Аксиомы

      Руки грубые, как наждачка. Кожа на костяшках рассыпается в песок. И ты рассыпаешься прямо здесь, по щиколотку в траве. Погибаешь беззвестно и бесславно.       С надуманным равнодушием вздыхал, что ни у кого в этом забытом и цивилизацией, и Богом месте нет будущего. Но тебе ведь хотелось до стыдливо отведённого взгляда стать одним-единственным исключением - сродни геройству. Тебе билет в будущее дороже трофейной пули моджахеда.       Тебе моря по колено, ты самый настоящий паровоз состава нашей команды. Никакой конкретики, чёткого плана на жизнь, ведь их вариаций сотни и тысячи. Ты вертишь реальность в пальцах, как шкатулку с самой причудливой загадкой вместо замочной скважины. Простукиваешь, проверяешь на прочность со всех сторон. Ты уверен, что сможешь одолеть её если не сообразительностью, так грубой силой. И даже окажись внутри уголёк вместо несметных богатств, ты сотворишь из него бриллиант. Или карандаш, который обменяешь на пенал. А тот на книгу. А книгу на рюкзак. А его - сразу на самолёт.       Ты "будешь крутиться", "чё-та намутишь" и "не пропадёшь, рукастый ведь". Но сейчас ты не двигаешься. В печке этого неудержимого паровоза нет угля - его затушили, отобрав для верности весь запас топлива. Отцепили резервный вагон, а с ними и все остальные. Потому что я чувствую, как вся твоя голова вскипает до пара из ушей, до горящих, раскалённых палящим солнцем, щёк.       А потом ты тухнешь. Тлеешь в дымке облегчения, шипишь ознобными мурашками, такими неуместными посреди июньского вечера. Обмякаешь подогретым пластилином в моих руках, пересчитывая затылком юрких муравьёв, ползущих по стволу. Но ты не замечаешь ничего. И не должен.       Хотя бы сейчас, в этот момент, ты должен видеть и чувствовать только меня.       Даже в твоих туманных, текучих, порой однодневных, планах всегда было что-то постоянное. Аксиомы жизни, которые никогда не подвергались вопросу и сомнению, пока не появился я.       Пожалуй, поэтому я все ещё проигрываю Бяше в твоём доверии. Я сложный, противоречивый в самой своей сути. Бяша же простой, как и все твои радости. Глоток кваса в жару, новый вкладыш в жвачке, найденная на улице сигарета, которую скурили лишь наполовину. Он не слепо поддакивает - он мыслит также. Ему не нужно ничего объяснять, выворачивать мировоззрение изнанкой к холодным лучам операционного светильника над стерильным столом.       Я и не пытаюсь его менять, лишь хочу рассмотреть поближе. Но ты сбегаешь от анализирующего взгляда. Не потому что не уверен в своей правоте, нет.       Ты свято убеждён, что родился в мир с инструкцией к нему. Ты в этом гараже с пылящимися углами опытный механик, для которого любая машина - живая. Ты чувствуешь эти системы деталей душой.       И ты знаешь, что я не такой.       Я тот, кто заявится в салон, чётко зная проблему, но не имея понятия, как её устранить. И я бы лез в процесс, говорил под руку и следил за каждым движением. Ты бы бесился, огрызался, как в последний раз, признавая мою в правоту.       Только вот ты не знаешь, что эту машину я хочу вверить в твои руки. Усадить за руль, заплатив сверху по двойной цене.       Просто хочу быть рядом, как умею. А умею я только спрашивать и навязываться, чтобы ты заметил. Я молчал слишком долго.       "Ром, а если Бога нет?"       "Хуйню несёшь."       И всё. Тебе не по душе любой вопрос, способный подрыться к сваям, на которых держится твой мир. В нём сплошь чёрное и белое.       Люди легко делятся на хороших и плохих. Полиция - враги. Мать - святое.       Даже если кем-то ошибки совершаются по незнанию. Даже если полицейский в обход инструкции отпускает тебя домой, на прощание потрепав по голове. Даже если мать награждает тебя пощёчиной за позднее возвращение домой.       Хорошие и плохие. Враги и святое.       Статус Бога в твоей душе тоже неприкасаем. Ты никогда не говорил, что религиозен. Ругаешься во всё горло в порыве злости, воруешь, в тебе побывало столько отравы, что и попытка сосчитать вызвала бы смех. Не молишься, даже слов "Отче наш" не знаешь, но думаешь, что однажды тебя спасут, когда последняя опора уйдёт из под ног. Так отчаянно мчишься вперёд, потому что облачён в бронежилет непробиваемой веры в то, что Бог человечен, милосерден и способен прощать.       Когда придёт срок, ты покаешься искренне и бескомпромиссно признаешь каждый грех. Ты очень даже в курсе, что нарушаешь Его заповеди раз за разом, но не останавливаешь себя, пока есть силы справляться самому.       Сейчас моя ладонь на твоей груди, и под белой майкой топорщится еле заметно округлое очертание христова креста. Простая чёрная верёвка держит тебя хомутом, и ты сам выбираешь его носить.       Но сейчас, в мгновение когда стальной оберег от призрачной гибели впивается в мышцы где-то совсем близко к сердцу, ты вспоминаешь о том, что Бог есть? Думаешь ли о том, насколько тяжек именно этот грех?       Я уверен, просто не сомневаюсь, что когда ты будешь каяться, мысли споткнутся друг о друга и повалятся бесформенной горкой. Ведь... за что ты будешь просить прощения? За то, что впервые полюбил кого-то так ярко, что готов отступать и меняться? За то, что всё это время держал меня рядом, понимая, как крута наклонная принципов, по которой мы оба катимся? За то, что нервно, дёрганно улыбаешься, позволяя мне прижаться ещё ближе? Вряд ли.       Больше Бога меня поразило другое убеждение с личным пьедесталом, обнесённым красной лентой.       "У моей девчонки будут карие глаза, как у меня."       "Ты по цвету глаз собрался девушку подбирать?"       "При чем тут девушка? Я про дочь."       С мальчишества ты знал, что не будешь одинок. Ты своими руками создашь семью и сделаешь всё, чтобы быть её главой не просто на словах, а на деле. И это не ради статуса, не потому что так у всех. Ты хотел создать собственный уголок в этом огромном мире. И это место должно быть наполнено теплом, шутками и абсолютным принятием.       Твоя спина уже сгибается под весом нерождённой малышки, хотя по закону тебе ещё даже спиртное покупать нельзя. Ты уже видишь глаза дочки, хотя ни разу не целовался. Романтик до мозга костей, пусть и не признаёшь этого.       Ты всегда хотел первой поцеловать ту, что станет твоей женой. Потому что знаешь, что способен полюбить один раз и навсегда.       "А почему именно карие?"       "Не знаю, они самые добрые как будто."       И твои глаза добрые. Самые. Даже когда ты весь - злой.       Они блестят прожилками золота посреди топкой грязи. Их сверкание меня примагнитило, словно опытного кладоискателя. Я не готов прощать себе этот порыв.       Я аферист и вор. Знаю всё, понимаю, но тянусь к тебе в надежде ухватиться за маячившую так долго прямо перед носом взаимность.       И сейчас передо мной весь ты.       В моих ладонях весь ты. Худая грудина и щекотливые короткие волоски на висках. Глаза, впитывающие заходящее солнце.       Разломай механизм. Смешай чёрный и белый. Не вспоминай про Бога.       Забудь о дочери. Навсегда.       Ты однолюб, я верю. И не могу думать иначе, когда ты шумно выдыхаешь в мои губы, отмирая. Когда чуть склоняешь голову, поддаваясь.       Прости. Прошу, прости меня за этот день.       Я украл твой первый поцелуй.       Я украл твоё будущее.       И мне ничуть не жаль.