-Два за практику

      Вот я снова стою у двери кабинета, за которой ждет меня куратор практики, Оксана Игоревна. Сердце трепетно отбивает ритм в груди. Собравшись с духом, я робко стучусь и заглядываю в щель. За рабочим столом, вся излучающая собранность и неоспоримый авторитет, сидит она. ‎ ‎— Ласукова, проходите, проходите! Я как раз вас жду. Присаживайтесь, пожалуйста. ‎       ‎Я переступаю порог, машинально поправляя сбежавшую на лицо прядь волос. Вся моя решительность мгновенно испарилась. Опускаюсь на стул, сжимая на коленях похолодевшие пальцы. ‎ ‎— Здравствуйте. Вы хотели меня видеть? ‎ ‎— Хотела? Лилия, я просто не могу не поделиться с вами услышанным! — ее лицо озаряется широкой, по-настоящему теплой улыбкой. — Ко мне сегодня заходила заведующая детским садом, Ольга Сергеевна. ‎       ‎Я замираю, и в глазах у меня мелькает тень беспокойства. ‎ ‎— Всё... всё в порядке? ‎ ‎— В порядке? — Оксана Игоревна рассмеялась, а глаза ее лучились добротой. — Лилия, дорогая, это больше чем в порядке! У меня до сих пор мурашки от ее слов! Она сказала, что у них в саду появилось «маленькое солнышко», и это — вы. ‎ ‎— Правда? Ой... Я даже не знаю, что сказать... — от неожиданности я широко раскрываю глаза, а губы сами растягиваются в смущенную, беззащитную улыбку. По щекам разливается легкий, стыдливый румянец. ‎       ‎Куратор наклоняется вперед, ее голос становится тише, но насыщеннее, будто она доверяет мне великую тайну: ‎ ‎— Она рассказывала о вашем последнем занятии, о «Путешествии в страну Геометрию». Вы представляете, дети до сих пор наперебой рассказывают родителям, как они с Лилией Александровной искали квадратные облака и треугольные лужи! Но знаете, что меня тронуло больше всего? ‎       ‎Я, затаив дыхание, молча качаю головой. ‎ ‎— Ольга Сергеевна отметила не просто вашу методику. Она сказала: «Мы редко видим, чтобы практикант так чувствовал детей. Лиля не просто проводила занятие — она жила им. Она не боялась опуститься на коленки, чтобы посмотреть на мир их глазами, обнять, если кто-то расстроился, или заразительно рассмеяться над общей шуткой». ‎       ‎Мои глаза наполняются влажным, горячим блеском. Я смотрю на куратора, не в силах вымолвить ни слова. ‎ ‎— Просто... мне с ними правда было очень легко и весело. Я даже не думала ни о какой методике, честно. Я просто хотела, чтобы им было интересно. ‎ ‎— Вот именно в этом и есть ваш дар, Лилия! — ее голос дрожит от искреннего восхищения. — Эта искренность, это желание быть рядом, а не над. Воспитательница говорила, что малышня буквально висит на вас гроздьями, ловит каждый ваш жест. Вы не просто давали им знания, вы дарили им эмоции. А это в нашей работе — самое ценное. ‎       ‎Я опускаю голову, пытаясь скрыть навернувшиеся слезы счастья, и смахиваю предательскую каплю с ресниц. ‎ ‎— Спасибо вам огромное за такие слова... Вы не представляете, как это для меня важно. Я так переживала, что не справлюсь, что будет скучно... ‎ ‎      И тут я неожиданно чувствую тепло: она мягко кладет свою руку на мою и легонько сжимает. ‎ ‎— Справляетесь. И еще как! Я горжусь вами, хоть и работаем мы с вашей подгруппой всего пару дней. И знаете что? Глядя на вас, я снова поверила, что наша профессия — это не просто занятия и планы. Это прежде всего — сердца. А у вас оно очень большое и теплое. Так держать! ‎       ‎Я поднимаю на куратора сияющее лицо. Моя улыбка теперь уверенная и счастливая. Внутри, словно птица, взметнулось то самое утреннее настроение, окрыляющее и легкое. ‎ ‎— Спасибо, Оксана... эм... Игоревна! Теперь я буду стараться еще больше! Честное слово! ‎ ‎      Она слегка кивает, ее взгляд полон одобрения: ‎ ‎— Я в вас не сомневаюсь! Бегите, вам скоро будить детей. ‎       ‎И жестом указала на дверь, но уйти мне было не суждено. Вслед мне прозвучало: ‎ ‎— Боже, я совсем забыла про дневник! Задержитесь еще на пару минут. ‎ ‎      Спустя пятнадцать минут ничего не изменилось. Тот же кабинет. Н ра этот раз она сидела за столом, а перед ней, словно обвинение, лежал раскрытый, на удивление пустой дневник по практике. Я сидела напротив, опустив взгляд в пол. ‎       ‎Оксана Игоревна глубоко, со свистом вздохнула. Ее пальцы медленно, с нажимом, отбивали дробь по развороту дневника. Затем она резко отодвинула его от себя, так что он, скользнув по глади стола, остановился прямо передо мной. Ее голос прозвучал низко и сдавленно: ‎ ‎— Объясните мне это. Пожалуйста. ‎       ‎Я вздрогнула от резкого звука и робко потянулась к дневнику, заглянув в него. ‎ ‎— Я... я не совсем понимаю... ‎ ‎— Не понимаете? — она внезапно вспыхнула, и голос ее стал громче и острее. — Лилия, тут три недели практики! Три! А записей — на полторы страницы, и те — «провела занятие», «помогала на прогулке»! Где анализ? Где саморефлексия? Где хоть какая-то мысль, кроме констатации факта?! ‎ ‎      Она встала и начала медленно ходить по кабинету. Ее движения были порывистыми, злыми. Она остановилась напротив меня, смотря сверху вниз. В глазах — не просто злость, а горькое, обжигающее разочарование. ‎ ‎— Я не могу поверить. Я буквально пятнадцать минут назад хвалила Ласукову, у которой горят глаза, которая живет этой работой! А вы... Вы что, вообще присутствовали там физически? Или просто отбывали номер? ‎ ‎— Оксана Игоревна, я... — я запнулась, спотыкаясь о собственные мысли и не находя достойного оправдания продолжилс — У меня были трудности... Не получалось сформулировать... ‎       ‎Но она резко перебила меня, и в ее голосе, вновь взлетевшем на октаву, послышались нотки искренней обиды: ‎ ‎— Не получалось? Лилия, это не сочинение на вольную тему! Это ваш основной документ! По нему вас аттестуют! Мне теперь что, в деканате говорить: «Она была там, поверьте на слово»? Я отвечаю за вас, Ласукова! Мое слово, моя репутация! ‎       ‎Она снова подошла к столу, схватила дневник и с силой принялась листать пустые страницы. Бумага жалобно зашуршала, словно плача. И тогда она заговорила тише, но от этого каждое слово било точнее и больнее, отчеканенное и тяжелое, как свинец: ‎ ‎— Знаете, что меня больше всего бесит? Не лень. Лень можно победить. Меня бесит ваше полное безразличие. Ни капли стыда. Ни грамма сожаления. Вы даже сейчас не смотрите на меня, Лилия! Вам настолько все равно? ‎       ‎Я резко подняла голову. Глаза наполнились слезами, готовыми вот-вот хлынуть. Мой взгляд, наконец, был полон отчаяния и всепоглощающего стыда. ‎ ‎— Нет! Мне не все равно! Мне... мне просто было страшно признаться, что ничего не получается, что я не справляюсь... ‎       ‎Блондинка выдохнула, и из нее будто вышел весь пар. Она медленно опустилась обратно в кресло, внезапно показавшись уставшей. ‎ ‎— Вот он, корень зла. Гордыня. Лучше ничего не делать и делать вид, что все нормально, чем попросить о помощи и признать свою слабость. Вы знаете, что теперь будет? ‎       ‎Я молча качаю головой, и слезы, наконец, катятся по моим щекам. Внутри противно и едко звучит: «Слабачка, и где твоя стойкость?» Я смахиваю слезы тыльной стороной ладони, пытаясь сохранить остатки самообладания. ‎ ‎— Теперь будет аврал. Вы будете ночами сидеть и по крупицам восстанавливать все, что должно было быть сделано пару дней назад. И я не приму у вас ни одной строчки, пока не увижу там не бездушный отчет, а живые, выстраданные мысли. Вы услышали меня? ‎ ‎      Мой голос срывается на шепот, хриплый от сдержанных рыданий: ‎ ‎— Да... Поняла. Простите. ‎       ‎Она смотрела на меня еще несколько секунд, потом отвернулась к окну. Ее голос прозвучал безразлично и устало: ‎ ‎— Идите. Вы свободны. У вас есть три дня. И чтобы я больше никогда не видела такого позора. ‎ ‎      Я пулей взметнулась с места и, почти не дыша, выпорхнула из кабинета, прижимая к груди злополучный дневник, словно он был причиной открытой раны. ‎ ‎      От рутины в садике и эха ее разочарованного голоса я очнулась уже дома. Темнота в комнате была мягкой и уютной, но сон не шел. Я лежала на спине, уставившись в потолок, где узоры теней сливались в расплывчатые картины. А в голове, ясной и воспаленной от бесконечных размышлений, стоял один- единственный образ — Оксаны Игоревны.Мысли текли лениво и сладко, словно густой мед. ‎       ‎«Ее глаза...» — щемяще подумала я, и перед внутренним взором встали те самые, бездонные голубые глаза. Они могли быть ледяными, когда она ловила кого-то на невнимательности, и тогда в них читалась вся мощь ее интеллекта. Но я ловила и другие мгновения. Когда кто-то из группы выдавал по-настоящему глубокую мысль, в этих глазах вспыхивала та самая «теплая, почти нежная искорка». И я изо всех сил старалась заслужить эту искру, этот редкий, сокровенный знак одобрения. ‎       ‎Я перевела внутренний взгляд на ее лицо. «Морщинки... лучики...» — с нежностью повторила я про себя. Они не старили ее, а делали лицо историей, книгой, в которой хотелось читать. Я представляла, как они углубляются, когда она улыбается своей сдержанной, редкой улыбкой, преображающей все ее строгое лицо. ‎       ‎Потом мысленно скользнула к ее волосам — этой короткой, стильной и такой характерной шапочке светлых кудряшек. «Она как та умная птица-синица... царственная и резкая» — пронеслось в голове, и я улыбнулась в темноту. В этой искусственности блонда была своя, особая дерзость. ‎       ‎И, конечно, фигура... Я чувствовала легкий стыд от того, с каким пристальным, почти художническим вниманием я ее рассматривала, но не могла оторваться от этого мысленного образа. От статного, пышного бюста, талии и мягких бедер. В этой женственности не было ничего от журнальных стандартов. Это была женщина-крепость, женщина-земля, внушающая не просто симпатию, а глубочайшее почтение. И в то же время в этих мягких линиях таилось что-то такое, что заставляло сердце биться чаще, что-то, от чего по телу разливалось теплое, смущающее волнение. ‎ ‎      Я перевернулась на бок, прижав горящую щеку к прохладной подушке. Воспоминание о голосе Оксаны Игоревны — то ровном и бархатном, то стальном и пронизывающем — вызвало мурашки по коже. Эта власть! Эта абсолютная уверенность в своей правоте и силе! Быть центром вселенной, дирижировать умами... Я зажмурилась, представляя, каково это — обладать такой силой. ‎ ‎      И этот контраст... Эта броня, вдруг таявшая, открывающая на мгновение ту самую «страстную и глубоко чувствующую» натуру. Быть тем, кому она улыбнется не как преподаватель студентке, а как человек — человеку. Мысль об этом была такой сладкой и такой запретной, что я сглотнула комок в горле. ‎       ‎Она стала за пару дней для меня не просто учителем. Она была воплощением ума, строгости, скрытой нежности и той самой, настоящей, взрослой женской силы, о которой я могла только мечтать. Лежать и думать о ней, разбирая каждую черточку, каждую интонацию, было самым волнующим и самым тайным моментом.С глубоким, почти болезненным вздохом я наконец закрыла глаза, прижимая к груди край одеяла. Последним осознанным образом перед сном была она — ее светлый, одобряющий взгляд и обещание той мудрости, которую так страстно хотелось постичь. И во сне мне, конечно же, снился тот, будь он неладен, методический кабинет и низкий, властный голос, произносящий мое имя. ‎