что-то, кроме испытаний, — вот она. Одинокая, как редкая женщина в своем замке, у подножия трона своего мужа, многими облаянная и окруженная врагами и равнодушием, не настолько еще любимая при дворе, как того заслуживала, не настолько и принятая королевствами, слепо принимавшими Визериса Первого, но не его жену — не новую семью, что тот пытался выстроить на руинах былых заблуждений, в которых наследовать ему должна была избалованная девчонка, а первой супруге полагалось мучиться год за годом на родильном ложе. Кто-то должен был полюбить королеву Алисенту раньше — одинокий среди толпы белый рыцарь, ошибавшийся годы и пришедший в себя только тогда, когда его мир оказался растоптан капризом принцессы. Вот и он.       Она заслуживала большего, и Коль видел это теперь так ясно, что у него сводило челюсть от злости на самого себя. Почему он не замечал раньше?.. Он клялся и королеве, и ее детям, и был обязан… но взор его оказался занят чужим огнем — ослепляющим и опасным драконьим пламенем, а не светом маяка, что должен был наставить на верный путь. Принцесса Рейнира со страстью изображала из себя сердце мира так, будто мир был ей обязан, а королева Алисента же держала на хрупких плечах то, что мир никогда не ценил и не требовала платы сиюминутным восхищением. Королевская добродетель, не украшенная славой, была не в чести у толпы, и Кристон больше не желал допускать того, чтобы грязь змеиного королевского двора коснулась женщины с самым добрым именем в Красном замке.       Боль, даже ненависть — новое чувство, которое он носил к Рейнире, плюясь на собственные обожженные раскаленными камнями-ошибками пальцы, задержанная в ладонях до ожогов, мешавших даже держать меч, — начала остывать, теряя форму в прохладе шелка, все еще удерживаемого меж пальцев, превращаясь в то, чем должна была стать, — уроком для человека, способного уроки извлекать, не цепью преданного пса. Губы вновь и вновь прижимались к ткани, и всякий поцелуй должен был обратиться извинением для той, что дала ему шанс.       В клятве, что он приносил десять лет назад, едва-едва не мальчишкой, он божился защищать короля. Королевскую семью. Служить безупречно. Быть братом Белых Мечей, а не человеком с личными прихотями, ни одна рыцарская клятва не была столь торжественной… но как же легко оказалось потерять равновесие, когда в безлунную ночь перед ним возникла испорченная принцесса, которая смотрела не на белоснежный плащ, а под него, словно в шутку называя его «своим белым рыцарем» так, чтобы потом стыдиться и ненавидеть самого себя за несовершенное, но задуманное кем-то, выбиравшим за него. Меч мог бы начать гнуться, белый плащ устремился бы задушить… Теперь он был спасен: королева не требовала от него греха из тех, что он не хотел бы совершить сам, не просила еще ничего, не смеялась над его клятвами… Чувство долга, которое мир вокруг них считал пережитком прошлых славных времен, чувство личной гордости могло связать их с королевой так, как не связала бы его с королевским домом ни одна улыбка королевской дочери.       Саван — белый-белый-белый плащ, в который он собирался до конца дней своих завернуть свою опороченную честь, был возложен к ногам Алисенты Хайтауэр, этому не слишком и обрадованной, но отчего-то мешкавшей… и пальцы ее медленно и осторожно, словно горячие головешки, золу — то, что осталось от девяти угольков на багряном поле, — перебирали его волосы, точно принадлежали неопытному садовнику, впервые столкнувшемуся с жесткостью сорной травы. Отшатнулась королева так резво, словно проснулась от нехорошего сна.       — Встаньте же, сир! — воскликнула она в конце концов, слабо вырывая ткань из-под его пальцев, согнувшись так, как не подобало королеве.       В уголках ее губ снова мелькнула улыбка неуловимая и короткая, как искра, когда он поднял глаза, случайно оценив совсем уж смущенное выражение на лице той, кто, не слушая ни единой внимательно, принимала скучные и заученные присяги по несколько раз за луну, и тут же пожалев об этом.       Его королева… Всегда королева, и только, как сама Алисента стремилась доказать: неловкость ее не распускалась весенним цветком, а пряталось в дворцовой резкости, которой удобно было бы прикрывать лишнее тепло — он уже видел это в том, как Ее величество общалась с детьми, нежностей напоказ она не выносила, предпочитая ворковать над принцами и принцессой крови дракона за закрытыми дверьми. Позволит ли она когда-то ему увидеть в себе женщину, а не только увенчанную короной и далекую от мира статую?.. Кристон вдруг пожелал этого, как давно ничего не желал.       Теперь она, верно, ждала от него объяснений за невовремя проявленную сердечность. Рука, касавшаяся его волос мгновение назад, теперь уже держалась на приличной высоте, скрещенная со второй на груди — чем дальше от ее горе-рыцаря, тем лучше. Головой она мотнула, будто могла отогнать саму мысль о том, что только что произошло, жемчуг в слабо собранной прическе кратко блеснул.       — Простите, моя королева, — сказал Кристон ровно. — Я… увлекся. — С пола он вставать не собирался, вместо чего, осмелевший, как пьяный, лишний раз приложился губами к подолу.       — Опасное увлечение. — Алисента чуть приподняла брови, но вылепить из лица придворную маску королевы не выходило, и она только больше стала походить на смущенную молодую женщину… Коль не часто думал, что Ее величеству минуло всего двадцать шесть. — Постарайтесь направить свою страсть в более полезное русло… — Она сделала шаг назад, выдрав-таки подол, возвращая положенное расстояние. — И, сир, — добавила она уже с королевской сухостью, — если вам так хочется падать на колени, посетите септу. Готова спорить, — произнесла она с едким азартом, — вы так и не покаялись Семерым после убийства! Грешник, вы грешник, сир Кристон. Идите прочь!       Он ушел, а улыбка с его лица — нет. Грешник, по приказу королевы, всю ночь провел у изваяния Воина в небольшой септе Красного замка.       Белый рыцарь Отрады Королевства, спутник и верный, всегда улыбавшийся защитник умер в общей схватке на турнирном поле в честь дня ее свадьбы, а сир Кристон Коль стал щитом женщины, что была для него воплощением всего праведного… Да, если для того, чтобы защитить ее праведность, ему придется утопить королевство в крови, он сделает это с молитвой на устах… и какая муха, покусав его, заставила его думать, что девочка была достойна наследовать трон отца? У Алисенты было двое сыновей, и, по закону, каждый из них в очереди престолонаследия стоял выше Рейниры. Разумеется, они обсудят это. Не сегодня и не завтра, но обсудят: королева хотела бы слышать это от того, кто, ошарашенный светом, выронил перед ней сердце, пока преклонял колени.

***

126 г. от З.Э.

      За окнами, словно где-то совсем далеко, а не во внутреннем дворе, раскинувшемся за рвом крепости Мейгора, уже раздавались приглушенные звуки пробуждавшегося для праздника замка — голоса слуг, походившие на нервные вопли, скрип телег и бряцание доспехов, сопровождавшие перебранки оруженосцев, прибывавших с сильным опозданием гостей и стюардов Красного замка, предвещавшие скорое начало празднества: замок короля Визериса снова наполнялся шумом турнирных приготовлений, освещенным очередным торжеством, какими Его величество щедро баловал своих подданных…       — Вы с ума меня сведете, сир, — мурлыкнула королева, приподнимаясь на локте, чтобы взглянуть на своего рыцаря и вызвать ответный взгляд.       — Мой долг перед Вашим величеством, — неприлично хмыкнув, отозвался Кристон, повторив выученную за много лет полушутку.       Он все же обернулся, хотя уже летал по комнате, собирая с пола то, что меньше, чем через час, должно было вновь обратиться безупречной белой броней королевского гвардейца.       На широком, украшенном резьбой ложе, утопавшем в бархате и лебяжьем пуху, еще не остыло тепло двух тел, в безумном летнем зное сделавшееся жутко липким. Душная от благовоний тишина личных покоев Ее милости Алисенты была великолепна в развратных рассветах, которые им изредка было дозволено встречать вместе, когда солнце красило драпировки и гобелены со сценами из «Семиконечной Звезды» медово-золотым. Королева, чье прекрасное лицо теперь несло на себе отпечаток лет и бесчисленных переживаний, лежала, прислонившись к подушкам, стараясь отдышаться и расслабленно улыбаясь. Ее темные волосы, еще не засыпанные привычными тяжелыми шпильками и, главное, лишенные короны, разметались по белоснежной простыне так же красиво, как ложились они на белую шерсть его плаща, на его грудь, укрытую за белым поддоспешником — Алисенте, ее благородной бледности и ярким глазам, белое шло так, как не шло иным септам или иным королевским гвардейцам.       — Долг!.. — повторила она, хихикнув, как не стоило бы хихикать королеве в обществе гвардейца.       Кристон как раз тянулся к собственной рубашке из тонкого белого же льна, но на мгновение замер, прислушиваясь к ее тихому смеху, вновь очарованный и застывший совершенно голой статуей в королевских покоях, заимев дурную привычку влюбляться в эти звуки, ни капли не выжатые из приличия, заново всегда, когда мог те услышать, когда мог развеселить королеву, в чьем мире было не так уж и много поводов для радости. Нежную насмешку Алисенты извечно хотелось заморозить в ушах и протащить под шлемом, пряча, как святыню.       — …если бы несчастный септон Юстас знал, — продолжила она, позволяя одеялу соскользнуть чуть ниже, и ласково щурясь, — как именно мой верный рыцарь исполняет свои обеты!..       — Он бы расшиб лоб в молитвах, Ваше величество, — невинно для величайшего грешника в замке отбил Кристон.       Он натянул рубашку, но не спешил завязывать шнурки на вороте, передумав ради лишнего момента тишины подле нее. Ворс дорогого ковра мягко поглотил звук его босых ног, когда он сделал шаг к ее кровати, и коснулся губами кончика ее гордого носа, вызвав новый смешок. Поцелуй переместился выше, запечатлевшись на лбу, прямо там, где обычно покоился тяжелый золотой венец.       — Ваш дражайший Юстас, — скривился он, повысив тон голоса, — пусть молится Матери за спасение душ кухонных девиц. — Алисента поморщилась, и он прошептал он ей в самые губы, обдавая кожу теплым дыханием: — А я буду молиться о том, чтобы этот клятый день закончился так же, как начался.       «В тишине ваших комнат. С вами. Внутри вас».       Алисента поймала его ладонь, прижав ее к своей щеке, и ее пальцы обвели мозоли, следы многолетней службы мечу и личному баловству с булавой, на его руке, и этот миг застыл между ними, словно муха в густом и вязком янтаре.       — Снова будете сражаться сегодня, мой лорд-командующий? — голос Алисенты был слегка хрипловатым, сорванным от того, как хорошо она умела давить крики удовольствия.       По утрам, если подобные спокойные утра с ними приключались, что было непростительно редко для столь непростительно влюбленных людей, в ее голосе слышалась мягкость, которую она позволяла себе проявлять только с ним и только тогда, когда еще не успела натянуть благочестие королевы Семи Королевств.       Коль давно был пленен этим тоном, но на его лице сама собой появилась легкая, но совершенно дурная улыбка зеленого оруженосца, взглянувшего на прекраснейшую из женщин, растянувшая скулы так, как не видел того ни один самый смешно пошутивший рыцарь или самый смешно рухнувший с коня королевский латник из числа домашней стражи. В его обычно холодном и бдительном взгляде сейчас плескалось неприкрытое обожание, позволенное только за запертыми дверями, вырвавшееся на волю и из-за ее смеха, и из-за ее ласкового голоса, и из-за того, что только что они были вместе, и следы его греха блестели на ее животе белесыми каплями.       — Как иначе, — просто отозвался он. — Ваше величество желает запретить мне?       Пальцы, сильные и жилистые, нежно погладили ее тонкое запястье. Алисента прикрыла глаза и поймала его ладонь, переплетая их руки замком. Ее томный и разморенный взгляд задержался на его лице — голубые льдинки заскользили по каждой мелкой морщинке, какие теперь носил лорд-командующий, обвели его уже несколько раз сломанный нос и вперились прямо в его глаза — взор королевы, властный и настойчивый, даже не пытался сейчас пробиться сквозь поволоку влюбленности и неги.       — Нет, нет, что вы. Никогда, — поспешила она исправиться. — Для меня праздник видеть вас в седле, и я еще не хвалила вашего нового плюмажа… — Алисента вздохнула, как вздыхала перед тем, как обрушить на него что-то важное: — Турниры… Вы помните тот турнир? — вдруг спросила она. — Турнир в честь свадьбы Рейниры и сира Лейнора. Мои мысли часто возвращаются к нему.       — Могу ли я забыть? — Кристон фыркнул.       День, в который он словно родился заново: слепая старая преданность окончательно погасла, забрав с собой обиды, а на их месте вспыхнула истина, ярко освещенная прекрасными глазами, скромной улыбкой — светочем, сигнальным маяком. Он был слеп и прозрел только благодаря ей, Алисенте Хайтауэр, жене нынешнего короля и матери следующего — гордой женщине, всегда державшей лицо в холоде, умевшей сорваться голосом в истую молитву и площадную брань за закрытыми дверями разом, сдержанной и честной, а не сладко притворявшейся, часто напряженной, но никогда не трусливой, никогда и не хрупкой, даже с ним сохранявшей внутреннюю сталь — стержень, королевский скелет, державший ее тонкое и изящное тело, не задетое даже спустя четверо родов или задетое так, что Колю было плевать. В ней странно уживались благочестие и ярость, кротость и нетерпимость к слабости, прежде всего к собственной, и она редко позволяла себе роскошь слез, но если уж позволяла, то не искала утешавших рук, даже его… Это он всегда искал в ней утешения. Он и нашел.       В его взгляде — суровых бледно-зеленых углях, что жгли всякого труса и слабака хуже огня, — только она читала глубочайшую благодарность, и только она видела нежность, и только ей было дозволено слышать от него искренность, завернутую любовным шелком, а не забористыми крепкими оборотами, что царедворцы называли честностью лорда-командующего.       — Я помню каждую секунду, — проговорил Кристон, не соврав. — Я живу вами с того дня.       — И я… Как вы бились!.. — прошептала она. Рука поднялась, чтобы погладить его щеку, что было для них обоих так привычно. — На том турнире, — продолжила она, и голос стал совсем мягким, густым, как мед: — Вы… вы сделали ужасное. Я ненавижу кровь. Я молилась, чтобы никто не умер, мы ходили в септу, и свечи за сира Джоффри… Что же, свечей было много.       — И не спасла его ни одна. Прошу простить.       — Верно. — Улыбка на лице Алисенты мало походила на печальную. — Это ужасно, но все же я благодарна Семерым, что вы тогда сделали это. Благодарна вам, — добавила она. — Знаете, в тот миг я испугалась собственного голоса. Сир Кристон… я подумала: «Что я творю? Любовник маленькой суки, — у Коля открылся и закрылся рот, — только что совершил страшное убийство на глазах у всего двора. Какого зверя я призвала себе на службу?» — голос ее сделался тонким, чтобы снова обратиться утренней царственной вязкостью: — Я жалела об этом весь вечер, всю ту бесконечную ночь, если хотите знать. Вам будет полезно.       — Вы ведь могли отвернуться. Сделать вид, что я опозорил вас.       — Почти так и было, сир, — не постеснялась ввернуть она, накручивая локон на палец.       — Ваша воля. Было, — согласился Кристон, не поведя и бровью. — Вы могли и отдать меня на суд за мужеложца Поцелуйного рыцаря, чтобы умыть руки перед королем. — Ленная наглость позволяла иронию: — Но вы не сделали этого.       Хмыкнув, она притянула его руку к своим губам, целуя костяшки пальцев. Взгляд королевы был слегка туманным, обращенным к полу и собственным мыслям, волосы струились по плечам, роняя тени.       — Его величество был в бе-ешенстве, — протянула она легко, словно не тревожилась о том ни секунды. — Я, я сама думала, что моя вера и мое милосердие покинули меня в тот миг, когда я приняла вашу верность, купленную такой жестокостью! Да я молилась о прощении за то, что сделала вас своим орудием, — теперь Алисента звучала задумчиво, но все еще честно, — но тогда… Тогда, на поле я чувствовала, что я не одна. Что кто-то… наконец-то выбрал меня. И мне захотелось выбрать вас в ответ.       Коль кивнул, внимая каждому слову, словно это были строки из священного писания и словно они не обсуждали тот турнир, начиная с такого же легкого: «А помните…» уже сотню раз, приплетая его к разным обстоятельствам, но всегда приходя к одним и тем же ясным обоим выводам.       Пробежавшись ногтями по его груди и скользнув назад, она притянула его к себе, холодные пальцы обожгли нагретую солнцем шею, заставляя склониться ниже, так что их лбы соприкоснулись, сокращая расстояние между ними до едва уловимого выдоха.       — Я больше не жалею, — утвердила она, — милый сир Кристон. Ни об одном дне. — Ткнув его носом под глазом, заставив заморгать, Алисента едва различимым шепотом повторила его любимую молитву: — Я так люблю вас.       Кристон обнял ее одной рукой, крепко прижимая к себе, чувствуя запах масла от ее волос, закрыв глаза. Тишина наполнилась тяжелым, общим дыханием.       «Я полюбил вас раньше. Я полюбил вас первым», — думал лорд-командующий. Еще до того, как она позволила себе по-настоящему улыбнуться ему в этих же покоях, еще до того, как назвала его щитом и даже до того, как он хватался за ее платье, ища поцелуев. Полюбил Алисенту он в те дни, когда она была одна среди людей, которым в ней должно было нравиться то, чем она не являлась, и никто из них не считал себя обязанным понять ее, признать и возвысить, как того была достойна королева Семи Королевств. «И я все еще люблю вас сильнее», — но даже этого он не произнес: спорить с Ее величеством — копать себе могилу.       Только этот момент и эта близость, искренняя исповедь его любимой женщины, так редко расщедривавшейся на нежные заявления, были тем, ради чего он мог бы бороться всю свою жизнь. Любовь, куда большая союза двух единомышленников против коварства Красного замка, начавшаяся с взаимной ненависти к Рейнире и общего порубленного при дворе извращенного чувства долга, была им убежищем, была их силой, сотканной из доверия, сострадания и молчаливого понимания, а не проклятием, как хотели бы убедить их Семеро андальских богов, только и делавших, что выжимавших из любящих сердец клятвы, словно намеренно для того, чтобы не дать продохнуть от счастья.       — И я люблю вас, моя королева, — прошептал Кристон в волосы Алисенты.       Он отстранился, но лишь на мгновение, чтобы посмотреть ей в глаза и прежде, чем покинуть ее покои вором и преступником, он лишнюю минуту побыл любящим мужчиной, в котором нуждалась самая сильная женщина на их континенте: склонился глубоко и нежно поцеловать ее, безмолвно обещая все, что он мог бы ей дать, так же молча в тысячный раз принося одни и те же клятвы для тайны, спрятанной под золотым солнцем в самом сердце их жестокого мира, и вкладывая всю свою неизменную любовь, только возраставшую с новым прожитым годом.       На ее губах, когда он отстранился и его сухое лицо приняло привычное выражение решимости, снова заиграла улыбка: ее рыцарь вновь будет сражаться под ее цветами и ее именем, и Алисента не сомневалась, никогда не должна была сомневаться в том, что он снова победит, расшвыряв по турнирному полю всех соперников — тех, кто не нравился ей, или тех, кому не нравилась она, а может, и вовсе безвинных и достойных мужчин. Боги будут судить, не они.

***

      Вновь он увидел ее уже в обществе мужа — король Визерис, наряженный в багровый камзол, щедро украшенный золотом и черной вышивкой, как и всегда, сиял, улыбаясь каждому и милостиво кивая, морща пушистые усы, особенно настойчивым в поздравлениях, — и дочери — принцесса Хелейна жмурилась на солнце, прикрывая глаза ладонями, — принцев видно не было: Эйгон, верно, прямо сейчас пытался наставлять Эймонда о турнирных правилах, в которых сам, к прискорбию многих рыцарей при дворе, ничего не смыслил, а сам Эймонд раздраженно отвечал, сутулясь на коне… Бедный парень, подумал Кристон: ему было слегка жаль упрямого драконьего принца, так грезившего о победе на турнире, заранее проигранном потому, что лорд-командующий Коль устремился побеждать ради своей любимой всегда, когда бы не вздевал в воздух яблоневое копье… Когда Хелейна помахала ему с трибуны, он отеческим широким жестом помахал в ответ, не поднимая забрала, но глядел только на королеву.       Королевская ложа пестрела цветами Таргариенов, но для Кристона она была лишь фоном для одного единственного пятна, глубокого и торжествующего зеленого. Этим солнечным днем — двадцатой годовщиной королевского брака, в честь которой был объявлен новый турнир, призвавший рыцарей Вестероса сойтись в славных поединках, Алисента, как и двенадцать лет назад, была в платье изумрудного цвета — казалось, намеренно для воинских состязаний, даже устроенных в честь драконьего рода, она избегала королевских черно-алых цветов, как и не прибегала к цветам дома — своим излюбленным кремовым и серым шелкам и тяжелым горностаевым мантиям.       Сегодня ее наряд был более торжественным, и зеленая парча обнимала ее стройную фигуру, переливаясь на свету, словно чешуя дракона — чешуя маленькой Шрикос, принадлежавшей мальчику, что должен был однажды стать королем вслед за своим отцом. Лиф платья был расшит золотыми нитями, сплетавшимися в сложные узоры маяка Староместа, а высокие рукава, отороченные тончайшим мирийским кружевом, подчеркивали изящество ее осанки, даже не намекавшей на то, чтобы ослабеть с годами или беременностями. Юбки спадали с талии, стянутой золотым поясом, тяжелыми складками, и зелень в них темнела до болотной, почти черной, а на коленях вспыхивала драгоценными камнями, оттеняя и блеск ее короны, чинно лежавшей поверх сложно собранных валиков и кос, щедро украшенных золотыми шпильками и зеленым турмалином.       Солнце палило нещадно, отражаясь от безупречных белых доспехов и слепя каждого несчастного, с кем лорду-командующему предстояло встретиться на поле, но этот жар, по-настоящему угрожавший сварить доблестного Кристона Коля внутри собственной брони, был ничем по сравнению с тем пламенем, что бушевало в его груди, когда он смотрел на королевскую трибуну. Кожа еще хранила тепло ее рук — секрет, скрытый под слоями стали и вареной кожи, делал его неуязвимым. Его черед. Его новый соперник, чьего имени Кристон даже не расслышал, как всегда упрямо цепляясь сокрытым за прорезью забрала взглядом за благородную леди, которой каждый год, отведенный ими Семерыми, каждый турнир и каждую войну, что они собирались вести вместе, было обещано быть королевой любви и красоты — единственной, достойнейшей.       Под гром голоса герольда и призывный клич труб он направил своего белого жеребца к подножию высоких трибун. Конь, чувствуя настрой всадника, гарцевал и прял ушами, взрывая копытами еще зеленую траву поля, что в скорости должна была превратиться в вытоптанную многочисленными копытами мертвую землю.       Белое яблоневое копье взлетело в салюте, и белый рыцарь склонил голову, качнув белым плюмажем.       — Мой король, — гулко крикнул Кристон из-под шлема. — Для меня честь сражаться в день вашего торжества. — Старые формальности, привычные. — Моя королева, — приветствовал он. Рука взлетела к голове, и беленый метал поддался, когда он с щелчком поднял забрало. — Я прошу позволения носить ваше благословение, ваш знак внимания на этом турнире. Снова. — Конь его забил копытом, и всадник вонзил шпоры в холеные бока. — Государь?.. — спросил он из придворной вежливости.       — Конечно, сир, — добродушно отмахнулся король Визерис, как отмахивался этому вопросу все последние годы. — Конечно.       — Да, лорд-командующий, — грациозно встав с места, ответила Алисента, покорно дождавшись согласия супруга. — Буду счастлива. Да пребудут с вами Семеро, вы мой защитник и мой чемпион! — весело и громко, играя ради толпы, воскликнула она.       Даже издали ее глаза для Кристона мерцали голубым ярче неба.       Вынимая из-за собственного высокого кресла красиво скрученный венок из золотых роз и пышной летней зелени — листьев оливы и целых стеблей самшита, убранных светлой лентой с гербовой печатью дома Хайтауэр, — над которым, наверное, всю ночь корпели ее служанки, Алисента улыбнулась ему. Длинное турнирное копье взмыло в воздух, и Кристон вытянул локоть для того, чтобы наклонить конец ближе к ограждению ложи и его королеве не пришлось некрасиво тянуться, как приходилось другим дамам, чьи рыцари были менее искушены ристалищами, менее галантны или не так сильно влюблены, как он сам. Тяжелое дерево казалось легким, как перышко, всякий раз, когда должно было быть обращено к сопернику во имя его королевы.       Алисента протянула венок, и тот соскользнул вниз, повиснув на копье. Роскошные розы, самые ценные в теплицах Красного замка, вплетенные в зелень, сразу заблагоухали свежестью, ударив Кристону в нос, и их аромат на мгновение перебил запах разогретой под солнцем стали, конского пота и вони простолюдинов, разместившихся в нижних трибунах, где горожане и крестьяне из окрестных земель сидели прямо на перилах, стояли на бочках, взбирались на балки, размахивая лентами и венками, дети, усаженные на плечи отцов, кричали, пытаясь разглядеть рыцарей, а чумазые женщины бросали к полю подсохшие из-за жары цветы, уже споря о победителях.       В благодарности Кристон склонил голову, не позволив себе ни взгляда дольше дозволенного, что оскорбил бы короля Визериса и их с королевой сыновей, ни жеста, который судомойкам и прачкам, служкам Колченогого лорда Лариса, можно будет пересказывать друг другу ночью на задворках Кухонного замка — ничего лишнего.       — Я молилась и буду молиться о вас, сир Кристон! — Алисента не улыбнулась: она прижала пальцы к губам       — Я не подведу вас, Ваша милость, — тихо, одними губами, ответил он.        За высоким белым шлемом никто не видел его улыбки: «Я ваш». — Карающий меч Алисенты Хайтауэр, готовый резать насмерть все препятствия на ее пути — да, пока еще ни одна из настоящих угроз ее жизни не сбылась… но Его милость Визерис не был бессмертен, а прохладный взгляд Отто Хайтауэра, на миг скрестившийся с его собственным, вновь доказал, что лорд-десница имел прекрасное представление о том, что именно и на кого ставила его дочь в будущем — сир Отто, как и прочие их Зеленые союзники, тоже не сомневался, чьим был Кристон Коль.       Пусть турнир, пусть всего лишь игра, репетиция войны, которую он уже вел в своей душе за право называть ее своей, даже если корона на ее голове принадлежала другому, но Коль сражался за свою королеву, своего друга и свою возлюбленную — за даму сердца, как бы приторно то ни звучало в его возрасте и с его достоинством. За единственную женщину, которая набралась смелости признать его истинную ценность и заразила этой смелостью его самого.       Нет… король Визерис, сидевший с ней рядом, благодушно улыбаясь, похлопывая ладонью с обрубленными пальцами по подлокотнику кресла и что-то оживленно говоря Хелейне, не видел того сокровища, что было у него под носом, и не должен был иметь такой женщины, как Алисента. Детей, которых она ему дарила, Его мирное и безвольное величество не был достоин тоже. Развернув коня и поскакав к своему концу арены, где уже ждал противник, Кристон последний раз кивнул государю, тряхнув копьем. Человек, которого он близко знал больше половины жизни, был мужем его королевы, но так и не заслужил ее к двадцатой годовщине их брака и не замечал, что его супруга застыла, словно мраморная статуя, обращенная взором лишь к одному рыцарю в белом.       Венок Алисенты, нанизанный на древко, слегка покачивался, и золотые цветы смотрелись яркими искрами на фоне снежно-белого доспеха. Жара давила на плечи, пот застилал глаза, но розовый дух, доносившийся от копья, действовал на лорда-командующего подобно дурману. Тень от трибун не доставала до центральной полосы арены, и солнце жарило, как проклятое, делая воздух под шлемом густым и влажным — дыхание оседало на металле, даром что тот был белым. На другом конце поля — какой-то молодой лорд из Речных земель, мечтавший о славе, восседал на огромном рыжем мерине, укрытом богатой серебристой попоной. Мальчик, зеленый, точно весенняя трава, и ноги его наверняка тряслись от предвкушения встречи с легендарным Кристоном Колем.       Для таких мальчишек, изо ртов которых при виде него языки вываливались, он был великим, для толпы, давно забывшей о проигрышах в репутации его прошлого, он являлся рыцарем без страха и упрека из песен, живым воплощением доблести Королевской гвардии, для Визериса — верным псом, охранявшим его покой, для принцев и принцессы крови дракона он никогда не желал стать отцом, но стал им, стал стеной и крышей, найдя и в этом тихую гавань… но только Алисента знала, что за его стальным доспехом, за белым драконом на белом панцире, билось сердце, полное жестокой преданности, граничившей с сумасшествием, и никакие боги не могли остановить его. Он снова был ее чемпионом, и в этот день ни один человек не смог бы устоять перед его страстным гневом, питаемым самой опасной и чистой любовью в Семи Королевствах.       «Для нее», — подумал Кристон, опуская забрало. Обзор его привычно сузился до щели шлема, и в узком прямоугольном мире, размазанной полосе, где путь был проложен только вперед, зеленая трава дрожала, штандарты искрились и лица толпы превращались в пятна, он все еще, спустя десятилетия при змеином дворе Красного замка, ориентировался лучше, чем в его подковерных интригах, которые было бы куда приятнее разрубить мечом, чем пытаться распутать.       Труба пропела начало поединка, герольд заорал свое: «К бою!», и со всех сторон грянули подбадривающие крики. С яростной радостью Кристон повел шпорами, и земля задрожала под мощными копытами его жеребца, выбивавшего из земли комья дерна, а ветер засвистел в ушах, гуляя в дюймах под шлемом музыкой. Навстречу ему летел щит с чужим рыбьим гербом, наконечник вражеского копья, нацеленный в его грудь, метил оскорбительно робко, то и дело кося. Не лучший оппонент, но на то и был нужен первый круг — выбить слабые звенья. Коль даже не думал о тактике и не собирался хитрить, он видел только цель, рука его не дрожала, и как только противник подобрался достаточно близко для удара, он ударил.       Ясеневое копье противника с раскатом грома разлетелось в щепки, едва коснувшись его щита из каленого дуба, прочно окатанного железом, но копье Кристона, направленное беспощадно, ударило молодого лорда прямо в центр нагрудника. Из седла тот, не выдержав чудовищного напора, вылетел так, словно его поразила молния, с металлическим грохотом рухнул в пыль. Толпа ахнула, взревела, повторяя его имя — имя его отца, стюарда из редкой дыры на Марках. Кристон не остановился, даже не шелохнулся — он был единым целым со своим скакуном, направляя того парадной поступью под королевской ложей, собирая приветствия благословения и похвалы. На поверженного он не смотрел, как не смотрел и на ликующего его победе короля, проскакав мимо трибун с высоко вскинутой рукой в белой латной рукавице. За первым бедолагой-речником до заката попадало еще семеро — ровно столько, сколько кругов отделяло его любимую от титула, владеть которым при его жизни могла лишь она.       Само собой, Кристон Коль вновь одержал победу на турнире короля. Его покои — полупустые и мрачноватые комнаты с белеными стенами в башне Белый Меч украшало уже несколько десятков высушенных венков, подаренных ему Алисентой Хайтауэр, — по одному, на каждый день, в который он короновал ее своей королевой любви и красоты на глазах у двора и всех Семи Королевств, и сегодня к ним добавился еще один. Слабость лорда-командующего — цветы, подаренные ему королевой. Пока она молилась за него, верила своим богам и верила ему, он будет побеждать снова и снова, каждым триумфом в игрушечных войнах выжигая дорогу для ее будущего, для ее первого сына в том мире, где зеленый цвет стал бы единственным, что имел бы значение.