-Два за практику

      ‎Такси неслось по ночному городу, оставляя за окном мелькающие огни, которые расплывались в золотые полосы. Я сидела на заднем сиденье, прижав лоб к холодному стеклу, пытаясь унять лёгкое головокружение. Вино гудело в висках, но сознание было пугающе ясным. Ясным до боли. Каждый нерв был натянут, как струна. ‎ ‎ «Она дала адрес. Она сказала «если не передумали». А если передумала она?» ‎ ‎      Эта мысль билась в голове, холодная и навязчивая. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в такте со стуком дворников. Я сжала в руках телефон, как талисман. Последнее сообщение от Наташи: ‎ ‎-Держись. И дыши. ‎ ‎ ‎ ‎      Машина остановилась у старого, но ухоженного кирпичного дома. Я расплатилась, вышла на морозный ночной воздух. Он немного протрезвил. Передо мной был темный подъезд с кованой дверью. Домофон. Палец дрожал, когда я искал кнопку. Я нажала. ‎ ‎Молчание. ‎       ‎Потом тихий, прерывистый гудок. Я рванула дверь на себя. Подъезд. Пахло старым деревом, мастикой для пола и тишиной. Лестница, освещённая тусклыми матовыми плафонами, казалась бесконечной. Я поднималась, держась за холодные перила, чувствуя, как от шагов слегка кружится голова. Каждый звук — шорох моей куртки, собственное дыхание — отдавался в тишине гулким эхом. ‎       ‎Дверь была тёмным прямоугольном в белой стене. Гладкая, без украшений, с матовой металлической табличкой. Я замерла перед ней, внезапно осознав всю чудовищность и необратимость момента. Сейчас я войду. ‎ ‎Или развернусь. Последний шанс. ‎       ‎Я глубоко вдохнула, подняла дрожащую руку и коротко нажала на звонок. Внутри почти сразу послышались быстрые, лёгкие шаги. Не скрип паркета, а мягкий шорох по ковру. Замок щёлкнул один, потом второй. Дверь приоткрылась на цепочку, и в узкой щели, в тени коридора, появился её силуэт. Широко открытый, тёмный, бездонный. В нём был шок, тревога и что-то ещё, быстро подавляемое. ‎ ‎— Ты, — выдохнула она. Одно слово, сорвавшееся с губ хрипло и беззвучно. Цепочка с лязгом упала. ‎       ‎Я переступила порог. Дверь тут же закрылась за мной с тихим, но окончательным щелчком замка. Я оказалась в маленькой прихожей. Прямо передо мной — строгий зеркальный шкаф-купе в тёмной раме. Слева — аккуратный ряд вешалок, на одной висел её привычный бежевый тренч. Пахло чистотой, древесиной и едва уловимыми нотами её духов — не тех, дневных, а чего-то более лёгкого, мыльного, домашнего. ‎       ‎Она отступила на шаг, давая мне войти, и теперь я увидела её целиком. Длинный халат из тёмно-серого кашемира, подпоясанный на талии так, что подчёркивал её стройность. Волосы, всегда собранные в безупречный узел, были распущены. Слегка темные, с проседью у висков, вьющиеся, они падали на плечи, смягчая резкие черты лица. Без макияжа она казалась моложе, уязвимее, но в её позе и взгляде была прежняя стальная собранность, уже дававшая трещины. ‎ ‎— Ты пьяна, — констатировала она. ‎ ‎       Голос был низким, ровным, но в нём вибрировала едва сдерживаемая буря. Она сделала шаг вперёд, её глаза, изучали моё лицо, залитые румянцем щёки и мой взгляд, наверняка мутный. ‎ ‎— Совершенно, абсолютно пьяна. Запах вина от вас за версту. Боже всемогущий, Лилия, что это было? «Возьми такси» — я писала для твоей же безопасности, а не как приглашение на ночную авантюру в состоянии алкогольного опьянения! ‎       ‎Её слова били, как хлыст, холодные и острые. Но я заметила, как её руки, спрятанные в широких рукавах халата, сжимаются в кулаки. И как её взгляд, несмотря на гнев, на секунду задержался на моих губах. ‎ ‎— Я взяла такси, — тихо сказала я, с трудом выговаривая слова. — Я здесь. В целости и сохранности. Я не упала. И это не авантюра. ‎ ‎— Это безрассудство! — она прошипела, понизив голос до резкого шёпота. ‎ ‎       Она снова шагнула вперёд, и теперь я чувствовала исходящее от неё тепло и лёгкий, чистый запах кожи. ‎ ‎— Ты могла позвонить в любую дверь, сесть не в ту машину… Или решить, что моё сообщение даёт тебе право явиться сюда в таком виде! Я не ждала тебя! Я надеялась, что у тебя хватит благоразумия одуматься! ‎ ‎— А я надеялась, что у вас хватит смелости открыть дверь, — выпалила я, и мой голос прозвучал грубее, чем я хотела. Вино и обида говорили за меня. ‎ ‎ — Вы дали адрес. Вы написали «если не передумали». Я не передумала. А вы? Вы передумали, Оксана Игоревна? ‎       ‎Она вздрогнула, услышав своё имя и отчество в таком контексте, здесь, в своей прихожей, посреди ночи. Её лицо исказила гримаса боли и гнева. ‎ ‎— Не смей… не смей спрашивать меня об этом сейчас, когда от тебя пахнет алкоголем за три метра! — её рука взметнулась, и она схватила меня за плечо, не больно, но твёрдо, будто пытаясь встряхнуть или удержать. ‎ ‎— Ты пришла ко мне не в здравом уме! И это… это неуважение. К себе. Ко мне. К тому, что… что между нами может быть. ‎       ‎Последняя фраза сорвалась с её губ с надрывом, выдавая всё. В её глазах, гневных и влажных, читался не только упрёк, но и раненое доверие, и страх, и то самое желание, которое она пыталась задавить. ‎ ‎— Между нами есть, — настаивала я, и, опьянённая её близостью, её прикосновением, смелостью отчаяния, я накрыла своей ладонью её руку, всё ещё лежащую у меня на плече. Её кожа под кашемиром была горячей. ‎ ‎— И оно не зависит от бокала вина. Оно было всегда. А вино… оно только помогло мне доехать сюда, а не сидеть и трястись от страха, что вы меня отвергнете. ‎       ‎Я видел, как её дыхание участилось. Как гнев в её глазах начал смешиваться с чем-то другим, более тёмным и бездонным. Она пыталась отвести взгляд, но не могла. ‎ ‎— Лилия… — её голос сломался, превратившись в стон. ‎ ‎— Это неправильно. Я твой руководитель практики. Я не могу… Я не должна… ‎ ‎— А я не должна была влюбиться в вас с первого взгляда, — перебила я её, и, не в силах больше сдерживаться, сделала последний, решительный шаг, сократив дистанцию до нуля. Наше тела едва не соприкоснулись. ‎ ‎— Но влюбилась. И пришла. И я трезвею с каждой секундой рядом с вами. С вашим запахом. С видом ваших волос, распущенных, как сейчас. ‎ ‎      Моя вторая рука поднялась, и я, почти не веря себе, провела кончиками пальцев по её щеке, чуть касаясь, скользя к виску, где билась тонкая жилка. Она замерла, будто поражённая громом. Её глаза расширились, губы приоткрылись в беззвучном вздохе. ‎ ‎— Прекрати, — выдохнула она, но в её голосе не было силы приказа. Была мольба. Мольба остановиться, пока она ещё может себя контролировать. Её рука на моём плече не оттолкнула, а скорее вцепилась, пальцы впились в ткань моей кофты. ‎ ‎— Не хочу, — прошептала я прямо в губы ей, чувствуя её горячее, прерывистое дыхание на своём лице. ‎       ‎ Моя рука скользнула с её щеки на шею, погрузилась в тёплые, шелковистые волосы у затылка. ‎ ‎— Я видела, как вы на меня смотрите. На факультативе. В саду. Вы хотите того же. Вы боитесь. Я тоже боюсь. Но я здесь. ‎ ‎      И прежде чем она успела что-то сказать, какой-либо новый протест, я сократила оставшееся расстояние и прижалась губами к её губам. ‎       ‎Это был не поцелуй в полном смысле. Это было прикосновение. Дрожащее, влажное, полное всего несказанного. Её губы под моими были мягкими, неподвижными, шокированно разомкнутыми. ‎       ‎Она издала звук — короткий, подавленный, похожий на стон или рыдание глубоко в горле. Её тело напряглось до предела, будто готовая сорваться пружина. И затем — лопнуло. ‎ ‎— Ах, чёрт… — вырвалось у неё с надрывом, с отчаянием, с капитуляцией. И она ответила. ‎ ‎      Её ответ был огнём и бурей. Это был уже не поцелуй, а взятие. Её руки отпустили моё плечо, чтобы обвить уже талию и притянула меня к себе с такой силой, что наши тела врезались друг в друга, и я почувствовала каждый изгиб, каждую линию её фигуры под тонким кашемиром. Её губы стали требовательными, властными, голодными. Она целовала меня, как утопающий хватает воздух — отчаянно, глубоко, с яростью и благодарностью. Её язык коснулся моего, и мир перевернулся. ‎       ‎Мы сползли со своих ног, даже не заметив, как оказались в гостиной. Я помню мельком впечатление: высокие книжные полки, строгий диван в серой обивке, торшер, отбрасывающий тёплый круг света на тёмный паркет. Но всё это было фоном для меня. Только она. ‎       ‎Она прижала меня к стене у входа в комнату, её тело прижималось ко мне всем весом. Её руки были повсюду: они срывали с меня кофту, впивались в волосы, скользили под топ, касаясь кожи спины, заставляя меня вздрагивать и выдыхать её имя ей же в рот. Её халат развязался, и теперь я чувствовала тепло её тела только через тонкую ткань ночной рубашки. ‎ ‎— Оксана Игоревна… — задыхаясь, прошептала я между поцелуями. ‎ ‎— Молчи, — приказала она хрипло, целуя мою шею, ключицу, её зубы слегка задевали кожу, оставляя мурашки. — Не говори. Просто молчи... ‎ ‎      Её пальцы нашли пряжку моих джинс. Щелчок молнии прозвучал невероятно громко. Всё её сопротивление, вся борьба превратились в эту стремительную, яростную нежность. Она вела, а я позволяла, тонула в ощущениях, в её запахе, в звуке её прерывистого дыхания у моего уха. ‎       ‎Её губы сорвались с моих, и она, тяжело дыша, принялась расстёгивать мой бюстгальтер одним резким, умелым движением. Холодный воздух коснулся кожи, но тут же её ладони закрыли мою грудь, пальцы сжимали, больно и сладко, а большой палец скользнул по соску, заставляя меня выгнуться от внезапного острого тока удовольствия. Она пригнула голову и взяла его в рот, горячим, влажным, её язык совершал быстрые, жёсткие круги. Я вскрикнула, впиваясь пальцами в её волосы, прижимая её лицо к себе. ‎       ‎Но она не задержалась там надолго. Её руки скользнули вниз, резко стянув с меня джинсы и трусы одним рывком. Я помогла, поднимая бёдра, сбрасывая всё на пол. Теперь я была полностью обнажена перед ней на диване. Она откинулась на колени, её взгляд, тёмный и пожирающий, скользил по моему телу, заставляя кожу гореть под этим молчаливым, интенсивным осмотром. ‎ ‎— Всё ваше, — выдохнула я, раскинув руки, чувствуя одновременно беззащитность и невероятную власть. ‎       ‎В ответ она лишь хрипло выдохнула и наклонилась. Но не к груди. Её губы и язык пошли вниз, оставляя влажный след по моему животу, к внутренней стороне бёдер. Она раздвинула мои ноги шире, её руки крепко легли на мои бёдра, прижимая их к дивану. Я зажмурилась, предвкушая, всё тело напряглось. ‎       ‎Её дыхание обожгло самый чувствительный участок кожи, но она не прикоснулась сразу. Она целовала внутреннюю поверхность бедра, так близко, что я вздрагивала от каждого выдоха, от каждого случайного касания губами. Это была пытка. Сладкая, невыносимая пытка. ‎ ‎— ОксанИгоревна, пожалуйста… — взмолилась я, уже не в силах терпеть. ‎       ‎Только тогда она уступила. Её язык — широкий, уверенный — прошелся по мне одним долгим, медленным движением снизу вверх. Я закричала, впиваясь пальцами в обивку дивана. Она не стала играть. Её стиль был прямолинеен, целеустремлён и невероятно эффективен. Она удерживала меня своими сильными руками, а её рот и язык работали — то быстрыми круговыми движениями, то жёсткими, ритмичными толчками, то снова широкими, размашистыми поглаживаниями. Она читала моё тело по моим судорогам, по стонам, меняя темп и давление, доводя до самого края, а затем слегка отступая, продлевая муку. ‎       ‎Я металась под ней, чувствуя, как внутри всё закручивается в тугой, горячий узел. Она добавила палец — один, потом сразу два, войдя глубоко, и я почувствовала, как внутренние мышцы схватились вокруг них. Она двигала ими внутри в такт работе языка снаружи, находя точку, от которой мир взрывался белым светом. ‎ ‎       Оргазм нахлынул волной, вырывая из горла хриплый, надрывный крик. Тело выгнулось дугой, а её рот и пальцы продолжали своё дело, выжимая из меня последние судороги, пока я не ослабела вся, обмякнув и тяжело дыша. ‎       ‎Она медленно поднялась, её подбородок блестел. Она смотрела на меня сверху, и в её взгляде было дикое удовлетворение и непогашенная собственная потребность. Не говоря ни слова, она сбросила с себя халат и ночнушку. В тусклом свете её тело было точеным, с высокими грудями, немного выпирающим животиком, сильными бёдрами. Шрам от детской травмы, тонкие белые линии, лишь добавляли ей реальности, делали её ещё прекраснее. ‎       ‎Я села, всё ещё дрожа, и потянулась к ней. Теперь моя очередь. Я притянула её к себе, целуя, чувствуя на своём языке её вкус, смешанный с моим. Мои руки скользили по её спине, вниз, к ягодицам, сжимая их, прижимая её таз к своему. Она стонала мне в рот, её собственные руки были в моих волосах. ‎       ‎Я толкнула её, чтобы она легла на спину, и последовала за ней, оказавшись сверху. Я повторяла её путь: губы, зубы на её сосках, ладони, сжимающие её грудь, пока она не закинула голову назад с глухим стоном. Я двигалась ниже, целуя живот, чувствуя, как он вздрагивает под моими губами. Её бёдра приподнялись навстречу мне в немом приглашении. ‎       ‎Я не заставляла её ждать. Я опустилась между её ног и, глядя ей прямо в глаза, полные муки и ожидания, приникла к ней ртом. Она была уже мокрой, возбуждённой, её мускусный, солёный аромат сводил с ума. Я действовала менее методично, чем она, более интуитивно, подражая тому, что хотела бы чувствовать сама. Я лизала, сосала, водила кончиком языка быстрыми движениями, прислушиваясь к её резким вдохам, к хриплым командам: ‎ ‎-Да, вот там… сильнее ‎       ‎Мои пальцы нашли её вход, легко скользнули внутрь. Она была тесной и обжигающе горячей. Я вошла глубоко, и её внутренние мышцы сжали мои пальцы с такой силой, что у меня перехватило дыхание. ‎ ‎      Я нашла ритм: пальцы двигались внутри, а язык продолжал работать с её клитором. Она уже не могла лежать смирно. Её бёдра поднимались, встречая каждый толчок, её руки вцепились в мои волосы, то притягивая, то отталкивая, её голос срывался на высокие, хриплые ноты. ‎ ‎— Лиля… я сейчас… — это было предупреждение, полное отчаяния и страха потерять контроль. ‎       ‎Я удвоила усилия, ускорила движения языка, добавила ещё один палец. Её тело затряслось, изогнулось, и она закричала — долго, пронзительно, не заглушая звук, срываясь на рыдание в самом пике. Её внутренности судорожно сжимали мои пальцы, выжимая их, а всё её тело билось в конвульсиях, пока волны оргазма перекатывались через неё. ‎       ‎Когда они наконец стихли, она лежала, раскинувшись, с закатившимися глазами, тяжело и часто дыша. Я медленно высвободила пальцы, легла рядом, прижимаясь к её потному, горячему боку. ‎       ‎Долгое время мы просто лежали, прислушиваясь к стуку сердец. Потом она перевернулась на бок и притянула меня к себе так крепко, будто хотела вдавить в себя. Её лицо уткнулось мне в шею. ‎ ‎— Это случилось… — она не нашла слов. ‎ ‎— Да, — просто ответила я, целуя её висок. ‎       ‎Больше ничего и не нужно было говорить. Всё было сказано телами, криками, дрожью. Всё было разобрано по косточкам и собрано заново в этой тихой, тёмной комнате, где наконец не было места ни страху, ни сомнениям, ни правилам. Только мы. Две женщины, нашедшие друг в друге то, о чём даже боялись мечтать. ‎       ‎В ту ночь не было ни учителя, ни студентки. Не было страха и правил. Были две женщины, сбросившие оковы. Оксана была неудержима. В её прикосновениях было всё: долгое воздержание, накопленная тоска, ярость на себя за свою слабость и безумная благодарность мне за то, что я эту слабость спровоцировала. ‎       ‎Мы лежали, сплетённые, в лунном свете, теперь пробивавшемся сквозь щель в шторах. Её голова лежала у меня на груди, её дыхание постепенно выравнивалось. Я гладила её волосы, её спину, чувствуя под ладонью биение её сердца, которое наконец замедляло свой бешеный ритм. ‎ ‎— Я всё испортила, — наконец прошептала она в тишину, но её голос был пустым, без прежнего укора. Это была просто констатация. — Завтра… утром… я не смогу смотреть тебе в глаза. ‎       ‎Я приподняла её голову, заставив встретиться взглядом. Её глаза в полумраке были огромными, тёмными, полными растерянности и страха перед наступившим днём. ‎ ‎— А я смогу, — сказала я твёрдо, целуя её в мокрые от слёз или пота веки. — Потому что утром я проснусь и первое, что увижу — это вас. Настоящую. И это будет лучше любого сна. ‎       ‎Она снова закрыла глаза, и по её щеке скатилась единственная, блестящая на свету слеза. Но в уголках её губ дрогнуло что-то, похожее на начало улыбки. Или на начало конца её долгой, одинокой войны. Она прижалась ко мне крепче, и в этом объятии уже не было страсти. Было что-то гораздо более опасное и необратимое. Была потребность. Была тихая, безоговорочная капитуляция. И под её тяжестью мы обе, наконец, заснули.