-Два за практику

От лица оксаны

‎ ‎      Щелчок замка прозвучал как приговор. Тишина, навалившаяся вслед за ним, была физически ощутимой, густой и тяжёлой. Я прислонилась лбом к прохладной древесине двери, пытаясь удержать внутри то тепло, тот смех, тот запах её кожи и моего шампуня, что унеслись вместе с ней. Где-то внизу скрипнули тормоза такси — последняя ниточка, связывающая меня с ней. И тут же оборвалась. ‎       ‎Кухня. Автоматические движения: горячая вода, пена, блеск фарфора. Но руки дрожали. От мыслей, от воспоминания о её руках на моей талии у плиты. ‎

‎«До среды».

‎       ‎Три дня. Почему эта мысль вызывает не облегчение от передышки, а холодную, тоскливую пустоту? ‎ ‎      Резкий звонок телефона заставил вздрогнуть. Тарелка со звоном упала в раковину. ‎ ‎— Алло? ‎ ‎— Ось, привет, это Ира. Не занята? ‎       ‎Голос подруги, знакомый до боли, ровный, заземляющий. Словно глоток крепкого чая после отравления сладким ядом. ‎ ‎— Нет, что ты. Всё уже возможное сделала. ‎ ‎— Спасай. Затеяла великое переселение мебели в спальне. Шкаф одна не сдвину, муж в командировке. Завтра не подъедешь? Обед, вино, вечная благодарность — мои. ‎       ‎Я смотрела на пену на своих руках, на остывающий завтрак для двоих на столе. ‎ ‎— Завтра… не уверена. А сегодня вечером — свободна. Приезжай лучше сюда. Вино есть. И… повод его открыть есть. ‎ ‎      В трубке наступила пауза. ‎ ‎— Ось? Ты в порядке? Голос какой-то… обречённо-счастливый. ‎       ‎Я тихо рассмеялась. Точно подмечено. ‎ ‎— Порядка нет, Ир. Но есть, о чём поговорить. Приезжай. ‎ ‎       ‎Час спустя она стояла на пороге с пакетами, пахнущими сыром, копчёной колбасой и свежей выпечкой. Увидев меня, молча, по-матерински крепко обняла. ‎ ‎— Ну, я вижу, «повод» уже отразился на лице. Ты выглядишь так, будто тебя разобрали на запчасти и собрали заново, но кое-что перепутали. ‎       ‎Мы расселись на кухне. Я открыла каберне, налила два бокала. Сначала — ритуальный обмен новостями: её проблемы с новой учебной программой по истории, мои — с дурацким отчётом для минобра, общие знакомые из педколледжа, у которых «всё как всегда». Разговор тек плавно, по накатанной годами дружбы колее. Ира преподаёт историю, мы коллеги, но в разных корпусах и потоках, видимся редко — обе зашиваемся в бумагах и занятиях. ‎ ‎— А у тебя как с практикантами? — спросила она в какой-то момент, отламывая кусок сыра. — В прошлый раз жаловалась, что одна совсем непутевая попалась. ‎       ‎Мой бокал замер на полпути ко рту. Сердце ёкнуло. ‎ ‎— Наоборот. Одна… слишком путевая. ‎ ‎      Ира подняла глаза, сразу уловив перемену в интонации. ‎ ‎— «Слишком»? Это как? ‎ ‎      Я отпила вина, собираясь с мыслями. Потом положила бокал и начала говорить. Тихо, сбивчиво, глядя не на неё, а в тёмное окно, за которым уже давно стемнело. Рассказала всё. С самого первого дня, с её опоздания, с того зелёного платья. Про факультатив, про нашу «войну», которую мы обе проиграли. Про ночное сообщение и её приезд. Про сегодняшнее утро: про душ, про нашу глупую возню на кухне, про правила, которые мы установили и тут же начали нарушать взглядами. Про невыносимую лёгкость быть с ней собой и про каменный ужас от мысли, что кто-то может об этом узнать. ‎ ‎— Она предлагает играть в шпионов до конца её практики. До июля. А я… я боюсь, что не выдержу. Что сорвусь, посмотрю на неё не так, скажу не то. И погублю всё. Её будущее в первую очередь. ‎       ‎Ира слушала, не перебивая. Её лицо было серьёзным, но не осуждающим. Когда я замолчала, иссякнув, она спросила тихо: ‎ ‎— И что ты чувствуешь, Оксан? Если выкинуть из головы весь этот ужас перед комиссиями и сплетнями? ‎       ‎Я закрыла глаза. И правда, что? ‎ ‎— Я чувствую, что проснулась. После долгой спячки. Она… она видит меня. Не «преподавателя Коршунову», а меня. И рядом с ней я разрешаю себе быть просто… женщиной. Глупой, смешной, беззащитной. И это так страшно. И так… божественно. ‎ ‎— Любовь? — прошептала Ира. ‎       ‎Я кивнула, не в силах выговорить это слово. Оно казалось слишком большим, слишком опасным для того, что между нами. ‎ ‎— Тогда держись за это, — твёрдо сказала Ира. ‎ ‎— Если это оно. Ты всегда была умницей, всё просчитывала. Просчитай и это. Выстрой свою оборону. И разреши себе быть счастливой. Ты заслужила. Чёрт побери, мы все заслуживаем хоть немного такого безумия. ‎       ‎Она перевела разговор на что-то отвлечённое, давая мне время прийти в себя. Рассказывала о нашей общей знакомой, которая наконец-то развелась с алкоголиком-мужем, о сыне, который собрался поступать на журфак. Я слушала, кивала, и постепенно камень в груди начинал таять. В этот момент в кармане халата тихо завибрировал телефон. Всё внутри замерло, потом забилось чаще. ‎ ‎— Извини, — пробормотала я, вставая и выходя в гостиную. ‎

‎Telegram, 22:23

‎- Я дома. Наташа отправила меня в душ, накормила супом и теперь сидит напротив с видом следователя. Всё в порядке. Позвонить не получилось. Как вы?

‎       ‎Я улыбнулась, представив эту картину. ‎ ‎- Подруга приехала после твоего отъезда, все еще здесь. Сидим, пьём вино. Я ей всё рассказала. ‎

‎- Всё-всё? Оксана Игоревна, вы меня смущаешь. А что она сказала?

‎ ‎- Сказала, что я идиотка, но заслуживаю счастья. И чтоб я держалась за тебя. Она на твоей стороне. ‎

‎- Умная женщина. А что вы сейчас делаете? Коме того, что обмываете мои косточки?

‎       ‎Тонкий, игривый флирт. Тёплый комок снова сжался у меня под рёбрами. ‎ ‎- Сижу в кресле в гостиной. Смотрю на твою пустой стакан с утра. И пытаюсь думать о чём-то приличном, а не о твоем убийстве. Сложно было унести стакан? ‎

‎- Скучно. Я не хочу, чтобы вы думали о приличном. Я хочу, чтобы вы думали о том, как ваша футболка пахнет мной сейчас. Как она лежит на мне… а под ней ничего нет.

‎       ‎Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Я бросила взгляд на дверь в кухню. Оттуда доносился тихий голос Иры, она, наверное, звонила мужу. ‎ ‎- Лиля, вы опять выпили? Прекрати. Не сейчас. ‎

‎- Нет, я трезвая. А когда? В среду? Я не могу ждать. Мне нужно сейчас хоть немного вас. Хотя бы в переписке. Я лежу… и представляю, что ваши руки не там, где должны быть.

‎       ‎Я глубоко вдохнула. Это была ловушка. Сладкая, невыносимая ловушка. ‎ ‎- Ты невозможна. Это безответственно.

‎

‎- Самое ответственное — быть честной. Я хочу вас. Сейчас. И я знаю, что вы… там… уже думаете об этом. Докажите, что я ошибаюсь.

‎ ‎      В этот момент пришло фото. Я едва не выронила телефон. Не лицо. Только нижняя часть лица, шея, ключицы и… моя серая футболка с вырезом, что я случайно кинула ей в сумку. Складки ткани мягко обрисовывали форму груди. Свет от настольной лампы падал так, что половина кадра была в нежной тени, а на коже играли золотые блики. Это было не пошло. Это было невероятно эротично. И безумно интимно. Я сглотнула комок в горле. ‎ ‎— Ось, всё в порядке? — из кухни окликнула Ира. ‎ ‎— Да-да, — мой голос прозвучал неестественно высоко. — Секунду! ‎       ‎Мне нужно было закончить этот разговор. Сейчас. ‎ ‎- Ир, прости, что выгоняю, — я заглянула на кухню, стараясь выглядеть уставшей. — Голова начинает раскалываться. Наверное, и вино, и эмоции… ‎ ‎      Ира поняла всё без слов. Её взгляд скользнул к телефону в моей руке, и она мудро улыбнулась. ‎ ‎— Лекарство само себя нашло, я смотрю. Ладно, не буду мешать курсу лечения. ‎ ‎       Она встала, собрала свои вещи. У порога обняла меня крепко. ‎ ‎— Будь осторожна, Ось. И счастлива. Звони в любое время. ‎ ‎— Спасибо, Ир. За всё. ‎       ‎Дверь закрылась. Тишина. Я почти бегом вернулась в кресло. ‎ ‎- Она уехала.

‎

‎-Дак вы теперь одна?

‎ ‎- Совершенно одна. И полностью в твоей власти. Довольна?

‎

‎- Только начинаю. А что насчёт фото? Оно… произвело эффект?

‎       ‎Я посмотрела на экран снова. Моя ладонь сама легла на живот, под материал халата. ‎ ‎- Ты прекрасно знаешь, какой эффект.Мне пришлось выгнать лучшую подругу из-за твоей дерзкой футболки. ‎

‎-Футболка ни при чём. Это то, что под ней. И то, что в голове у того, кто на неё смотрит. Ваши пальцы… они уже там, где я их хочу видеть?

‎       ‎Я закусила губу, чувствуя, как кровь бьёт в висках. Я позволила пальцам скользнуть ниже, нашла теплоту и влажность под тканью. ‎ ‎- Возможно. А твои? Где они, пока ты смотришь на нашу переписку? ‎

‎- Одна — на экране. Другая… она скользит по тому месту, где вчера вечером были ваши губы. По тому месту, которое помнит вкус вас. Оно помнит, как вы дрожали. И как вы заставила дрожать меня.

‎ ‎      Слова плыли перед глазами, превращаясь в образы. Я закрыла глаза, позволив пальцам двигаться в такт её предложениям. ‎ ‎-Черт...Я помню каждый твой звук. Каждый вздох. Как ты сказала моё имя, когда…

‎

‎- Когда что? Допишите. Я хочу прочитать. Хочу, чтобы вы описали это, как пишете очередную методичку. Подробно. По пунктам.

‎       ‎Это было невыносимо и восхитительно. Я писала, сбиваясь, теряя мысль, захлёбываясь в собственных ощущениях и её образах, которые она подбрасывала в ответ. Мы не называли вещи прямо, но каждая метафора, каждый поэтичный намёк был яснее любой порнографии. Это был танец на лезвии, где слова были телами, а воображение — комнатой. Волна накатила внезапно и мощно, вырвав из груди сдавленный стон и заставив пальцы вцепиться в ткань кресла. ‎       ‎Я лежала, придя в себя, смотря в потолок. Потом подняла телефон. ‎ ‎- Ты… разрушительница спокойствия и лучший поэт, которого я знаю. ‎

‎-Только для вас. Только ваш. Спокойной ночи, ОксанИгореана. До послезавтра.

‎

‎- До послезавтра, Лиля. Спи. ‎       ‎Я выключила свет и легла в постель. Простыни пахли теперь только стиральным порошком. Но в памяти — её смех, её прикосновения, её слова, горящие на экране. Страх никуда не делся. Он притаился в уголке, тихий и настороженный. Но поверх него, ярким, тёплым покрывалом, лежало что-то новое: тихая, безумная радость и чувство абсолютной, пугающей правильности происходящего. ‎       ‎Я повернулась на бок, к той стороне кровати, что уже мысленно считала её. ‎

‎ «Послезавтра, — подумала я, и губы сами растянулись в улыбку. — Всего ничего».

‎

      ‎ И впервые за много лет я заснула не с тяжёлой мыслью о завтрашних отчётах, а с лёгким, сладким предвкушением дня, который приблизит меня к ней. ‎ ‎ ‎

‎От лица Лилии

‎ ‎ ‎      День воскресенья. Мой дом. ‎ ‎      Я проснулась от того, что в щель между шторами бил прямой солнечный луч. Он лежал золотой полосой на подушке рядом — пустой. Но в памяти было переполнено. Нежность, стыд, безумная смелость ночной переписки текли по мне тёплой, ленивой волной. Я потянулась, уткнувшись лицом в ту самую подушку, и застенчиво улыбнулась. Мои сообщения… её ответы… Фото. ‎

‎«Она видела. И это сработало».

‎ ‎      Мысль заставила меня сгорать от смущения и гордости одновременно. ‎       ‎Встала, накинула растянутый свитер Наташи. В квартире пахло кофе — значит, она уже на ногах. Я вышла на кухню. Наташа, в пижаме с единорогами, возилась с тостером.Да, она сейчас живет со мной, так как с ее квартирой проблемы. ‎ ‎— О, живая легенда просыпается, — бросила она, не оборачиваясь. — Как ощущения после ночной литературной деятельности? ‎ ‎— Наташ… ‎ ‎— Не «Наташ». Ты мне весь сюжет портила пол-ночи, ухмыляясь в телефон как чеширский кот. Признавайся, что было после того, как я уснула? ‎ ‎      Я села на барный стул, подтянув под себя ноги. ‎ ‎— Мы… переписывались. ‎ ‎— «Переписывались». Ясно. А фото твоего декольте в её футболке — это что, иллюстрация к дискуссии о методах дошкольного образования? ‎       ‎Я покраснела до корней волос. ‎ ‎— Ты подглядывала?! ‎ ‎— Не надо было орать «О БОЖЕ» и ронять телефон в одинадцать ночи. Так что? Она… ответила? ‎ ‎— Она выгнала подругу, — тихо сказала я, и снова почувствовала ту же власть и нежность, что и ночью. ‎Наташа присвистнула, ставя передо мной кружку капучино с сердечком из пены. ‎ ‎— Ну, значит, серьёзно. До среды ещё три дня, чем займёшься, Казанова? Кроме как писать ей любовные оды. ‎ ‎      Мы позавтракали яичницей с беконом, болтая о всякой ерунде: о надоевшей работе Наташи в кафе, о моём неоконченном отчёте по практике, о планах посмотреть новый сериал. Но мои мысли постоянно возвращались к ней. К Оксане. К её одинокому утру в той строгой квартире. ‎ ‎— Знаешь, а я хочу сделать ей что-то приятное, — неожиданно для себя сказала я, доедая последний кусок тоста. ‎ ‎— Что-то… неожиданное. Не связанное с нашей тайной. Просто так. ‎       ‎Наташа подняла бровь. ‎ ‎— В смысле? Купить шпильки и отправить анонимно? ‎ ‎— Нет! Что-то… красивое. Искреннее. Чтобы она почувствовала, что о ней думают. Даже в воскресенье. ‎       ‎Идея пришла мгновенно. Цветы. Но не банальные розы из ближайшего ларька. Настоящие, живые, с душой. Мы сели с Наташей перед ноутбуком, открыв сайт хорошей цветочной мастерской. ‎ ‎— Смотри, пионы, — ткнула я пальцем в экран. — Они такие… пышные, но не вычурные. Как она, когда расслабляется. ‎ ‎— А эти веточки что? — Наташа показала на нежные сиреневые соцветия. ‎ ‎— Это сирень. Она пахнет весной. Её любимый аромат сейчас — весенний. ‎       ‎Мы с Наташей, как два стратега, выбрали букет: несколько пионов цвета слоновой кости, веточку белой сирени, немного эвкалипта для лёгкой строгости и зелени. Выглядело свежо, элегантно, без намёка на пошлую пафосность. ‎       ‎Теперь — записка. Это было самое сложное. ‎ ‎— Пиши просто: «Скучаю», — предложила Наташа. ‎ ‎— Слишком прямо. ‎ ‎— «Вспоминаю наше утро…» Ой, нет, она с ума сойдёт, если это прочтут на доставке. ‎       ‎В итоге, после долгих мучений, я написала на чистой карточке аккуратным почерком: ‎

‎«Для того, чьи мысли пахнут весной даже в самый обычный воскресный день. Пусть этот день будет хоть немного светлее. Ваша L.»

‎       ‎Ни имени, ни намёков. Но она поймёт. «Ваша L.» — это был целый манифест. ‎ ‎— Гениально, — одобрила Наташа. — Романтично, загадочно и без парада подозрений. Она растает. ‎       ‎Заказали доставку на её адрес, на ближайший двухчасовой интервал. И как только подтверждение пришло, меня будто подменили. Тяжёлый, сладкий камень предвкушения снялся с души, сменившись лёгким, почти детским возбуждением. ‎ ‎— Всё, теперь можно жить, — объявила Наташа. ‎ ‎ — А жить мы сегодня будем, гуляя и тратя деньги. Идём. Тебе нужен новый свитер, а то этот скоро на тебя прилипнет. ‎       ‎Мы отправились в город. Солнце, прохладный ветер, запах кофе из уличных кафешек. Мы дурачились как школьницы: примеряли в магазинах дурацкие шляпы, фотографировались у фонтана, кормили голубей, которых Наташа панически боялась. Я купила новый свитер — тёплый, горчичного цвета, и два крутых блокнота для планов. Наташа нашла винтажную брошь в виде птички. Мы ели мороженое, хотя было не больше +5, и смеялись до слёз над какими-то своими глупыми шутками. В эти моменты я почти забывалась. Была просто Лилей, двадцатилетней девчонкой, гуляющей с подругой. Но под этим слоем обыденности постоянно тикал маленький, тёплый моторчик: ‎

‎«Она уже получила цветы. Смотрит на них. Читает записку».

‎ ‎      Вечером, вернувшись, уставшие и довольные, мы завалились на диван. Наташа скоро засопела рядом, уткнувшись в подушку. Я же взяла телефон. Сердце забилось чуть чаще. ‎

‎19:48

‎- Как ваше воскресенье?

‎       ‎Ответ пришёл не сразу. Минут через десять. ‎ ‎- Неожиданно. И очень… ароматно. Спасибо. ‎       ‎Два слова. Но они заставили меня расцвести изнутри. ‎

‎- Пионы и сирень хорошо доехали?

‎ ‎- Идеально. Они стоят на кухонном столе и совершенно не вписываются в интерьер. И поэтому прекрасны. Записка… она сейчас у меня в книге. В качестве закладки. ‎       ‎Я представила эту картину. Суровую кухню и этот мягкий, живой букет. И её, прячущую мои слова между страницами. ‎

‎- Рада, что понравилось. Я сегодня гуляла с Наташей. Купила ужасно непрактичный, но красивый свитер цвета горчицы.

‎ ‎- Горчица тебе к лицу. Теплый цвет. А я… весь день провела с курсовыми. И периодически смотрела на цветы. Они отвлекают. В хорошем смысле. ‎       ‎Так началась наша переписка. Она уже не была такой исступлённо страстной, как ночью. Она была тёплой, бытовой, невероятно уютной. Мы обсуждали мои планы на завтра (доделать отчёт, сходить в прачечную), её планы (сложное собрание в колледже во вторник). Говорили о книгах, которые она рекомендовала мне на факультативе, но уже не как преподаватель и студент, а как две любящие читать женщины. ‎ ‎- Кстати, насчёт среды. У меня завал. Факультатив может затянуться. Ты сможешь задержаться? Если нет, я пойму.

‎

‎- Смогу. Сколько угодно. Мне… мне есть что показать вам по работе с гиперактивными детьми. Новую методичку раздобыла.

‎ ‎- «Методичку». Конечно. Жду. И… Лиля? ‎

‎- Да?

‎ ‎- Горчичный свитер. Надень его в среду. ‎      ‎Это было больше, чем просьба. Это был код. Знак. Я улыбнулась, чувствуя, как по щекам разливается тепло. ‎

‎-Надену. Спокойной ночи, Оксана Игоревна.

‎ ‎- Спокойной ночи, Лиля. Спи. ‎       ‎Я положила телефон на тумбочку, выключила свет. Наташа мирно посапывала рядом. В темноте я лежала и чувствовала странное, полное спокойствие. Не было безумной страсти первых дней, а была глубокая, тихая уверенность. У нас были цветы на её столе. У нас были планы на среду. У нас были эти скучные, милые разговоры о свитерах и курсовых. У нас было что-то, что начинало походить не на вспышку, а на жизнь. На нашу жизнь, хрупкую, спрятанную, но настоящую. ‎       ‎Я повернулась на бок, к стене, и перед сном последней чёткой мыслью было не её тело и не её поцелуй, а образ: её рука, кладущая мою записку в книгу. Аккуратно. Бережно. На память. Я заснула с улыбкой, зная, что она, наверное, сейчас делает то же самое — ложится спать, а где-то рядом, в темноте, пахнут пионы и сирень. Мои цветы. Наше воскресенье. ‎