-Два за практику

‎Вторник: Пыль на стеклянной глади тишины ‎ ‎      Сознание просачивалось в реальность медленно и мучительно, будто сквозь толщу спрессованной ваты, насквозь пропитанной свинцом. Голова… Боже, голова. Это была уже не просто боль, а целое чужеродное небесное тело, с неумолимой гравитацией притянутое к хрупкому позвонку. Каждый удар сердца отдавался в висках глухими, размеренными ударами, словно кто-то изнутри методично бил кувалдой по наковальне черепа. Я лежала с зажмуренными глазами, а по языку, шершавому и непослушному, расползался мерзкий, сладковато-металлический привкус — алхимический сплав позавчерашнего дешёвого джина,вчерашней ситуации и въевшегося, всепроникающего стыда. ‎       ‎Воспоминания того дня являлись вновь обрывками, похожими на уцелевшие кадры сгоревшей киноленты: чёрные провалы, а в них — ослепительные, но бессвязные вспышки. Грохочущий бас, искажённые смехом голоса, стол, потонувший в лесе стаканов. И… она. Оксана Игоревна. Вновь и вновь. Как призрак из параллельной, безупречно упорядоченной вселенной, забредший в наш дымный, пьяный ад. А затем — абсолютная чёрная бездна. И лишь на самом её краю, прямо перед падением в небытие — всполох. Тёплое, влажное, отчаянно дрожащее прикосновение. Призрак губы, прижавшейся к губе. Не может быть. Не должно. ‎ ‎-Боже этот день будет преследовать меня вечно? ‎       ‎С трудом отклеив язык от нёба, я поднялась. Мир накренился, поплыл. Утро началось с маленькой, но красноречивой диверсии: я разбила яйцо. Неловким, трясущимся движением стукнула скорлупой о край сковороды, и жидкий солнечный желток растекся по моим пальцам липкой, укоряющей массой. Я застыла, наблюдая за этой микроскопической катастрофой, чувствуя, как идеально она резонирует с хаосом внутри. Выбросила, вымыла руки под ледяной струёй, слишком яростно терла кожу, пока та не запылала болезненной краснотой. Сделала бутерброд, но не смогла сделать ни одного глотка — каждый комок хлеба вставал в горле глухим, непроходимым заслоном. Выпила воды, и она казалась тяжёлой, густой, как ртуть. Каждый миг того вечера, каждый его отголосок, преследовал меня в это хмурое утро. ‎ ‎      Одевалась я медленно, с усилием, словно облачалась в латы для сражения, исход которого был уже предрешён моим полным поражением. Надела выцветшие чёрные джинсы. Затем, порывшись на дне шкафа, отыскала его — тёмно-зелёный, почти изумрудный свитер с высоким, уютно обнимающим шею воротом. На левом рукаве, у самого плеча, была вышита крошечная, почти призрачная серебристая моль. Подарок бабушки, сопровождавшийся словами: ‎

‎ «Носи на здоровье. Помни, что даже к самым ярким ночным огням тянутся крылатые создания, хоть и знают — обожгутся».

‎       ‎Сегодня он казался не просто одеждой, а немым, ироничным манифестом. Я и была той самой молью, уже обжёгшей искалеченные крылья о самый ослепительный, самый запретный в своей жизни огонь. Надела его. ‎       ‎Дорога в колледж напоминала шествие по приговору. Взгляд каждого случайного прохожего казался оценивающим, знающим. Я вышла из автобуса за две остановки до цели, решив идти пешком, чтобы хоть ненамного отсрочить неминуемое. Осенний воздух, насыщенный влагой и холодом, резал лёгкие, но не в силах был рассеять тяжёлый туман в голове. Купила в автомате кофе, он оказался без сахара, горьким до горечи. Сделав один глоток, едва не выплюнула и понесла этот стакан дальше, как нелепый атрибут собственного наказания. ‎ ‎      Колледж встретил меня уже не сдержанным шёпотом, а строгим, официальным холодом. Первым делом — вызов к заведующей отделением «Дошкольной педагогики и психологии» Светлане Викторовне. Её кабинет благоухал ароматами старого дерева, пыльных фолиантов и элитного бергамота из чашки. ‎ ‎— Ласукова, садитесь, — произнесла она, и в её голосе слышалась не злость, а профессиональная усталость. ‎ ‎— Вы понимаете, зачем здесь. Решение принято. До конца семестра вы посещаете занятия Оксаны Игоревны исключительно для сдачи обязательных практикумов и контрольных по «Теории и методике руководства игровой деятельностью» и «Литературе для дошкольников». Основные лекции и семинары — самостоятельная работа с подробным отчётом. Это… компромисс-она взглянула на меня поверх стекол очков, и её взгляд был тяжёлым ‎ ‎—Компромисс для вас обеих. Оксана Игоревна… изначально настаивала на более жёстких мерах. Но согласилась на этот вариант. Вам необходимо осознать — вы готовитесь работать с детьми. Эмоциональная нестабильность в нашей профессии — непозволительная роскошь. ‎

‎«Она настаивала на более жёстких мерах»

‎       ‎ Эти слова повисли в прокуренном воздухе кабинета, превратившись в невидимую, но ощутимую печать. Я кивнула, с предельной ясностью осознав: меня официально поместили в карантин. Я стала носителем опасного, заразного чувства. ‎       ‎В холле меня поджидала моя «свита». Наташка, Макс и Марина, развалившись на широком подоконнике, с видом знатоков разбирали конспекты по «Методике развития детской речи». ‎ ‎—Отстранили. От основных пар, — прошептала я, и мой голос прозвучал чужим и надтреснутым. ‎ ‎—Блин, — свистнула Наташка. — Хотя… после твоего вчерашнего спектакля, честно, не удивлена. Ты там с ней спорила не о куклах и методиках, а будто жизнь свою отстаивала. ‎ ‎—Она после этого, — тихо, почти невзначай, вставила Марина, — на большой перемене в учительской разбила свою любимую кружку. Ту самую, синюю в звёздочках. Говорят, просто стояла и смотрела на осколки. Никому не дала убрать. ‎       ‎Этот образ — она, застывшая над осколками своего привычного мира — вонзился в меня острее любого выговора, любой формальной санкции. ‎       ‎Пара по «Детской психологии с основами коррекционной педагогики». Преподаватель, Анна Викторовна, женщина по натуре добродушная и мягкая, на этот раз вела речь об эмоциональном выгорании педагога. И её взгляд, исполненный неподдельного, почти материнского сочувствия, то и дело находил меня в толке аудитории. Когда же она завела разговор о «переносе» — этом психологическом феномене, когда клиент проецирует на специалиста свои глубинные, неосознанные чувства, — в классе воцарилась такая густая, красноречивая тишина, что я готова была провалиться сквозь землю. Я ловила на себе взгляды одногруппниц — не осуждающие, а… жалостливые. Я превратилась в того, кого «жалко». Это было невыносимее прямой вражды. ‎       ‎На большой перемене я направилась в библиотеку — формально, чтобы взять методическое пособие по «Практикуму по продуктивной деятельности». По существу же — потому что знала: в этот час она должна быть обычно там. ‎ ‎      И она была там. Стояла у высокого стеллажа в самом дальнем, залитом косым осенним светом углу. Солнечный луч выхватывал из полумглы золотистые, непослушные пряди в её всегда безупречно убранных волосах. Я замерла на пороге. Она почувствовала моё присутствие — её спина под строгим пиджаком мгновенно стала прямой и напряжённой, как струна. Затем, медленно, неохотно, она повернула голову. ‎       ‎Наши взгляды встретились. И это не был взгляд сквозь пустое пространство. Это был взгляд на меня. Всего на одну, мучительно долгую секунду в её синих, всегда таких ясных и холодных глазах не осталось и следа льда. В них читалось нечто сложное, усталое, по-человечески растерянное. Молчаливое признание. Признание в том, что это случилось. Что я существую здесь и сейчас. Что между нами лежит тот нелепый, невозможный, пьяный поцелуй. И что всё это — чудовищная, неразрешимая проблема. ‎       ‎Потом её веки дрогнули, и она опустила глаза на раскрытый журнал в руках. Но её пальцы вцепились в переплёт с такой силой, что костяшки выступили белыми бугорками. Она не ушла. Не отвернулась с презрением. Она просто осталась стоять, делая вид, что поглощена чтением, ясно давая понять: я тебя вижу. Я всё помню. И это — неправильно. А потому — стой там. А я буду стоять здесь. ‎       ‎Это безмолвное противостояние длилось, может, минуту. Но в нём заключалась вся мучительная суть моей неразделённой любви. Не ненависть, не равнодушие — а невозможность. Железобетонная, непреодолимая стена из правил, возрастов, социальных ролей и её собственного, выстраданного страха. ‎ ‎      Сломалась первой я. Развернулась и почти выбежала из библиотеки, неуклюже задев плечом дверной косяк. ‎ ‎      Обед в студенческой столовой был пародией на нормальный приём пищи. Я взяла поднос с безвкусной гречкой и резиновой котлетой, устроилась в самом углу. Ко мне подсела Наташка. ‎ ‎—Видела, как ты из библиотеки метнулась, — констатировала она, ковыряя вилкой в пюре. — И она вышла минут через пять. Бледная, как полотно. И, кажется, тушь у неё под правым глазом немного размазалась. Или мне показалось. ‎       ‎Я промолчала. ‎

‎«Размазанная тушь».

‎       ‎Эта ничтожная,интимная деталь разрушала образ неприступной крепости до основания. За ней проступало лицо живой, страдающей женщины. ‎ ‎— Она не из стали, Лиль, — тихо, но твёрдо добавила Наташка. — И ты — не чудовище. Вы просто обе угодили в одну и ту же дерьмовую яму. И каждая пытается из неё выбраться. ‎              ‎День тянулся невыносимо долго. Пара по «Теории и методике физического воспитания детей» проходила в спортзале. Мы, как нелепые великаны, пытались повторять незамысловатые движения детской утренней зарядки. Когда я поднимала руки вверх- тянулась, край моего зелёного свитера задрался, обнажив вышивку. Я поймала на себе внимательный взгляд одногруппницы Юли, устремлённый именно на эту серебристую моль. Позже, когда мы вместе сворачивали гимнастические маты, она случайно коснулась моей руки и быстро, смущённо прошептала: ‎ ‎-Красивый свитер… Держись, ладно? ‎       ‎Это простое, брошенное почти что незнакомкой «держись» стало той последней каплей, от которой переполнилась и без того переполненная чаша. ‎       ‎После последней пары я задержалась, чтобы забрать забытый в кабинете на втором этаже блокнот. Возвращаясь по длинному, пустынному и глухому коридору старого корпуса, где располагались учительские, я неожиданно услышала голоса. Один — низкий, сдержанный, с до боли знакомыми, отточенными интонациями. Оксана Игоревна. Другой — женский, незнакомый, полный эмоций и участия. Они доносились из-за полуоткрытой двери маленькой методической комнатки, обычно пустовавшей в этот час. ‎       ‎Я замерла, вжавшись спиной в шершавую, холодную стену. Сердце сжалось в комок, затаило дыхание где-то в области солнечного сплетения. ‎ ‎— …не могу просто взять и вычеркнуть её, Ира, — голос Оксаны Игоревны оборвался, и в нём звучала несвойственная ей, пугающая сбивчивость. — Это не просто студент, не сдавший вовремя реферат. Это… ‎ ‎—Это девушка, которая в тебя влюблена, — твёрдо, без колебаний закончила за неё подруга. — И ты понятия не имеешь, что с этим делать. ‎ ‎—Влюблена? — в голосе Оксаны Игоревны прозвучала горькая, почти истеричная усмешка. — Это не влюблённость. Это… инфантильная агрессия, замешанная на слепом обожании. Она ворвалась в тот бар, в мой единственный свободный вечер, в моё личное пространство… и этот её поцелуй, Ира, это был не поцелуй. Это было нападение. Пахнущее дешёвым джином и дешёвой подростковой драматургией. ‎ ‎—Но ты же сама пошла за ней в тот коридор, — мягко, но неумолимо напомнила та, что вела историю у базы девятых классов ‎       ‎Наступила тяжёлая,давящая пауза. Когда Оксана Игоревна заговорила вновь, её голос был тихим, надломленным, будто она собственными руками рушила последнюю внутреннюю стену. ‎ ‎—Я пошла, потому что увидела, как она пьяна. Как шатается. И… потому что не могла отвести глаз. Это отвратительно, я знаю. Она — моя студентка. А я стояла и смотрела, как она разваливается на части, и чувствовала… не долг. Не ответственность. Что-то другое. Что-то острое, жгучее и абсолютно, абсолютно непрофессиональное. А потом она… она сказала, что думает обо мне. Постоянно. И поцеловала. И я… я оттолкнула её. Я была обязана это сделать. Но в тот миг, Ира, клянусь, я не думала о педсоставе и уставе. Я думала о том, что её губы дрожат. И о том, что это — неправильно. И о том, что я сама сейчас разваливаюсь на куски. ‎       ‎Она замолчала. Послышался тихий, сдавленный звук, похожий на то, как ладонь проводит по влажному лицу. ‎ ‎—А теперь… теперь я не могу на неё смотреть. Не потому что ненавижу. А потому что вижу в ней ту самую, знакомую дрожь. И вижу в себе — ту же самую слабость. Она ходит по колледжу в этом дурацком зелёном свитере… и я прекрасно понимаю, что это её тихий, упрямый протест, её намёк. И это безумно трогательно. И безумно бесит одновременно. Я выгнала её с пары не за дерзость. Я выгнала её, потому что она заглянула мне прямо в душу. Потому что она говорила о Блоке, а смотрела на меня, и я понимала каждое ее слово между строк. И мне стало по-настоящему страшно. Не за репутацию... За себя. За то, что могу не выдержать. И за то, что, возможно, уже не выдерживаю, раз позволяю этой… этой девчонке так меня терзать. ‎       ‎Я стояла, затаив дыхание. Весь мир сжался до узкой щели в двери и до звука её голоса, в котором звенели непролитые слёзы. Всё внутри перевернулось, рухнуло и собралось заново. Она не была равнодушна. Она была ранена, сбита с толку, раздавлена этим наваждением так же, как и я. Она отчаянно сражалась с ним. И проигрывала в этой борьбе. В её словах не было и тени презрения — только чистый, животный страх, глубокая усталость и это «безумно трогательно», прозвучавшее как самое щемящее, самое невольное признание из всех возможных. ‎ ‎      Я оттолкнулась от стены и почти побежала по пустынному коридору, спотыкаясь о собственные ноги. Уже не от ужаса. От ошеломляющего потрясения. Она видела. Она чувствовала. Она боролась. Я не была для неё пустым местом, досадной помехой. Я была… её проблемой. Её болью. И чем-то «трогательным». ‎       ‎Вечер дома принёс совершенно иное ощущение. Тишина в квартине гудела теперь не пустотой, а этим новым, оглушительным знанием. Я не плакала. Я бродила из комнаты в комнату, машинально касаясь предметов, будто проверяя на прочность саму реальность. Сварила макароны, съела почти целую тарелку — впервые за эти дни. Вкус был пресным, но я ощущала голод, дикий, нервный, живой. ‎       ‎Я снова надела тот зелёный свитер. Устроилась на широком подоконнике, прижав горячий лоб к ледяному стеклу. Внутри, навязчиво и тихо, звучал отзвук её голоса: ‎

‎«Безумно трогательно…»

‎       ‎Теперь моё отчаяние претерпело метаморфозу, сменившись странной, горьковатой и невероятно щемящей ясностью. Да, это была неразделённая любовь. Но она перестала быть односторонней. Между нами возникло нечто настоящее, живое, пугающее и огромное. Она этого боялась. И мне следовало бояться. Но в этом общем страхе теперь таилась крупица… странной общности. Мы оказались по разные стороны баррикады, но в одной и той же осаждённой крепости собственных противоречивых чувств. ‎ ‎      Я взяла телефон. Снова открыла пустой чат с ней. Пальцы, к удивлению, были твёрдыми и спокойными. Я не стала писать пространных извинений или оправданий. Я вывела несколько простых слова, которые стали единственно возможной правдой после всего услышанного. И отправила, не дав себе ни секунды на сомнения. ‎

‎«Ваши слова были безумно трогательными. Простите».

‎

      ‎Затем выключила телефон, отчётливо понимая, что ответа, скорее всего, не последует. Да и не должно. Но чудовищная тяжесть на душе чуть сдвинулась, преобразившись из давящего, бесформенного камня в острую, болезненную, но теперь уже общую ношу. Мы обе знали, что другая — знает. И в этой мучительной, невысказанной взаимной осведомлённости заключалась какая-то новая, тревожная и неизбежная точка отсчёта. Я обхватила свои колени, спрятавшись в объятиях зелёного свитера, за которым так пристально наблюдала она, и уставилась в наступающую за окном темноту, где уже зажигались одинокие огни — те самые, к которым, согласно бабушкиной мудрости, неизбежно тянутся крылатые создания. Даже зная наперёд о неминуемом ожоге.