утром немного восточнее Пушкина

я разодрал глаза, которые весили так, словно были сделаны из свинца. в ноздри моментально ударил запах рвоты, алкоголя и табачного дыма. передо мной появился потолок в тумане. сначала я подумал, что облако действительно залетело в помещение через открытое окно, но потом я вспомнил, что нам было лениво выходить на улицу и мы курили прямо в комнате. при попытке подняться с того, на чём я лежал (по твёрдости и неуютности я предположил, что это кафельная плитка, но разве кто-то отделывает кафелем спальни?), я почувствовал слабость своих рук. вставать пришлось изворотами, потому что мне почему-то показалось, что обе моих руки сломаны. поднявшись на ноги, я осмотрел комнату. оказывается, я провалялся на застеленном на скорую руку ковром полу, свалившись с узкого дивана, на котором едва помещался. в моё поле зрения попало сразу три человека, и я по очереди стал вспоминать, кто это такие. первым на широкой кровати вразвалку я обнаружил Тимофея. Тимофей был высоким, даже чересчур высоким, поэтому его ноги свисали почти до пола. рядом с Тимофеем лежала бутылка какого-то дешёвого виски. я почесал подбородок, покачался и подошёл к бутылке, взял её, приложился. пара капель упала в рот, обожгли горьким фруктом горло и провалились. проморгавшись, я положил бутылку на место, стараясь повторить ту позицию, в которой она лежала до того, как я её взял. от Тимофея несло желе с запахом ацетона. где-то ещё в воздухе витал запах пыльного советского ковра, но самого ковра я, хоть убей, не припомню. возможно, его кто-то выкинул. Никита лежал на полу с вытянутыми ногами и с руками в карманах. на его лице отслеживался покер-фейс невероятного умиротворения. его спортивный костюм делал позу ещё более выраженной, а короткие волосы прибавляли характера. я заржал, как конь, сначала просто прохрипев, как старый советский чайник прабабушкиной закалки, а потом стал икать, как чайка, не смея отвернуться от зрелища. подметив ещё несколько деталей, таких как поставленные врозь носки и проскальзывающий между кофтой и штанами живот, я сел на кровать и толкнул Тимофея, не переставая смеяться. Тимофей отреагировал с задержкой на индонезийском сервере, но глаза открыл. я показал пальцем на Никиту, держась за живот и стараясь не задыхаться. он угрюмо посмотрел на меня своими чёрными глазами, свёл брови, судя по всему, сдерживая желание плюнуть прямо в мою немытую рожу, перевалился на другой бок и закряхтел, поджимая к себе ноги, чтобы они не свисали с постели, и накидывая на себя белое одеяло, оставив меня смеяться одного. внезапно, стоило мне перестать смеяться на момент, с мягкого зелёного кресла вскочил третий парень и понёсся вон из комнаты как пожарный, который принял важный вызов. я сунул руки в карманы серых джинс и пошёл за ним интереса ради. пока я шёл, мои коленки несколько раз подкосились, и заболела моя левая нога. моя любимая левая нога, которая мучала меня уже как несколько месяцев, очень любила болеть. я этого не любил, но левой ноге было всё равно. и она болела. вот и сейчас я почувствовал уже знакомый укол боли неизвестной причины. неизвестной, потому что я не хочу платить деньги за поход к неврологу. возможно, на самом деле мне просто лень. дойдя до ванной, я увидел, как Саша склонился над туалетом, сидя на коленках. именно здесь стоял сильный запах блевотины. блевотина в ванной была очень похожа на ту, что я почувствовал сразу после того, как проснулся, и понял, что с утра я тоже, как и Саша, сидел над туалетом и блевал. пока Саша надрывался, я вернулся в комнату, посмотрел на Никиту и снова стал ржать. он был недвижим, монолитен, как скульптура из камня: такое чувство, что он даже не дышал. после приступа смеха мне поплохело, и я пошёл проблеваться вместе с Сашей. Саша был патлатый, а я кудрявый, мне надо было держать себя за волосы, чтобы не испачкать их. — мне приснилось, что я выебал Мэрилин Монро, — с удовольствием после рыготни доложил мне Александр. — у Мэрилин Монро нету жопы, — констатировал я. — у меня во сне она была огромная. — значит, ты ебал кого-то другого. — у какой ещё бабы такое же охуенное белое платье? — у Даши. — блять, точно. она просто олицетворение секса! — Мэрилин Монро — олицетворение секса. а Даша просто дурочка. Саша посмотрел на меня с пониманием, но мысленно, думаю, отказываться от своих слов не стал. — надо бы, — говорю, — разъебаться. — ага. пойдём, — говорит, — выпьем чего-нибудь. мы с Сашей вышли из туалета и пошли на кухню. по пути я заглянул в комнату, где проснулся, чтобы показать Саше лежащего Никиту. мы оба засмеялись и снова разбудили Тимофея, который недовольно заворчал, рыгнул, поднялся с кровати и сел на её край, потирая свои усталые глубокие глаза. когда мы зашли на кухню, мы увидели на столе пятнадцать бутылок пива. покачав каждую из них, я нашёл ту, в которой осталось чуть больше половины, приложился к ней и отпил, после отдав Саше. оторвав глаза от стола, я оглядел кухню. пахло дымом, окно было открыто, но на улице было тепло. лежала сухая пицца в одной из коробок. я оторвал кусочек и съел, наслаждаясь, стараясь смаковать каждый засохший помидор. внезапно мне показалось, что я сейчас умру. я доел пиццу и стал смотреть, как Саша пьёт вино. когда смотришь, как Саша пьёт вино, забывалось всё остальное. я смотрел, как его глотка двигается под кожей, как он прикрыл глаза, пока держал бутылку у своего рта. я успел забыть, что есть мир вокруг, что есть такие страны, как Россия, Америка и Китай, я успел забыть о том, сколько времени я нахожусь в этой квартире, сколько бутылок пива я выпил и сколько раз я разъёбывался, куда мне надо идти завтра и где я был вчера. впрочем, вспомнить это было не слишком трудно, но я предпочёл не вспоминать. я выпил ещё пива и упал на холодный пол кухни около громадного холодильника, потому что у меня заболела нога. — везде блядский обман, — сказал Саша, поставив вино на стол и открыв холодильник, достав ещё две полных бутылки пива. и как мне не хватило ума заглянуть в холодильник? — что случилось? — спрашиваю я. — это красное сладкое вино. Даня сказал мне, что это белое сухое. — Даня — врун, — отвечаю. — есть вруны, а есть пиздаболы. Даня — пиздабол. я вспомнил историю, которую краем уха слушал на лекции у нашего смешного преподавателя. — в Греции в старину были предсказательницы. когда греки уходили в море, они ходили к предсказательницам и спрашивали, вернутся ли они. предсказательницы отвечали «да», и когда греки возвращались, они отмечали на стенке успешный поход. — а если они не возвращались? — не отмечали. как они отметят, если они подохли в море? — о-о-о… — ответил Саша. — поэтому на стенке были только успешные походы. и все думали, что все возвращались. вот это вруны. а Даня действительно пиздабол. в этот момент пришёл Тимофей. он увидел меня, лежащего на полу, и сразу подбежал дать мне руку. я посмотрел на его руку с поднятыми бровями и трогательными, щенячьими глазками и поднялся с его помощью. он подал мне мой телефон, который я умудрился проебать где-то по утру. я поблагодарил Тимофея бутылкой пива из холодильника. он приложил крышку к краю стола и изо всех оставшихся сил ударил по верхушке кулаком, чтобы открыть бутылку. он почти полностью выпил её за несколько глотков. пока Саша что-то спрашивал у Тимофея, я включил телефон. на экране высветилась корпоративная электронная почта. одно входящее. Анастасия Максимовна отправила письмо с темой «анонсы предстоящих мероприятий». я работал секретарём в деканате института. моя любимая Анастасия Максимовна каждую среду отправляла это письмо, а я каждый четверг писал ей, что мероприятий не запланировано. это продолжалось уже четыре месяца. каждую неделю она писала мне о том, что нужно предоставить мероприятия, запланированные на следующую неделю, а я отвечал ей, что мероприятий нет. каждую неделю. она была моим единственным островком спокойствия в моей работе, и я очень любил это письмо. свою любовь я выражал тем, что клал его в свою личную папку, помечал его высоким приоритетом и всегда подтверждал прочтение. в ответ на моё письмо Анастасия Максимовна всегда присылала мне благодарности. я никогда не видел её лица, и она не видела моего, но чувствуется мне, что наша связь очень крепка. — надо бы разъебаться, мужики, — говорю я ребятам. — надо бы, — согласился Тимофей. — надо-надо, отцы, — кивнул Саша. но мы никуда не пошли, потому что пришла девчонка. эта девчонка была самым странным явлением в этой квартире. начать хотя бы с того, что это девчонка. я не помнил её имени, поэтому для меня она будет Джейн Доу. во-первых, она была левой. причём той левой, что очень гордо об этом заявляла, а к таким левым, что очень громко о себе заявляют, всегда есть вопросы. во-вторых, она работает в сберкассе, а работа с капустой всегда навевает на человека тоску. Джейн Доу непробиваемо спокойная, её практически невозможно споить, разговоров с ней никто не заводит. я не знаю, что она забыла в этой квартире и почему она до сих пор ушла. возможно это потому, что она очень любила животный секс, а у меня есть смутное воспоминание о том, как мы поеблись в ванной сегодня ночью. выглядела она, впрочем, непримечательно, была задрипанной и уставшей. у неё два высших образования. я бы тоже хотел иметь два высших образования, чтобы быть задрипанным и уставшим. — Даня спит? — спрашивает она. я кивнул. она открыла холодильник, нашла глазами бутылку джина и достала её. я взял оттуда же ещё одну бутылку пива и чокнулся со всеми. потом я написал письмо Анастасии Максимовне о том, что на следующую неделю мероприятий не запланировано, и пошёл в комнату. Никита всё ещё лежал на полу, но он поменял позу, из-за чего ничего смешного в нём не осталось. я глубоко расстроился и мне даже захотелось пнуть его, но я сдержался, отпив пива. на столе, около которого я проснулся, лежала машинка для закручивания табака и остальные принадлежности. я сгрёб это всё одной рукой и пошёл обратно на кухню. на кухне ребята начали о чём-то лениво спорить. я уловил слова о станциях метро, трафике и каких-то крутых тачках. — самая крутая тачка — это шевроле импала тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года, — выбрасываю я на ходу. — а как же киа рио? — спрашивает Саша. — ты чё, ебанат? это самая худшая машина на планете. из-за неё все тачки стали одинаковыми. я стал сворачивать самокрутки. когда я это делал, во мне просыпалось искусство замечания. так я называл моменты, когда я чувствовал мир вокруг. я почувствовал, каким тяжёлым воздухом была наполнена кухня. тут пахло пиццей, пивом, каким-то странным дерьмом и потом. меня всё ещё покачивало, я нелегко вздыхал. на улице за окном светило летнее солнце. я, однако, не знал, сколько сейчас времени, но это было и не важно. я любил теряться в часах. сначала надо было раскрыть машинку. я засунул фильтр, прокрутил один раз, так, чтобы он не выскакивал. потом я взял табак. у меня было два вида табака. первый был копчёный, который горлодёрил по самые яйца, был крепок, как подзатыльник отца, и пахло от него, как от душмана. его я любил. второй табак был лёгкий, немного терпкий, в меру сладкий. его я тоже любил. поразмыслив, я развернулся к ребятам. — эй, кто-нибудь знает, есть ли в этом доме мята? — надо будить Даню, — говорит Саша. — если ты его разбудишь, он обблюет весь свой пол и сожрёт своего ебучего попугая, — отвечает Тимофей. — мне очень сильно нужна мята. без неё не разъебаться. — что, никак? — нет, — говорю, — никак. — ну пиздец. он самый, думаю. я стал искать мяту по всей кухне, заглядывая в каждые уголки, во все шкафы и ящики. открыв холодильник, я достал ещё одну бутылку пива и открыл её. мяты нигде не было. это было очень плохо. они говорят, что надо жить моментом, но никто не говорил, что этот момент может быть хуёвым. я позвал с собой Джейн и пошёл в третью комнату. там спал Даня. я сорвал с него одеяло и громко рыгнул, призывая проснуться. этот крупный ебалай открыл свои глаза и хрюкнул на меня в ответ. — где у тебя дома мята? — зачем тебе мята? — я хочу разъебаться. Даня поднялся с постели, не чувствуя пола под ногами. он грациозно полетел на кухню, залез в самые недра своих запасов и вытащил мне сухие листочки. я с облегчением выдохнул и продолжил скручивать. я остановился на табаках. мои пальцы изящно и легко добавили два типа табака, а затем досыпали на самую верхушку мяту, равномерно распределяя её по всей длине. я схватил бумажку и дёрнул её из упаковки, прикрыв один глаз, чтобы посмотреть, где липкая часть. рассветное солнце пробивалось сквозь окно. провернув самокрутку в машинке, я наклонился и высунул кончик языка, провёл им по липкому краю бумажки. глазом я поймал Джейн Доу, которая непримечательно и кратко улыбнулась, увидев меня со стороны. ебучая женщина. процесс был повторён ещё четыре раза, и в итоге румяные самокрутки в красивых платьицах лежали на столе, готовые и манящие. на зов всевышнего проснулся даже Никита, который не желал вынимать руки из карманов ни в коем случае. я увидел, что все мои товарищи по несчастью собрались. Никита парил свой ебучий вейп, а остальным я раздал самокрутки. кто-то одел тапки, кто-то стал натягивать ботинки, а Даня просто без понтов полетел по лестничной клетке. мы вышли на улицу. курилка — это единственное место на планете, где люди всё ещё остаются людьми. пока все платят за приложение для медитации, курильщик просто выходит на балкон. пять минут тишины, которое ты тратишь на то, чтобы посмотреть в небо. элегантное саморазрушение как последний акт романтики в мире, одержимый здоровьем. здесь нет должностей, титулов или званий. только люди с одинаковым ритуалом. табачные компании, сами того не понимая, создали самые демократичные институты современности. мы платим за это своими лёгкими, но получаем момент, который забыл весь мир. и пусть в мире никто не сможет оправдать свою зависимость так же эпично.е эпично, как я. с этими мыслями мы разъебались вшестером.