Ты совсем опидорился, Розанов

– Не хочешь трахнуть меня? Илья не планировал ничего такого говорить. Вопрос какого-то хера вырывается из него сам, без какого-либо ебаного разрешения на это. Ничего особенного даже не происходит. Никаких долбаных предпосылок к таким ебаным поворотам сюжета. Они просто валяются на кровати, голые, распаленные, лежащий под ним, сияющий глазами и улыбкой Шейн как раз начинает переворачиваться на живот, чтобы подставить ему свой восхитительный зад. То есть, вполне себе привычный уже для них расклад. Но до того, как это происходит – ебучий вопрос заставляет удивленно застыть их обоих. Из-за чего возникает еще один, на этот раз уже вполне закономерный вопрос. Какого хуя? Илья не бывает снизу. По определению. Это не для него. Если что, он уже прошел все свои ебучие я-не-гребаный-гей кризисы еще до знакомства с Шейном. Успел смириться с тем, что, да, ему нравится присовывать мужикам, бывает. Дело упрощалось тем, что при этом и ебля с женщинами его всегда устраивала, а потому не палить свои неугодные родине-матушке наклонности было легче. Но есть и те вещи, которые Илья просто… Не делает. Например, он не сосет члены. Не пидор же какой-нибудь, ага. Ну, или не сосал до знакомства с Шейном и никогда в ебаной жизни не расскажет ему, что тот, первый отсос, был для него вообще первым за все всратое существование. Или что действительно собирался в тот день упиздовать оттуда сразу после того, как кончил от его рта. Но потом увидел, как он отреагировал, посмотрел в эти гребаные погрустневшие, разочарованные глаза, напоминавшие пнутого щенка, и какого-то хрена не только остался, но еще и сам ртом на член насадился. Даже ни о чем не пожалел. А потому как Илья охуителен во всем, за что бы ни взялся, то и его первый в жизни отсос должен был заставить мозги Шейна вытечь через член. Очевидно, и заставил. С того момента он стал любителем не только присовывать мужикам, но и сосать члены. Бывает. Нихуя существенного. Позор родины опозорился еще сильнее, не очень-то шокирующая новость, едем дальше. Но вот собственный зад Илья еще никому не подставлял. Не собирался этого делать. Как-то так вышло, что они с Шейном никогда всерьез этого и не обсуждали. Обычно оба куда больше заняты членами друг друга, чем какими-то там ебучими разговорами. Он разве что очень, очень смутно припоминает, что, кажется, когда-то раз отправлял в их переписке сообщение о том, что, если из них двоих Шейн выиграет кубок, то сможет сам его выебать. Дальше того сообщения ничего так и не ушло. Кубок тогда выиграл Илья. Они так и не трахнулись, не сложилось, но потом, спустя охуеть, какое разочаровывающее количество времени, когда до этого наконец дошло, то тема уже не поднималась. Шейн как-то легко, без споров и сопротивления принял то, что будет снизу. Ну, нервовал немного, конечно, но Илья хоть и подстебывал его на этот счет, все-таки понимает – не так-то просто смириться с тем, что в непредназначенную для этого дырку засунут огромный елдак, даже если этого хочется. А дальше так и повелось. Шейн снизу. Илья сверху. Обоих это устраивало и устраивает. Секс у них охренительный и даже спустя годы хуже не стал, не заставил собой пресытиться, наоборот – только все сильнее и сильнее разгоняет кровь по венам далеко за максимум скорости, будто по жилами какие-то совсем ебанутые стритрейсеры гоняют, пытаясь выжечь и вены, и покрышки. Так что у них все отлично. Заебись просто. Без иронии или сарказма! Вот серьезно. Нет никаких причин спрашивать то, о чем Илья только что спросил. Он сам в душе не ебет, какого хрена это сделал… или, может быть, немного все-таки ебет. Сегодня Шейн выиграл кубок. Очередной. Зажегся там, на льду, по ту сторону экрана, как город-миллионник после наступления ночи, перебивая своим световым загрязнением свет любых ебаных звезд, а Илья смотрел на него. Смотрел. Смотрел. На. Него. Всего такого дохуя идеального, правильного, хорошего, умеющего всегда добиваться того, чего хочет, преуспевающего во всем, за чтобы ни взялся, умудрившегося даже одного русского, отбитого уебка приручить, не прилагая к этому никаких долбаных усилий. Смотрел – и скрипел зубами. От досады. От ненависти. От восхищения. Хотел схватить его за горло, поставить на колени, затолкать член ему в глотку, разбить весь этот охренеть какой совершенный, блистательный момент, показать, где место всеобщего героя, кому он на самом деле принадлежит, чей хуй так идеально помещается в его благодарном, радостно принимающем это рту. Или. Может быть. Совсем немного хотел, чтобы тот этот, яркий, сильный, властный Шейн, заставляющий весь мир ему поклоняться – схватил за горло самого Илью. Прижал к стенке. Нагнул. Поимел также, как столько долбаных раз имел там, на поле, показывая, что здесь на самом деле гребаный король. Блядь. Это точно не те мысли, которые он осознанно хотел бы думать, сука. Может, Илья и пидор, но все еще нормальный русский мужик, который не станет… да блядь! Что вообще значит нормальный русский мужик? Такие вообще есть, чтобы нормальные? Да и не русский он больше, эта тема охренеть как выебала ему мозг, но гражданство все-таки сменил и ни о чем не жалеет. Правда, тут уж дело такое – бумажку о принадлежности к стране можно и сменить. Выжечь эту принадлежность из себя? Вот это уже проблематично. Мышление исконно русского у Ильи впитано с молоком матери, которая была одним из самих сильных людей, кого он знал. Но все равно не выдержала любви своей родины, своей охренеть какой правильной, исконно-русской семьи, живущей по наложенным на нее праведным заветы. А то, что заветы только внешне правильные и благородные, но стоит копнуть чуть глубже – гниль так и льется из всех щелей… Ну кого это волнует, а? Вот и Илья – не выдержал, правда, иначе. Съебался оттуда, превратился в предателя, позор, сраного пидора. И, опять же – ни о чем не жалеет. Даже если бы пожалеть попытался, вряд ли бы смог. Но все равно это ебаное, впаянное в кости мышления нет-нет – да и пробивается. Нормальный русский мужик, блядь. Что такое нормальный русский мужик? Откуда эта хуета в голове, если даже сам не представляет, что адекватного могут эти слова значить? А не представляет потому, что адекватного тут и нет. Одна из причин, почему у них все просто и охрененно в постели – у Шейна нет никаких проблем с тем, чтобы отдавать контроль. В нем вообще нет ничего доминирующего… ладно, это пиздеж. Есть и еще как – но только там, на льду, во время игр, где он может быть охренеть, каким доминирующим, прогибающим под себя вообще всех, включая собственную команду. Там каждый из присутствующих превращается в фон для его момента, для его славы, и ему принадлежит вся игра, весь стадион, весь ебаный мир. Но в сексе? Иногда Шейн может сорваться, прижать к стенке и яростно почти вгрызться губами в чем-то, напоминающем больше удар, чем поцелуй. Опуститься на колени и отсосать так злобно и властно, что это Илья начинает ощущать себя стоящим на коленях. Порывисто затащить в какой-нибудь укромный, безлюдный угол до того, как включатся мозги, и Шейн вспомнит, что они продолжают скрываться и так нельзя. Не здесь. Не сейчас. Увы, он всегда вспоминает. Иногда охренеть как хочется, чтобы не вспомнил. Вообще-то, Илья тащится от таких моментов куда сильнее, чем, наверное, должен. Он до охуевания обожает, когда этот хороший мальчик, всеобщий любимец, весь такой светлый и правильный – подчиняется чему-то темному в себе и набрасывается на него чистым порывом, в жажде и похоти. Но, стоит только начать перехватывать контроль – и Шейн всегда это позволяет. Позволяет все, чего бы Илья ни захотел – подмять под себя, нагнуть, разложить по простыням, как ебаное произведение искусства. А потом, в общем-то, и сделать его ебаным – выебанным. Да, у него нет проблем с передачей контроля и подчинением. С другой стороны – у самого Ильи? О, они есть. Да еще какие! Ему хочется ощетиниться и плеваться десятиэтажным, как ядом, только от мысли о том, чтобы позволить полностью собой управлять, отдать возможность рулить кому-то еще без каких-либо указаний-приказов со своей стороны, а самому усесться на заднем сидении и расслабиться, посмотреть, что будет. Но Илья отлично знает, видит, что, хотя эта тема никогда в разговорах не поднималась и Шейну нравится быть снизу – он был бы очень за попробовать и наоборот. Нужно быть слепым и тупым, чтобы не заметить хищные взгляды на собственный зад; то, как иногда пальцы со слишком характерным значением проводят по расщелине между ягодиц; периодические порывы самому подмять под себя; временами мелькающий блеск в глазах, где слишком много хищного и темного для того, чтобы не понять их значения. Такие порывы Илья всегда пресекает раньше, чем они могли бы воплотиться во что-то более серьезное. До того, как набрали бы достаточно скорости по взлетной полосе и получили даже намек на возможность оторваться от земли. А Шейн – позволяет. Всегда. Вообще без проблем, без вопросов, без обид. Отступает, подстраивается, подчиняется, позволяет Илье заправлять происходящим и самому устанавливать рамки дозволенного. Такой хороший, что тошно. Сукаблядь. Против этого гребаного Шейна Холландера никогда не было ни единого шанса, да? А теперь Илья лежит здесь, после всех тех раз, когда пресекал любые порывы в этом направлении – и какого-то хуя спрашивает о таком сам. Но перед глазами у него все еще – этот уебок там, на льду, прогибающий под себя весь мир, пока вскидывает вверх кубок. Так-то русских не нагибают, конечно. Но родина и без того уже выебала Илью во все щели, какие только отыскала. Тогда почему бы теперь не позволить сделать это и Шейну-гребаному-Холландеру? Зато, может, хотя бы выйдет наконец получить от процесса удовольствие. Этот вопрос стоило задать хотя бы ради открывшегося вида на то, как у Шейна комично распахиваются глаза в таком неприкрытом охуевании, что Илья чуть не ржет. Он бы и заржал, если бы собственные, вырвавшиеся только что изо рта слова не провалились тут же куда-то назад, застряв в глотке такой плотной пробкой, будто кто-то очень неправильно использовал анальную, блядь. Ну охренительно просто. Дальше-то что? А дальше корчить рожу-кирпичом, ухмыляться нахально, притворяться, будто все по ебучему плану и никакая паника не стала биться пульсацией ему в затылок. Играй, Иллюша. Играй на стадионе. Играй перед камерами. Играй так, чтобы родина тобой гордилась. Правда, тебя никто не предупредил, что она никогда не будет гордиться, всегда найдет, до чего доебаться и рассказать, почему ты все сделал неправильно и превратился в позор всей земли русской. Но ты все равно играй. Будь тем, кем тебя хотят видеть, в том числе и мудаком. Проблема в том, что Шейн давно уже научился видеть его далеко за всеми возможными играми. Перед ним сколько ни корчь рожу-кирпич – все равно поймет, раскусит. Не скажет, не будет тыкать мордой в игру и ложь, как в собственное говно, по крайней мере, без реальной на то необходимости. Но посмотрит этим своим понимающим, грустно-теплым взглядом, за который ему хочется вмазать. Поцелует мягче, отстранится, переведет тему. Скорее всего промолчит, зато подтекст так и уловится, мол… Ага, я все просек, не парься, может дальше корчить из себя то, что ты там пытаешься корчить, мир поверит, а я буду знать правду. Едем дальше. Они и едут. Вот и сейчас место охуевания в глазах Шейна быстро занимает что-то другое, какое-то осознание, такое печальное и даже, ебаный ты ж нахуй, нежное, что Илье хочется разбить себе кулаки в кровь. Правда, скорее все-таки о стену, чем о его лицо – сколько ни мелькало иногда мыслей о том, чтобы ему врезать, он ни за что, никогда Шейна не ударит. Не опустится ниже этой грани. Не последует завету своей родины… Бьет, значит, любит. Да нихуя. Даже когда был мелким и тупым, верящим почти в любую хуету, которую только на уши вешали – этого не понимал. Бьет, значит, бьет. Вот, как он уже тогда думал. Это утверждение казалось ему куда более очевидным, чем голубое небо над головой – у неба хотя бы бывают и другие оттенки. У того, чтобы ударить родного человека? Нет. Даже до его мелкопиздючных полторы извинил такая дохуя простая истина доходила. Хотя это вряд ли заслуга самого Ильи – скорее, матери, которая все-таки успела влить в него немного адекватности, здравомыслия, и, блядь, какой-то человечности, что ли, прежде чем не выдержать и уйти. А потом – ушла. Адекватность и здравомыслие ушли вместе с ней. Но махать кулаками Илья все-таки не собирается, только не с Шейном. Проблема, правда, в том, что уже по одному этому взгляду он догадывается – сейчас этот уебок, смотрящий вот так, может ляпнуть то, что ему совсем не понравится. Значит, и это надо пресечь еще на подлете. Потому ухмыляется шире и нахальнее, придает своему лицу выражение как можно более мудацкое, насмешливое и сам отвечает на собственный вопрос: – Если это вдруг не для тебя или слишком, то ты так и скажи. Я все понимаю. Никакого принуждения или осуждения. Конечно, это нормально, если ты вдруг струсил и испугался, что не сможешь справиться с таким охуительным задом… – Ты можешь хоть на пять минут перестать вести себя, как мудак? – перебивает его Шейн, явно пытаясь состроить строгое и обвиняющее лицо, но его поджатые губы подрагивают, а во взгляде Илья может распознать загоревшееся веселье – за все эти годы он уже неплохо научился различать эмоции по одним только этим глазам, без слов. Вот так уже лучше. Что-то внутри него немного расслабляется, когда бросает в ответ: – Я уже не был бы настоящим Ильей Розановым, если бы перестал быть мудаком. – Вести себя, как мудак, а не быть мудаком. Есть разница, – поправляет его Шейн, и Илья закатывает глаза, пытаясь пропустить эти слова мимо себя. Они слишком близки к тому, чего он как раз пытается избежать. Началу какого-нибудь ебучего разговора по ебучим душам, да ну нахуй. Может, постепенно Илья и учится разговаривать с ним, понемногу рассказывать о всякой ломающей поеботе из прошлого, и сейчас, наверное, дошел уже до той точки, где Шейн знает его лучше, чем кто-либо еще во всем этом уродливом мире. Включая Светлану. Включая, возможно, даже себя самого. Теперь понимание этого уже пугает не так сильно, но все еще пугает. А Илья до сих пор остается нихуя не фанатом всяких открытых разговоров и прочей слащавой хероты. Если бы мог, вообще этого избегал бы, но речь о Шейне, таком дохрена правильном и дохрена хорошем, он никогда не пытается допытаться до чего-нибудь, вырвать информацию силой – если бы пытался, до пиздеца огреб бы за такое. Но хуже всего именно то, что у него все всегда выходит как-то само собой. Так что даже объективных причин на него злиться нет, блядь. Он знает, когда отступить и заткнуться, но также знает, когда остаться и что конкретно сказать. Из-за этого раз за разом Илья оказывается в моментах, где уже пускает сопли Шейну в рубашку, сам не понимая, каким хером все так обернулось, с хуя ли его так размазало. Русские мужики не плачут. Очевидно. Но Илья и не плачет, это так, пот из глаз, еще какая поебень. И вообще он уже не русский, по крайней мере, если верить паспорту. Может и не оправдываться. А оправдываться все равно тянет. Блядь. – Разница тут есть только для твоей изнеженной душонки, Холландер, – фыркает Илья, все еще пытаясь с рельс возможного охуеть-какого-серьезного разговора съехать. Но, походу, выходит у него хреново. Потому что Шейн уже серьезнеет, веселье из него уходит до того, как могло бы вырваться смехом. А жаль. С некоторых пор для Ильи это лучший звук в мире, он себе его даже на телефон как-то тайком записал и теперь слушает в попытках уснуть, когда они оказываются в разных городах. Но никому не нужно об этом знать. В том числе Шейну. Особенно Шейну. Который уже произносит с тихой внушительностью, возвращаясь к изначальной теме их разговора: – Илья. Не пойми меня неправильно. Я был бы очень, очень рад тебя трахнуть, – голос у него при этом начинает звучать на несколько тонов ниже, по губам проскальзывает короткая, наглая ухмылка, которую взгляд непроизвольно прослеживает, а в глазах оседает хищная тень, и что-то – чтобы это могло быть? – внизу живота от всего этого подпрыгивает. Точно заинтересованно, но и… Блядь. Ага. Охуенчиком. Вот на этом можно было бы разговор и оборвать, потому что именно об этом Илья и спрашивал, сам, добровольно, так что теперь совсем, ни единой ебаной секунды не паникует сука нахуй из-за открывающихся перспектив. Бля-я-я-я-ядь! – Но, – тем не менее, продолжает Шейн, теперь уже по-настоящему серьезнея, опять с этим понимающе-печальным взглядом, и да ну нахуй, ну нахуй, только на этот раз Илья уже не успевает остановить этот локомотив, несущийся прямиком в ебени. – Ты должен делать только то, чего хочешь сам. Ты же знаешь, что тебе не нужно ничего никому доказывать, да, Илья? – А ты здесь видишь охуеть как много зрителей, которым я могу что-то доказывать? – механически фыркает Илья, отмахиваясь с насмешкой, пока ощущения в животе становятся куда более тяжелыми, стягивающими, и он начинает чувствовать себя так, будто сейчас блеванет. Ну нахуя он вообще это изначально спросил, а? Все должно быть после такого вопроса просто, как у них всегда и есть. Обычно почти все их предшествующие сексу диалоги сводятся к чему-то вроде: – Го ебаться? – Го ебаться! Бывают исключения, конечно, но как только они добираются до членов друг друга, любые мозговыносящие разговоры отходят на второй план, а чаще всего вообще забываются. Почему все не может быть и сейчас просто? Илья предлагает выебать себя – Шейн охотно соглашаются – они трахаются на радость друг другу – все счастливы. Хэппи-ебаный-энд. Но проблема в том, что этот идеальный уебок одним-единственным вопросом умудряется попасть в цель. Илья никому ничего доказывать не собирается. Очевидно. Почти никто даже и не знает о них, а уж там более о том, кто из них там кого трахает. Это ничье ебаное дело, даже если бы о них знали, в общем-то. Так кому ему и что доказывать? За исключением, может… …самого себя. Попыток убедить себя, что он больше не тот урод, каким был когда-то. Что в состоянии перебороть худшее в себе. Что русских-не-нагибают – это хуйня какая-то, а Илья не трус долбаный, чтобы не давать Шейну… ну, точка, в общем-то. Не давать Шейну. Какая-то часть его, возможно, и правда хочет доказать самому себе, что он никогда не был снизу по каким-то нормальным причинам, а не потому, что у него охренеть какие проблемы со страхом потери контроля и в принципе страхом подставить свой зад человеку, которого, вообще-то, любит. Охренеть, как любит. Добрался до той точки, где в состоянии это признать, в состоянии об этом говорить, более того, получает удовольствие, снова и снова повторяя три таких охренительно простых, но таких охренительно сложных слова Шейну, ради этого специально выучив их на разных языках. В арсенале Ильи уже русский, английский – ну, это очевидно. Еще японский – потому что у Шейна какие-то японские корни. Французский – потому что остальным нравится пиздеть о том, что это охуеть какой язык любви, так что почему бы и да. Испанский – потому что это кажется горячим ему самому. Илья продолжает присматривается и к другим языкам, постепенно пополняя свой арсенал, просто потому что может. Хочет. Видит, как это действует на Шейна, а действует на него очень, очень положительно. Так-то и он уже выучил эти слова на русском, и, блядь, у Ильи встает по стойке смирно, когда слышит их хрипловатым голосом с неповторимым акцентом, ебаный нахуй. К счастью, Шейн понятливый и этим не злоупотребляет. А то было бы неловко, если бы Илье каждый раз приходилось выходить на игры со стояком наперевес. Так в чем проблема с тем, чтобы перед самым, сука, важным ему человеком, тем, кому доверяет сильнее, чем себе, кем дорожит больше, чем любым ебаным кубком – раздвинуть ноги? Позволить ему себя нагнуть? Показать себя такого, какого никому больше не показал бы? Да, Илье нравится доминировать, управлять, быть главным, и их обоих это устраивает. Но иногда ему кажется, что это было бы не так уж плохо – впервые в своей жизни полностью отдать контроль. Узнать, каково это: перестать следить за каждой ебаной секундой своей жизни и наконец позволить кому-то еще за него решать. Перспектива и пугает, и вызывает отторжение, непринятие, и охренеть, как привлекает. Он никогда даже пальцы себе в зад не совал, поэтому в душе не ебет – и не ебет в принципе – понравится ему это или нет. Почему бы не попробовать? Почему, блядь? Потому что русских не нагибают? Потому что это стыдно и по-пидорски – позволить присунуть себе в зад? Потому что это каким-то образом его унизит и сделает еще большим позором? Ну, Илья больше не русский, он и без того пидор, а стать еще большим позором сложно. Он может пересилить это в себе. Может. …только вот – действительно ли хочет, или пытается себе доказать, что и правда может? Охуеть вопрос, конечно. Ебучий экзистенциальный кризис намечается. Да ну это все нахуй. Илья думал, что уже прошел тот этап, когда только начал осознавать свою пидорскую суть – и рвал на себе волосы, хотел вгрызться в собственные вены зубами, подумывал о том, не последовать ли последнему завету матушки и не повторить ли ее путь. А теперь вдруг начать заморачиваться из-за такой хуйни? Не. Ну нахрен! Когда он видит, что не в меру серьезный, явно настроенный на задушевные ебаные разговоры Шейн уже открывает рот, точно собираясь что-нибудь эдакое спиздануть, то опять пресекает все попытки. Подается вперед, обхватывая его подбородок снизу так, что сминает пальцами щеки, и раздраженно выплевывает ему почти в губы: – Слушай, Холландер. Я предложил выебать мне зад, а не выебать мне мозг, окей? Так что давай обойдемся без этой хуеты. Хочешь меня трахнуть? Отлично. Вперед. Не хочешь? Все еще отлично. Тогда разворачивайся и я трахну тебя. – Почему ты такой сложный, – вздыхает Холландер так тяжело, будто Илья ему предложил решить задачку матана олимпиадного уровня, а не выбрать из двух элементарных вариантов. Так что он недоверчиво смотрит и возмущенно отвечает: – Это я-то сложный? Не я тут предложение выебать пытаюсь превратить в повод для какой-то мозговыносящей хуеты, по ошибке называемой разговор! – Угу. Ты просто пытаешься притвориться, будто этот твой вопрос ничего особенного не значит, и вообще Илья Розанов, предлагающий себя выебать – это обычное дело, каждый день случается, нет никаких причин придавать этому большое значение, – ворчит Шейн приглушенно и немного невнятно из-за ладони, все еще сминающей его щеки, и, строго указав на него пальцем, припечатывает: – Сложный. И мудак. – Отлично. Как скажешь, – недовольно цокает языком и закатывает глаза Илья. Разжав хватку на подбородке, он легко похлопывает Шейна по скуле, оставляя ладонь лежать там, когда мягко обводит пальцем его губы, ухмыляется самодовольно и продолжает: – Но ты все равно меня, такого сложного и мудака, любишь. – К сожалению, – вздыхает Шейн, но не выглядит так, будто действительно сожалеет. Тут же он опять серьезнеет и пытается спросить: – Но ты действительно уверен… – Да ебаный нахуй! – не выдерживает и взрывается Илья. – Еще один тупой вопрос, Холландер, и я снимаю свое предложение. Но учти, тогда тебе больше никогда не светит перспектива насладиться этим восхитительным, неповторимым… – Хорошо. Я понял. Надо валить и трахать, пока есть шанс, – перебивает его Шейн и, до этого покорно лежавший под Ильей, закидывает ногу ему на бедро, чтобы ловко, в одно движение поменять их местами. Хм. Неплохо. Пока он, может быть, совсем чуть-чуть впечатленный произошедшим, привыкает к смене горизонталей и к тому, что теперь сам смотрит снизу вверх, Шейн уже смещается так, чтобы не восседать на нем, а утроиться у него между ног. А Илья это позволяет. Часть его – огромная часть, может быть, даже большая часть – требует ощетиниться, вернуть так, как было, подмять под себя, показать, кто тут главный. Но ему остается только усилием воли подавить эту хрень в себе. Оказывается куда сложнее, чем он пытается показать. Но Илья принял решение. Он сам задал этот вопрос. Довольно подвел их к этому моменту. То, что у него такая помешанность на контроле, делает его еще большим уебком? Ощущение, что да, пусть Шейн, который явно все осознает и замечает, никогда не осуждал и ни слова против не сказал. Но он же такой дохуя хороший и правильный, хрен там можно на уровень его терпения и принятия полагаться, делая выводы – слишком уж этот уровень высокий, блядь. В любом случае, Илья не собирается быть каким-то треплом и трусом, тут же отступая от собственных слов, стоило только замаячить далеко на горизонте их возможному воплощению в жизнь. Ничего еще даже не происходит! Шейн просто устраивается у него между ног, и не то чтобы это происходит впервые. Они же столько раз трахались, невозможно было бы и раньше в схожей ситуации не оказаться. Но впервые это значит что-то… такое. Загнанный, панический ритм в затылке Илья игнорирует, продолжая корчить морду-кирпич. – Только и ты учти, у тебя есть последний шанс отказаться и передумать, потом я не остановлюсь, – вскидывает бровь Шейн, так очевидно – и неумело – пытаясь придать себе угрожающий, опасный вид, что это выглядит не пугающе, а скорее, ну… мило? В лексиконе нормального русского мужика таких слов нет, тем более относительно другого мужика. Но из Ильи никогда и не получалось мифического нормального русского мужика. Не хочется, чтобы получалось. Так что он только развеселенно и недоверчиво фыркает: – Ну конечно. Да ты добровольно отшвырнешь себя от меня к противоположной стене, стоит мне сказать тебе стоп. Или стоит тебе вообще заподозрить, что я хочу сказать стоп. Вот уж в чем Илья ни секунды не сомневается. Это одна из причин, почему вопрос вообще вырвался из него – он знает, что с Шейном может чувствовать себя настолько в безопасности, насколько возможно. Так, как никогда, нигде, ни с кем не чувствовал. Тем более – на своей ебучей родине, где его размазали бы в фарш просто за намек на то, что ему нравится присовывать мужикам. До него Илья даже не знал, что хотел чувствовать себя в безоспаности. Думал, ему и так заебись. Но заебись не было. Никогда. – Да. Именно так и я сделаю, – не спорит и тут же согласно кивает Шейн, переставая корчить угрожающую мину и расплываясь в теплой улыбке, которая становится более напряженной, когда он добавляет: – Но тогда скажи мне это стоп, если понадобится, ладно? В любой момент… – Ой, блядь, – раздраженно прерывает его Илья. – Ты уже прекратишь трепаться или мне рот тебе к хуям зашить? Где там у нас смазка… Я могу устроить тебе неплохое шоу, пока буду готовить свой зад под твой член, – расплывается он в похабной улыбке и со значением поигрывает бровями, игнорируя то, как у него что-то неприятно скручивается в животе от собственных слов. Готовить свой зад под чей-то член? Серьезно? Докатился, Розанов. Ладно еще самому ебать мужика. Но позволить мужику себя выебать? Можешь ли ты стать еще более жалким? Хотя теперь Илья уже почти не общается на русском, мысли у него продолжают мешаться, перескакивая между двумя языками и по большей части звучат на родном, иногда сбиваясь в английский. А еще он все чаще ловит себя на том, что иногда начинает забывать, как то или иное слово звучит на русском. Но вот эти – чистый русский. Презрительный хор голосов, доносящихся из самой родины, звучащих, как похоронный марш последним остаткам его русской, еще не опозоренной по русским же меркам части. Но Илья стискивает зубы, отгоняет это от себя, нахально ухмыляется, пытается ничем не показать, что предложение выебать себя действительно для него что-то куда и куда более страшное, чем простое предложение выебать. Что собственные слова о подготовке себя для члена в своих же ушах отзываются немного каким-то гребаным приговором. Он уверен, что Шейн все равно понимает. Какого-то хуя он всегда понимает. Но вместо того, чтобы ткнуть носом в собственное дерьмо, хмурится и отвечает: – Подожди. Это, конечно звучит… неплохо, – судя по тому, как голос становится ниже, глаза темнеют, а язык проходится по губам – лучше, чем просто неплохо, и самодовольная ухмылка Ильи становится шире, а желание блевануть изрядно отступает; ради такой реакции стоит и сказать это, в жизнь воплотить, хули. – Но, если уж мы действительно собрались это делать… Может, ты позволишь мне?.. – немного неуверенней спрашивает Шейн, и у Ильи челюсти непроизвольно сжимаются крепче, можно ощутить, как желваки начинают ходить под кожей. По сути, он мог бы оставить контроль над ситуацией за собой, даже разрешив себя выебать. Сам себя растянул бы, сам насадился бы на член, сам заставил бы Шейна сходить с ума и слетать с катушек от желания. Мог бы сделать так, чтобы все происходящее подчинялось по-прежнему ему, включая каждую получаемую реакцию. Но частично суть как раз в том, чтобы попытаться контроль отдать. А еще, когда Шейн смотрит такими мягкими, просящими глазами, ему хочется уебать… и невозможно ни в чем отказать. – Ладно, – сдается и разводит руками Илья. – Вверяю свой бесценный зад в твои руки. Ты уж позаботься о нем, как следует. Только не делай это тем, чем оно и не есть, понял? – жестче добавляет он, когда Шейн расплывается в одной из этих своих гребаных сияющих, радостных улыбок. – Это просто ебля. Так что и относить к этому, как к просто ебле. Немного разнообразия в нашей постылевшей рутине или еще какая поебень. Усек? – Конечно. Илья Розанов не занимается ничем, кроме жесткого траха. Я уже понял, – фыркает Шейн, и подается вперед, прижимаясь к губам Ильи своими в чем-то, прямо противоположном жесткому. Не то чтобы он хоть на одну ебаную секунду против. К счастью – или к ужасу, сложно сказать, блядь, – дальше они переходят от слов к действию. Смазку находят под кроватью, и она сразу идет в ход. Когда сидящий на коленях Шейн вновь устраивается между его ног и проталкивает первый палец, это… это охуеть, как неловко. Не больно, плохо или что-то такое, а именно, сука, неловко, и это намного, намного хуже. Илья не привык быть, э-э-э, в таком положении. После знакомства с Шейном он уже осознал тот факт, что, оказывается, не только умеет испытывать нежность, но еще и получает удовольствие, проявляя ее, по крайней мере, в отношении одного дохуя конкретного человека. Смирился с этим. Но вот самому принимать такое для него гораздо сложнее. Во время секса ему всегда нужно быть активным – что-то делать, окружать вниманием, целовать, трахать, растягивать. Для них все это уже давно не сводится только к тому, чтобы побыстрее кончить, а Илье пришлось смириться и с тем, что, как выяснилось, прелюдия может быть для него приятной. Даже просто наблюдать за тем, как совершенно не умеющий скрывать свои эмоции Шейн под ним мечется от удовольствия – это охренительно. При этом необязательно кончать самому. А вот оказаться тем, кто должен просто лежать, принимать, а сам нихуя не делать? Н-е-л-о-в-к-о. Но Илья твердо намерен держать свое гребаное слово. Он не собирается соскакивать и превращаться в трепло, когда ничего еще даже толком не началось! Думает о том, станет ли лучше, если перевернуться на живот, так хотя бы не будет видно его лицо, а то хрен пойми, что там может сейчас случайно проскочить в выражении. Хотя тогда и лицо Шейна видеть не сможет, а это вкупе с тем, чтобы подставить кверху зад, делает все еще более неловким. Блядь. Нахуя Илья вообще все это предложил? А, ну да. То ли чтобы что-то самому себе доказать, то ли потому что и правда хочет – тут уж хуй пойми, хуй разберись в его сложной русской, ебать ее, душе. – Слушай, если ты передумал… – осторожно вклинивается в его мысли Шейн, и, когда Илья фокусирует внимание на его глазах – понимает, что он смотрит хмуро, с беспокойством, потому что, видимо, собственную реакцию скрыть не удалось. Это отличная возможность соскочить. Буквально соскочить – с пальца в заднице. Ха. Смешно, блядь. Более того, Илья уверен, что Шейн вообще больше никак, никогда в жизни не напомнит о том, что такой охуенно неловкий момент когда-либо между ними случался. Они просто притворятся, будто этого не было, вернутся к привычному раскладу того, кто кого ебет. Очевидно, Илья ебет Шейну как зад, как и мозги. Так что все будет по итогу просто заебись. А главное – именно просто. Но нет. Нахуй простое. Илья же такой дохрена сложный, потому остается таким до конца, хули. – Я бы тебе прямо сейчас зашил твой ебучий рот, Холландер. Но повезло тебе, что он неплохо сосет член. Такое преимущество терять не хочется, – обрывает начинающуюся тираду и раздраженно бросает он, но в ответ вместо обиды получает теплый, понимающий взгляд и мягкое фырканье. – Я так понимаю, мы продолжаем. – Продолжаем трепаться? По всей видимости. Теперь я понимаю, почему никогда ты никогда сам не предлагал трахнуть меня. Потому что ты в этом отстой какой-то, Холландер, – фыркает Илья, предпочитая не задумываться над тем фактом, что они тут чуть не ебаную светскую беседу ведут, пока палец уже вовсю орудует в его заднице. А к нему уже присоединяется и второй. Ну охуеть просто. Но от этого факта надежно отвлекает то, как Шейн забрасывает себе на плечо его ногу, что каким-то образом одновременно и неловко – если судить по ощущениям; и охренительно горячо – если судить по открывшемуся виду. Демонстративно, игриво зарычав, он кусает внутреннюю сторону бедра, притворяясь, будто яростно вгрызается в кожу, тогда как на деле это ласковый, щекотный укус, который заставляет Илью фыркнуть. – Тебе обязательно быть даже в такой момент мудаком? – ворчит Шейн ему в кожу, трясь носом о место недавнего укуса, и Илья отмахивается от него. – Я не виноват, что ты продолжаешь задавать тупые вопросы и в целом нести хуйню. А еще возишься с моей задницей так, будто тщательно выискивает тем какой-то клад. Ебаный нахуй, Холландер. Это просто зад. Ты можешь как-то ускориться, а? – Возможно, это мне стоит зашить рот тебе, Розанов. – Я бы посмотрел, как бы ты попытался. И, насколько я могу судить – ты слишком ценишь мастерство моего рта, чтобы от него избавляться. Пока они принимаются беззлобно подъебывает друг друга – это немного отвлекает. Просто пассивно лежать и принимать явно нихуя не для Ильи, он, лежащий тут голым, с раздвинутыми ногами перед Шейном, чувствует себя слишком нелепым, глупым… может быть, даже уязвимым. А к такой херне не привык. По плану его бы наскоро растянуть да выебать побыстрее, чтобы это уже осталось позади, но, конечно же, Шейну надо нежничать и осторожничать. Пока скользит внутри двумя пальцами, он принимается опускаться поцелуями по внутренней стороне бедра ниже, убирает ногу со своего плеча, сгибая в колене, перемежает касание губ к коже с легкими укусами, а у Ильи на язык так и просится целая тонна ехидных реплик о том, чтобы Шейн прекратил уже завязывал вести себя с ним, как с какой-то трепетной девственницей, которая готова завизжать от испуга, просто впервые увидев вживую член. Просится. Но не вырывается. Конечно, Илья предпочел бы побыстрее уже со всем покончить к хуям, но есть что-то такое в том, как сильно Шейн старается сделать все правильно, из-за чего он просто не в состоянии заставить себя быть тем едким уродом, каким, в общем-то, и является. Да и не может сказать, что ему уж совсем все эти ебучие нежности не нравятся, просто из-за этого ощущение долбаной уязвимости становится еще отчетливее, и Илье хочется крыть весь мир десятиэтажным, скалится, мудачить, размахивать кулаками – лишь бы от этого избавиться. Так что совсем молчать и ждать, пока Шейн нанежничается, Илья нихрена не способен. – Ты меня разбуди, как закончишь возиться, а то я… Но рассказать, что а-то-он, Илья не успевает – Шейн фыркает с таким видом, будто чего-то такого от него уже давно ждал, а отвечает тем, что… насаживается ртом на его член. Из-за чего только начавшаяся речь обрывается сдавленным, хриплым звуком. – Ну наконец-то ты вспомнил, как нужно использовать твой рот, – сипит Илья, зарываясь пальцами ему в волосы. Когда-то давно, охуеть, как много лет назад, впервые опустившийся перед ним на колени Шейн был в отсосе… э-э-э… ну, э-э-э. Но именно тогда Илья понял, что, оказывается, не может вести себя с ним настолько же по-уродски, как со всем остальным миром. Вместо того, чтобы вовсю раскритиковать отсутствующее умение заглатывать член – он посмотрел в широко распахнутые, неуверенные, до раздражающего красивые глаза, и наплел какой-то херни о том, что это было слишком хорошо, а кончать вот так не хотелось. Технически, когда на член надет горячий, гостеприимный рот, не так уж сложно кончить даже в отсутствии каких-то там охуеть каких выдающих умений. Так что это была не полностью ложь. Просто небольшое приукрашивание, потому что мысль о том, чтобы увидеть, как Шейн расстроится, если начать сейчас грубо его критиковать, делала что-то неприятное с внутренностями. С тех пор и стало понятно, что Илья не умеет быть с ним настолько же уебком, как и со всеми остальными. С Шейном как-то само собой выходило так, что он становился немного мягче, немного осторожнее… и все равно оставался мудаком, конечно же. А потом чувствовал себя как никогда паршиво, если в очередной раз какую-то хуету говорил в его адрес или в его отношении творил. Обычно ему было поебать почти на всех. На мнение почти всех. Русский мудак – это не оскорбление, это профессия и признание его талантов, хули. А вот с Шейном все сильнее хотелось быть кем-то лучшим, чем просто русский мудак, только получалось это хуево. Но с тех пор его умения по части отсоса охренительно прокачались, так что, когда он надевается ртом на член Ильи, продолжая орудовать в дырке пальцами, тот издает посмеивающийся, довольный звук, сильнее зарывается ладонями в волосы и принимается плавно двигать бедрами навстречу. Пытается не замечать тот факт, что теперь таким образом не только трахает рот Шейна, но и сам насаживается на его пальцы. Ох, ебать. В буквальном смысле. А ведь не то, чтобы неприятно. Но теперь куда легче отвлечься от происходящего в целом. Ну, пальцы в жопе – бывает, случаются неприятности, зато в остальном расклад вполне знакомый, теперь Шейн и сам научился сосать так, чтобы высасывать мозг Ильи через член. Охренительно умение. В дырку плавно скользит третий палец, надо отдать должное, этот уебок умеет подгадать момент, чтобы максимально отвлечь от любых возможных неприятных ощущений. А Илья их ждет. Ну, что-то кроме простой неловкости, когда будет по-настоящему больно или хотя бы мерзко, захочется оттолкнуть, взбрыкнуть, положить все-таки хуй на всю эту затею и подмять Шейна под себя. Этого не происходит. То есть, да, немного неприятно и жжет сейчас, когда пальца уже три, но ничего катастрофического. Может, дело в том, что Шейн, этот раздражающий охуеть-какой-хороший парень, осторожничает и нежничает, то есть, тратит бесячее количество времени на то, чтобы действовать постепенно, а не действительно наскоро растянуть и выебать. Хотя Илью более чем устраивает отвлечение в виде горячего гостеприимного рта, что его не устраивает – так это момент, когда он осознает, что вот-вот кончит. У него уже три пальца в заднице! Поздно, блядь, отступать! А кончить вот так точно не собирается. Даже при условии, что потом сможет догонать это состояние еще несколько раз. Нет, раз уж Илья Розанов собрался взобраться на член ебаного Шейна Холландера. То Илья Розанов взберется на член ебаного Шейна Холландера. Чтобы именно там и кончить. Так что, как бы ни хотелось сейчас в этот рот кончить, он все-таки тянет Шейна за волосы назад и низким голосом произносит, не очень успешно пытаясь изобразить раздражение: – Продолжишь так – я тебе глотку спермой залью, Холландер. А это какое-то читерство с твоей стороны. Если все-таки трусишь и боишься свой член в меня загонять, то так и скажи, а не пытайся тянуть тут время, возясь с моей дыркой и пробуя ртом заставить кончить. – Неужели, я настолько хорош? – весело отвечает выпустивший член изо рта Шейн немного севшим голосом с, увы, вполне оправданно самодовольной улыбкой. Так что Илья легко отвечает: – Да, вообще-то. На это улыбка Шейна приглушается, и он удивленно моргает, будто ждал каких-то споров и отрицаний. А это, блядь, даже обидно. Уже далеко не в первый ебаный раз Илья отдает дать его умению сосать, да и вообще он способен признавать талант там, где тот есть. Но все-таки добавляет ворчливо: – У тебя вообще рот волшебный, если затыкать его членом и не позволять ему говорить. – Твои комплименты всегда такие своеобразные, Розанов, – смеется Шейн в ответ, и Илья вполне себе доволен тем, что наконец заполучил этот звук, который приятно проходится по слуху. Он бы многое сделал, чтобы слышать это почаще. Может быть, вообще все. Но теперь у него нет благословенного рта, на который можно отвлекаться от ощущения пальцев в заднице. Трех, между прочим! Он вынужден об этом напомнить, блядь. Может, хватит уже, а? Этого должно быть вполне достаточно, чтобы они наконец с этим закончили, и Илья уже мог в привычном режиме выебать Шейна! – Если ты там наконец наковырялся пальцами у меня в жопе, то, может быть… – начинает Илья, но Шейн опять не оставляет ему возможности договорить. Правда, теперь не ртом. Он просто толкается пальцами внутрь под каким-то новым углом, и изо рта заткнувшегося на полуслове Ильи, который, вообще-то, никогда не стонет – никогда, блядь! – вырывается что-то, раздражающе на стон похожее, пока его самого впервые в ебаной жизни выгибает дугой от удовольствия, прострелившего позвонки. Ебать! Да он даже не подозревал, что его позвоночник на такое способен! – Похоже, я нашел тот клад, который искал, – доносится до ушей мягкое, добродушное фырканье Шейна. – Блядь, – хрипит Илья, пытаясь кое-как проморгаться и опять сфокусироваться на нем, на его искрящихся глазах и очень уж, даже слишком бесяче-понимающей ухмылке. – Так вот, почему тебе нравится, когда я тебя трахаю. Конечно, теоретически он знает, что стимуляция простаты должна быть приятной. Просто не представлял, что настолько. – Еще, – требовательно добавляет Илья. – Но только уже членом, заебал ковыряться пальцами. Выеби по-нормальному, Холландер. – Подожди чуть-чуть, – мягко отвечает Шейн, вновь закидывая ногу на плечо и ласково прижимаясь губами к месту под коленом, из-за чего Илья с удивлением понимает, что удовольствие пробегается дрожью под кожей от этого короткого касания – оказывается, он там охренеть, какой чувствительный, что за постыдная херь. Из-за этого он только сильнее хочет настоять на том, чтобы они уже перешли к главному действию. Ебля. Потому что Илья не какой-то там чувствительный. Нахуй это. Он на такое дерьмо не подписывался! Но Шейн еще осторожнее, просяще добавляет, глядя своими долбаными щенячьими глазами: – Пожалуйста, Илья. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Блядь. Осознает ли он, как на Илью действует этот его взгляд? Делает неспособным отказать в чем-либо? Остается надеяться, что нет, а то так еще просечет, что может ебаные веревки из него вить и сети из них сплетать… Хотя, зная Шейна, он все равно не стал бы никак это знание использовать в своих целях. – Ладно. Развлекайся, – по итогу фыркает Илья. – Но если я в процессе усну… – Поверь, не уснешь, – посмеивается Шейн, одновременно с этим проталкивая четвертый палец и загоняя их под нужным углом. Во второго раза Илья уже к этому более-менее готов, так что реакцию контролирует лучше, но не намного. Изо рта опять вырывается низкий, стонущий звук, а спина чуть выгибается, и он бросает на Шейна полный охуеть какого недовольства взгляд, который ломается об растягивающую губы ухмылку. – Читтеришь, Холландер. – Стараюсь, Розанов, – исправляет Шейн и ласково кусает внутреннюю сторону бедра. Когда он наконец оказывается доволен тем, как измучил… то есть, заебцом растянул Илью, они едва вспоминают – но все-таки вспоминают – отыскать там же под кроватью презервативы. Он решает, что, раз уж у них сегодня день охуеть каких экспериментов и разнообразия, то можно попробовать надеть один на член Шейна ртом, но в результате они больше ржут, чем действуют, и гогочущему Илье приходится помочь себе рукой. А то обидно будет случайно откусить этот член, который он, вообще-то, охереть как ценит. Хотя это неплохо расслабляет, возвращает к чему-то привычному, согревающему между ними, по итогу оно все равно приходят к этому моменту – где Илья лежит на спине с раздвинутыми ногами, между которыми устраивается Шейн, направляя в него член. Нормально. Ничего выдающегося. Ну, подумаешь, всего лишь член и жопа. Они оказывались в такой ситуации уже дохуищное количество раз, просто места занимали противоположные. Если Шейну ок, когда Илья его трахает – то и Илье должно быть ок, когда его трахает Шейн. Все логично? Все логично. Никаких ебаных причин для паники. Тем более, что он Илья – Розанов, который паниковать не умеет по определению. Но это… Это все-таки член в жопе, а к такому жизнь, особенно жизнь на своей ебучей родине, его никак не готовила. Ебала во все щели, да. Но всегда оставалось яростной противницей того, чтобы это делал кто-то еще. Долбанутая собственница она та еще, эта родина. Блядь. Как бы Илья ни пытался притвориться, будто ему ок и заебись, конечно, Шейн замечает. Он, сука, всегда и все замечает. Попробуй от него что-то скрой. – Мы все еще можем остановиться, если ты передумал, – осторожно произносит Шейн. Часть Ильи вопит о том, что да, да, блядь, вот прямо сейчас. Остановиться. В эту секунду. Он готов идти нахуй только фигурально, а буквально для него охренеть, как слишком… Но нет. Он глушит этот внутренний вопль и ухмыляется. – Передумывать после того, как ты уже трахнул меня пальцами? Нет уж. Нахрена тогда все это было? Давай мне уже свой член, Холландер, и завали наконец-то хлебальник. Но заваливать хлебальник Шейн отказывается. Продолжает слишком уж пристально смотреть и еще осторожнее прежнего произносит: – Даже если ты хочешь этого, все не обязательно должно быть… так, – ведет он ладонью между ними со значением, и Илья отлично понимает, о чем речь, без лишних уточнений. Хотя Шейн не произносит этого вслух, может, гордость его бережет, дохрена хрупкое русское эго или еще хуй что, и вообще они никогда такого не обсуждали, но, опять же, наверняка он понял, насколько Илья зациклен на том, чтобы оставлять контроль за собой. Всегда и везде. Но он… Устал, вроде как. Так, блядьсука, устал. Со стороны могло бы показаться, но его поведение ебаного мудака – это порыв души, так сказать, никакого контроля, разрешение самому себе творить любую хуйню, какую только захочется. Порыв души в этом действительно есть, чего уж там – охренительно приятно наблюдать вытягивающиеся лица тех, кому приходится с мудаком-Розановым столкнуться, особенно впервые. Но нет, это не отсутствие контроля. Это каждодневный, ежесекундный гребаный контроль, который оттачивался годами. Да, Илья ведет себя, как мудак – но мудак в тех дозировках, в которых себе это позволяет. Он так долго учился отмеривать каждое слово, следить за всем, что говорит и делает, превращать свой мудачизм в искусство, точно зная, с кем и в какой степени быть таким, когда это сыграет ему на руку, а когда нужно переключиться на адекватность, создавая выгодный, удобный для него самого образ. Образ, который стал настолько хорош, что Илья сам в него поверил. Нет, он и есть мудак. Но после того, как появился Шейн – понял, что, может, это не все, чем он есть. Или не все, чем сам хочет быть. Вся ебаная жизнь Ильи – это постоянный контроль каждого ебучего вдоха, хождение по острому лезвию, подчинение в своем контроле чужим ожиданиям и приказам тогда, когда весь остальной мир думает, будто он просто творит любую ебанину, какую захочет. Но нет. Он всегда должен был оставаться удобным, правильным, просто на его родине другое понимание удобности и правильности, не такое, как у большей части остального мира. Там куда лучше быть мудаком. Но не дай боже кто-то заподозрит в нем слабака. При этом давным-давно, в какой-то другой жизни, когда Илья был еще совсем мелким, мама называла его ласково чувствительным мальчиком. Он смутно припоминает, как ревел, заметив мертвую птицу у обочины, или как несся на середину проезжей части, чтобы осторожно переместить себе на ладонь замеченную улитку и выпустить ее на траве. Мама все это поощряла, была мягкой, с теплом говорила о том, что Илья растет хорошим ребенком. А вот отец? Отец с презрением плевался словами о том, что у него растет какая-то слабовольная девка, а не нормальный пацан, и несколько раз Илья получал за свои порывы слабовольной девки нехилые такие затрещины. Он не в обиде. Ну какие мальчишки от своих отцов затрещин не получали? Может быть, те, которые растут в каких-то других странах, ну да ладно. Но Илья все-таки не был тупым, так что быстро смекнул – быть чувствительным мальчиком можно разве что перед мамой, а перед всеми остальными нужно учиться быть кем-то другим. Тем, кем они хотят его видеть. Хотя перед братом, например, это всегда плохо работало – тот все равно продолжал смотреть с отвращением, как бы Илья ни пытался добиться того, чтобы они стали настоящими братьями, как в хороших фильмах и книгах. Очевидно, это никогда не было возможно. По мере взросления он начал думать, что в тех самых хороших фильмах и книгах сплошной пиздеж, и бывает только так, как у него. А потом мама умерла. Илья думал, что чувствительный мальчик умер вместе с ней. Тот мальчик, который умел плакать над мертвыми птицами или в принципе плакать. Так было до тех пор, пока он не встретил Шейна. Пока не научился опять плакать и чувствовать. Пока не осознал, что, может быть, это не так уж плохо – быть немного чувствительным. Не перед миром, конечно, мир пусть получает того мудака Илью Розанова, которого заслуживает и требует. Не перед родиной, которая за чувствительно отъебашит его по почкам. Но перед единственным человеком, который того стоит. Которому доверяет. С Шейном Илья начал понимать, что в нем, оказывается, за долгие годы скопились залежи нерастраченной нежности, которую не позволял себе отпускать даже рядом со Светланой. С ней все-таки было не так. Она важна ему, всегда будет – но не так. Не так, как Шейн. Никто не может быть так, как Шейн. С ним охренительно легче быть нежным, теплым, может быть, даже настоящим. Только может быть, потому что иногда Илья не уверен, а какая из его версий все-таки настоящая – та, которая по-мудацки скалится перед камерами, или та, которая здесь, с Шейном: ласково кусает кадык, сипло смеется ему в кожу, лениво целуется с ним на диване, веселит его и таскает на руках по квартире, придерживая за бедра, ловит губами его улыбки. Охренеть, какая слащавая хуета, правда же? Но Илье нравится эта слащавая хуета и ему хочется надеяться, что настоящий он – это все-таки рядом с Шейном, тот человек, который вызывает его улыбки, а не тот, который делает ему больно. Больно вообще делать не хочется. Просто не всегда получается. Наедине с ним Илья постепенно учится отпускать вечный контроль в повседневности, не следить за каждым словом-взглядом-шагом, тщательно их отмеряя; не пытаться каким-либо образом, собственным поведением контролировать человека рядом, чтобы точно знать каждый его поступок и нихуя не стало для него долбаным сюрпризом. Так почему бы не попробовать теперь это и в сексе? Позволить себе просто… быть? Звучит пугающе и ненормально, хотя в теории должно быть ровно наоборот. Но Илья – русский. У них все всегда через ту жопу, в которую ебутся они только ментально, конечно же, да и в целом предпочитают для траха больше чужие мозги. Сейчас он мог бы перехватить инициативу. Действительно сам завалить Шейна на кровать, оседлать его, загнать его член в себя, но на своих условиях, полностью происходящее контролируя. Илья понимает, что именно об этом он и говорит, спрашивает, уточняет. Намекает на то, что все в порядке, если ему хочется именно так, никаких проблем – Шейн позволит это, ни слова не скажет против, подстроится, как делает всегда. Очевидно, все ебучие проблемы со страхом перед потерей контроля для него и впрямь не новость. Это раздражает Илью. Раздражает тем, какой пугающе-приятный трепет вызывает за ребрами, там, где у нормального русского мужика нихуя трепетать не должно. Ему вообще такого слова знать не положено. Но быть нормальным русским мужиком? Нахрен. Вот же ебаный Холландер. А сейчас будет ебаный Розанов. Ха. – Просто загони в меня уже свой гребаный член, Холландер. Сколько долбаных раз мне нужно тебе это повторить, чтобы ты перестал трахать мне мозг и трахнул меня? – недовольно спрашивает Илья, закидывая руки-ноги на Шейна, переплетая лодыжки на пояснице, обхватывая ладонями шею и потащив его на себя. – Уверен? – все равно спрашивает хмуро Шейн, и Илья издает недовольный рычащий звук, подается вперед, кусает его за ушной хрящ и хрипит: – Я хочу тебя в себе так, что дурею, Шейн. Он выдыхает это на русском, потому что еще с того давнего раза, когда излил Шейну свою уродливую русскую душу на родном языке, пока между ними были километры, города, страны и даже океаны, у него появилась такая привычка. Каждый раз, когда Илью тянет сказать что-то, чего он говорить полностью осознанно не готов – просто произносит это на русском. Вроде и отпустил на свободу то, что просилось. А вроде и Шейн нихуя не понял, хотя по интонациям общий посыл он всегда улавливает. Все в выигрыше. Так что и сейчас это срабатывает. Только после того, как Илья это произносит, осознает, что сказал правду. Хочет. Дуреет. Паникует, потому что член в жопе, блядь, а он нормальный мужик, блядь, но хочет узнать, каково это. Понять, действительно ли ему такое не нравится, или это просто какие-то тупые загоны в голове не давали раньше попробовать. Перспектива Илью пугает, но еще он это предвкушает. Охренительно сильно. Ох, ебаный ты ж нахуй. Вот это откровение. Когда они опять смотрят друг на друга, по расширившимся зрачкам и чуть приоткрытым губам Шейна становится понятно, что тот нихрена и не понял, но все-таки понял. Каким-то образом. Больше он ничего не спрашивает. Наконец-то его член оказывается в Илье, и это… а, вот и боль. От пальцев было максимум жжение, но, очевидно, член все-таки побольше пальцев будет, хотя это все еще ничего катастрофического, вполне терпимо, поэтому он уверен, что ему удается даже в лице не перемениться. А когда до раздражающего терпеливо, медленно продвигающийся Шейн оказывается в нем полностью – это… Странное чувство. Немного неловкое, слишком уязвимое, но не неприятное. Никакого отторжения или отвращения Илья так и не ощущает, как ни прислушивается к себе. То есть, его внутренняя мантра настоящий-мужик-бы-никогда-блядь пытается что-то такое подбросить, но сдается без боя, поднимает белый флаг и ничтожно отступает жалкими остатками великой ебано-выебанной русской армии под одним только взглядом Шейна, тяжелым, жадным и нежным Наконец он начинает двигаться, и… Оу. Ну, это точно не неприятно. Становится хуже – то есть, лучше, но хуже – когда они находят один ритм, его губы опускаются на шею, успокаивающе целуют, ласково прикусывают кожу, пальцы одной, опирающейся на локоть руки, перебирают волосы, пока вторая с настойчивой мягкостью скользит по боку, а член попадает по нужной точке и Илью опять выгибает. Блядьебать. Да. Именно. Ебать. Ебать Розанова. Посильнее и пожестче, пожалуйста, потому что у него разгорающееся удовольствие шибает по позвонкам, со всего маху ударяет в башку похлеще любого алкоголя, заставляет начать отчаянно цепляться за лопатки Шейна, впиваясь в них ногтями, когда он ощущает себя так, будто теряет ощущение твердой поверхности под собой, начиная падать куда-то в ебени, но так, что ради этого полета можно и разбиться. Ты совсем опидорился, Розанов, – мелькает у него в голове ехидная мысль, и он чуть не смеется истерично, но этому мешает хриплый полустон, которым захлебывается. Это… неплохо. Хорошо. Охренительно даже. Проблема в том, что Шейн остается, ну, Шейном. И это не проблема, на самом деле. Просто он все еще осторожный, нежный, не пытается подавлять и контролировать, следит за реакциями, движется бережно, продолжает успокаивать касаниями и поцелуями, будто Илья и правда пугливая девственница, которая вот-вот может взбрыкнуть, осознать вдруг, что в ней член, и, запаниковав, впасть в истерику. Не то чтобы вероятность такого исхода вообще отсутствует, ха. А Илья не может сказать, что это раздражает его так, как, наверное, должно. Ему все еще сложно принимать нежность Шейна, гораздо сложнее, чем дарить, но он не будет отрицать, что это охренеть, как приятно. Более, чем приятно. Забирается за ребра и оживляет то, что Илья считал давно омертвевшим. Дело в том, что сейчас ему хочется другого. Действительно жестче. Сильнее. Грубее. Хочется, чтобы Шейн перестал осторожничать и нежничать, а и впрямь отобрал контроль, подмял под себе, по-настоящему выебал. Хочется проверить, каково это будет, вот так, полностью подчиниться и позволить ему делать с собой все, что пожелает, не пытаясь ничего контролировать. Поэтому Илья выдыхает сипло: – Подожди… Как и следовало ожидать, Шейн останавливается моментально, заглядывает ему в глаза своими, в которых удовольствие сметает беспокойством, когда он пытается спросить: – Что-то не… – Все так, – прерывает его Илья, чтобы сразу все разъяснить, пока этот заботливый, бесячий уебок чего себе не надумал. – Все очень, очень так. Все намного охренительнее, чем простое так, – искренне произносит он, и только после того, как видит, что Шейн немного расслабляется, думает, как сказать то, что хочет… А, к хуям! С каких это пор Илья Розанов подбирает слова? Так что он хватает Шейна за заднюю сторону шеи, тянет на себе и рычит ему на ухо: – Но я хочу, чтобы ты трахнул меня по-настоящему. Нагни меня. Поставь на колени. Выеби из меня всю мою уродливую русскую душу. Так, чтобы я только твое имя и помни. Справишься или слабо, Холландер? Когда Илья отстраняется и снова заглядывает ему в глаза, то тут же расплывается в самодовольной улыбке, видя произведенный его словами эффект – взгляд чернющий и жадный, выражение лица пришибленное и жаждущее, губы приоткрываются в гулком выдохе. Но улыбка быстро сменяется удивленным звуком, потому что на этот раз Шейн лишних, нихуя ненужных вопросов не задает. Он отстраняется, выходит из Ильи, но только для того, чтобы несколькими быстрыми движениями перевернуть на живот, вздернуть на колени, подпихивая под него одеяло для равновесия, и тут же, на этот раз уже без промедления и нежничания, вогнать в него член со звучным шлепком сразу во всю длину. Наверное, такое обращение должно охуеть, как возмутить Илью, и вызвать у него желание въебать по роже, чтоб больше не захотелось такую херь творить. Но он сам об этом попросил. Осознавал, что просит. Даже сейчас не ощущает внутреннего сопротивления или отторжения, только то, как первое удивление сменяется пораженно-восторженным смешком, которым он отзывается, когда упирается локтями в матрас, как можно картиннее прогибаясь в спине и оттопыривая зад, и бросает взгляд через плечо, довольно, насмешливо хрипя: – Надо же. Кто бы мог подумать, что хороший мальчик Шейн Холландер может быть таким грязным, распутным и властным. СМИ были бы впечатлены… – Завались, Розанов, – низким голосом обрывает его Шейн, и, наклонившись, сжимает зубы на сгибе шеи и плеча Ильи, на этот раз куда сильнее, ощутимее, чем раньше, так, что точно оставит след, и он непроизвольно откидывает голову чуть в сторону, давая больший доступ, пока насмешливо отвечает: – Тогда заставь… Хах. Ну, Шейн и заставляет. Он отстраняется, устраивает ладонями на бедрах Ильи и подается назад, чтобы тут же резко втрахаться в него, надежно этим затыкая. На этот раз больше не нежничает и не осторожничает, наращивает сразу грубый, жесткий темп, принимается вколачиваться со звучными, характерными шлепками, так, что не остается особой возможности в этом положении поактивничать, по возможности пытаясь подаваться навстречу. Это… Бляд.ь Они уже столько лет ебутся, а Илья даже не подозревал, что Шейн может быть таким. Да, были злые поцелуи, были яростные отсосы, но до такого дело не доходило никогда, и это огромное гребаное упущение с его стороны. Но при этом, хотя открывается новая, незнакомая грянь Шейна – это все еще Шейн. Даже не глядя на него, упираясь лбом в предплечье и рвано дыша, едва ли в состоянии соображать, Илья просто знает, что это он. Знает. Ощущает какой-то псиной, настроенной на него чуйкой, чувствует в том, что, несмотря на грубость и жесткость, толчки остаются осторожными и выверенными. Чувствует в касании рук – твердом, но бережном. Чувствует в губах, которые периодически прижимаются то к плечу, то между лопаток, то ближе к пояснице, контрастно ласковые в сравнении с толчками. Ему не нужно видеть, чтобы знать – это Шейн. Но видеть все равно хочется. Когда Илья заставляет себя хотя бы немного сфокусироваться и бросает еще один взгляд через плечо, ему открывается шикарный вид на держащего его за бедра, вколачивающегося в его зад Шейна, с хищными глазами, стекающими по коже каплями пота и чуть влажными от него волосами, рвано дышащего немного приоткрытым ртом, с напряженными бицепсами, кубками пресса, активно движущимся и вколачивающимся в него тазом. Просто какой-то ебаный господь бог. А Илья лежит перед этим богом с вздернутым задом и распахнутой дыркой, в которую вколачивается этот совсем немаленький член. Полностью потерявший контроль над ситуацией, отдавший его в руки Шейну вполне буквально, блядь. И ни о чем не жалеет. Это немного страшно, да, но это и охренеть, как приятно – отдать возможность управлять всем ему. Ничего не делать, никак ситуацию не контролировать, не пытаться все подвести под какие-то удобные рамки, подчинить себе всю гребаную реальность вокруг. Просто лежать и… Наслаждаться. Позволять трахать себя так, как Шейну захочется, и получать удовольствие. Не пытаться сдерживаться, а прогибаться, хрипло постанывать в матрас, вздергивать зад на встречу и полностью терять рассудок от того, как же, ебаный нахуй, хорошо. Сейчас Илье не нужно ничего решать. Он отдает это право единственному человеку, которому доверяет безоговорочно. Как же это, нахуй, охренительно, всего лишь валяться здесь с задом кверху и позволять ему жестко в себя вколачиваться, демонстрируя одобрение всеми гребаными доступными способами. Только с ним Илья и мог бы решиться рассудок потерять так, как сейчас. Но Шейн все еще Шейн. Так что в какой-то момент он все-таки подается вперед, упирается лбом в Шейные позвонки и хрипит мягко, вопросительно: – Все хорошо? – Ты портишь свой образ… плохого парня… когда спрашиваешь такое, Холландер, – немного сбивчиво и чуть посмеиваясь сипит Илья в ответ, но выворачивает голову так, чтобы найти его темные, нежные глаза своими, прижаться к губам губами и низко выдохнуть уже серьезнее: – Но да. Хорошо, Шейн. Ебать, как хорошо. Но не отвлекайся. Ты меня еще недоебал, Холландер, – фыркает Илья напоследок. Шейн отвечает ему теплой улыбкой, кусает за плечо с ласковой жадностью, выдыхает низкое: – Миссия трахать Розанова будет выполнена. Смех Ильи тонет в стоне, когда очередной толчок попадает ему по простате. А когда рука Шейна тянется к его члену, он понимает, что тот и сам уже близко. Конечно, Илья наслышан о том, что некоторым иногда удается кончить от анала, без стимуляции члена, но ему и с Шейном не удавалось пока что такое проделать, и он более чем уверен, что не способен на такой гребаный подвиг сам, особенно с первого раза, как бы охренительно ему ни было. Но, насколько он ни хотел кончить сам, Илья своим едва работающим мозгом понимает, что тогда его совсем унесет в собственный кайф и он перестанет замечать что-то. Потому останавливает руку и хрипит: – Нет. Давай ты первый. Илья хочет это сполна прочувствовать – момент, когда Шейн кончит в него. Узнать, каково это будет. Понять, стоит ли оно того. Если уж начал, то ему нужно ощутить вообще, нахрен, все, что только может, не упустив ни секунды. Но объяснить все это связно он сейчас нахуя не в состоянии. К счастью, вопросов Шейн не задает и не упрямится. Тут же безоговорочно подчиняется, стоит Илье о чем-то попросить. Как делает всегда, ставя его впереди себя. Гребаный хороший парень. Только прижимается губами к месту между лопатками, сильнее обхватывает бедра и принимается мощно вколачиваться. Ему не требуется много времени, чтобы Илья наконец ощутил, как вошедший до упора, рвано выдохнувший в кожу Шейн кончает. Смутно он ловит себя на разочаровании из-за наличия презерватива. В целом это оказывается на удивление приятное чувство. А без этой, пусть и полезной, хрени, пожалуй, могло бы быть приятнее. Вместо того, чтобы тут же забыть о нем, провалившись в собственный кайф, тяжело дышащий в затылок Шейн тут же находит его член, сжимая в хватке. Может, Илье было бы даже стыдно из-за того, как быстро он кончает, почти от одного касания, все еще ощущая полустоящий член в заднице, но после всему ему как-то нихуя не до того. Он выгибается и хрипло стонет в матрас, впервые ощущая оргазм настолько мощный, что почти раскалывает его на куски. Которые Шейн надежно удерживает. Гребаный заботливый уебок. Пока Илья ловит вспышки ебаных звезд, он вместо того, чтобы просто завалиться сверху, осторожно выходит, боком падает на матрас рядом, снимает, связывает и отбрасывает на пол презерватив. Все последовательно и аккуратно, как с ним всегда и бывает. За все этим растекшийся Илья следит поплывшим взглядом из-под полуприкрытых век. Когда Шейн наконец смотрит на него, несколько секунд он просто тупит, раскладывая по партитуре оттенки восторженных глаз напротив, и хрен пойми, при чем тут партитура, не спрашивайте его, сейчас бы вообще знать, что за нахуй такое партитура. А потом в вялый, постепенно начинающий соображать мозг Ильи вдруг приходит одна мысль и он начинает ржать. – Не пойми меня неправильно, – озадаченно, но тепло улыбается Шейн. – Я всегда рад твоему смеху. Но что именно тебя сейчас насмешило? – Я просто подумал… Ты в своем лице сейчас нагнул и выебал всю мою гребаную родину. Как тебе чувство, Холландер? – севшим голосом объясняет развеселенный Илья сквозь только нарастающий гогот, и фыркнувший Шейн качает головой. – Ты придурок. – Придурок, в зад которого ты в следующий раз кончишь без презерватива, – хмыкает Илья, смех которого все-таки начинает затихать, сменяясь широкой ухмылкой. Они редко трахаются без презерватива, но только ради чистоты, Шейн не фанат того, чтобы потом отмывать сперму из зада. Но вот по части доверия проблем никаких нет – Илья доверяет ему, как себе, и знает, что у него никого нет и не будет до тех пор, пока они вместе. А хочется верить, что вместе будут всегда. И уж точно не собирается сам ходить трахать кого-то еще. Кто ему нужен, если есть Шейн? Да и он уже словил себя чуть раньше на осознании того, что ему хотелось бы узнать, как это будет без презерватива. Уж как-нибудь один раз переживет тот факт, что зад потом придется отмывать. – А будет еще раз? – удивленно моргает Шейн. Будто действительно думал, что это одноразовая акция… Ну, Илья и сам так думал. Сейчас понимает, что, кажется, подсознательно был уверен – это обернется хуйней, ему точно не понравится и повторять этого не захочется. Ну, это было ошибочное мнение, он готов признать. Так что теперь, глядя во все более обнадеженные глаза Шейна, Илья отвечает: – Ха. Ты же не думал, что ограничишься одним разом? Моя родина в свое удовольствие ебала меня всю жизнь, а я сам впервые получил от процесса удовольствие с тобой. Так что хрен там ты теперь отделаешься от меня, Холландер. Смех Шейна звенит музыкой у него в ушах. Но Илья – не тот, кто будет долго прохлаждаться. Он уже вполне себе очухался, так что отдирает себя от матраса, игнорируя и собственную размазанную по животу и простыням сперму, и то, как саднит в заднице. Заваливает Шейна на спину, устраиваясь между его покорно разъезжающихся ног, и ухмыляется. – Ну, а теперь твоя очередь подставлять мне зад, Холландер. – Не то чтоб я против, Розанов, – легко отвечает и тепло ухмыляется все еще мягко посмеивающийся Шейн в ответ. Подавшись вперед, Илья ловит ртом его смех. Сипит ему в губы на русском: – Я люблю тебя, Шейн. – И я люблю тебя, Илья, – выдыхает Шейн в ответ также на русском, ломаном и прекрасном, выучив эту и еще несколько фраз для него. Вот и эффект. Только что кончивший член Ильи тут же – по стойке смирно. Даже просто то, как Шейн выдыхает его имя, низко, неповторимо, так, как не умеет больше никто – уже сносит ему крышу к хуям. Может, от родины он и отказался – также, как она отказалась от него еще при рождении – но язык это для него совсем не о том. От него Илья отказываться не хочет. Не хочет винить в том, сколько гнили связано с местом, где пришлось родиться. А еще он обожает тот факт, что Шейн это уважает, принимает, делает такие, вроде бы, мелочи, но бесценные мелочи, как выучить несколько фраз. Ради него. Здесь и сейчас абсолютно опидарившийся Илья Розанов чувствует себя на своем месте так, как никогда не ощущал на своей ебучей родине. – Ты – мой дом, – хрипит он на японском. Сконцентрированный в глазах Шейна мир ощущается охренительно, именно так, как и должен.