Холод и тишина.

Дорога до квартиры Седьмого стала для Эллиота сплошным размытым кошмаром из боли, огней и чужого запаха. Каждый шаг отдавался огненной пульсацией в крыле. Он шел, согнувшись, почти прижавшись боком к этому странному, молчаливому человеку, который нес его куртку, пахнущую не снегом, а городом и чем-то электронным. Эллиот пытался втянуть крылья, сделать их меньше, невидимее, но поврежденное отказывалось слушаться, волочась по тротуару, цепляя перьями за шероховатый асфальт. Он слышал, как Семь тихо цокал языком, каждый раз аккуратно высвобождая перо, но не говоря ни слова. Лифт в его доме был крошечной, светящейся коробкой, которая жужжала и двигалась, заставляя Эллиота вцепиться в стену от внезапного головокружения. Он никогда не был в таких замкнутых пространствах. Холод здесь был другим — спертым, безжизненным, как в холодильнике. Квартира встретила их тишиной и темнотой. Семь щелкнул выключателем, и зажегся мягкий, приглушенный свет от торшера. Никаких ярких люстр. Пространство было почти пустым: большой стол с мониторами, кресло, диван-трансформер, стеллажи с аккуратно уложенными проводами и оборудованием. Ничего лишнего, ничего теплого. Как убежище. — Сними обувь, — сказал Семь, его голос в этой тишине прозвучал громче, чем на улице. Он уже ставил на пол сумку, которую взял из прихожей — черную, неприметную. Эллиот беспомощно посмотрел на свои промерзшие ботинки, затем на свои крылья. Как? Семь вздохнул, увидев этот взгляд. — Ладно. Сначала крыло. Он указал на свободное пространство посреди комнаты, застеленное темным, практичным ковром. — Ложись. На живот, если сможешь. Это было унижением. Лечь, подставить спину и самое уязвимое — поврежденное крыло — чужому человеку. Эллиот замер на пороге, дилемма читалась в каждом напряженном мускуле его спины: остаться с болью и холодом на улице или довериться этой странной тишине. — Они могли занести грязь, — сказал Семь, не настаивая, а просто констатируя факт. — Инфекция. Ты больше не взлетишь. Никогда. Это подействовало. Страх перед вечным заточением на земле пересилил недоверие. Эллиот, не поднимая глаз, прошел в комнату и с неловкостью крупной птицы опустился на пол. Уложить крылья было неудобно, они раскинулись, занимая огромное пространство. Золотые перья контрастировали с темным ковром. Он зажмурился, ожидая прикосновения, удара, чего угодно. Семь подошел. Он не сел рядом, а сначала принес из ванной пластиковую тазик с теплой водой, чистые полотенца, ножницы и аптечку. Его движения были экономичными, точными, без лишней суеты. Он включил настольную лампу и направил свет на рану. — Придется обрезать, — сказал он, показывая на обгоревшие, скомканные перья вокруг рваного отверстия от шарика. — Держись. Первый раз, когда ножницы коснулись пера, Эллиот вздрогнул всем телом, но звука не издал. Семь резал быстро и аккуратно, отсекая поврежденные участки. Потом смочил ткань в теплой воде с антисептиком. — Будет жечь. И жгло. Адски. Эллиот впился лицом в собственный локоть, чтобы заглушить рык, рвавшийся из горла. Его пальцы вцепились в ворс ковра. Он чувствовал, как по его спине, под тонкой футболкой, бегут мурашки от боли и от этого медленного, методичного прикосновения. Никто никогда не касался его крыльев. Никто. Семь промывал рану, удаляя запекшуюся кровь и грязь. Его пальцы, несмотря на всю точность движений, были удивительно теплыми. Эллиот украдкой, через прищур, наблюдал за его лицом. Оно было сосредоточенным, а не жадным или испуганным. Как будто он разбирал сложный алгоритм, а не обрабатывал рану мифическому существу. — Пуля не пробила, но ударная травма сильная, — бормотал Семь себе под нос, больше думая вслух. — Гематома, возможно, микроразрывы. Нужен покой. Противовоспалительное. Он наложил мазь и аккуратно забинтовал участок стерильной повязкой, стараясь не стягивать и не ограничивать движение сустава. Процесс занял время, и к концу Эллиот выдохся, его дрожь сменилась тяжелой, почти болезненной расслабленностью. — Готово, — наконец произнес Семь и отодвинулся. — Теперь можешь встать. Осторожно. Эллиот поднялся, ощущая странную легкость на месте, где раньше была огненная тяжесть. Крыло по-прежнему болело, но боль стала чистой, управляемой. Он попытался слегка шевелить им, и это получилось, хоть и с трудом. — Спасибо, — прошептал он, и это слово, вырвавшееся наружу, прозвучало хрипло и неловко, будто давно не использовалось. Семь просто кивнул, собирая окровавленные салфетки. — Душ тебе сейчас нельзя. Но можно умыться. И... — он поколебался секунду, глядя на грязную, промокшую одежду Эллиота. — Одень это. Он достал из шкафа мягкую темную футболку и спортивные штаны. Простые, чистые. Безразмерные. И, что важнее всего, с вырезами на спине. Эллиот уставился на них, затем на Семерого. — Специальные? — спросил он, и в его голосе прозвучало первое подобие чего-то, кроме боли или страха — изумления. Семь отвернулся, поправляя очки. — Да. Шью сам. Иногда... нужно, чтобы спина дышала за компьютером. Это была ложь, и они оба это знали. Но это была такая странная, нелепая ложь, что Эллиот вдруг почувствовал, как уголок его рта самопроизвольно дрогнул. Почти улыбка. Он взял одежду и направился в ванную, неловко неся свои огромные крылья через узкий дверной проем. Оставшись один, Семь прислонился к стене и выдохнул. Его руки слегка дрожали. Он только что обработал рану гибриду с крыльями. В своей квартире. Он посмотрел на темные перья, оставшиеся на ковре, поднял одно. Оно было удивительно тяжелым и прочным, на свету переливалось скрытой желтизной. Он аккуратно положил его на стол, рядом с клавиатурой. Из ванной донеслись звуки воды и неловкие шорохи. Семь подошел к холодильнику, достал пару яиц, начал готовить простой омлет. Действия успокаивали. Алгоритм: разбить, взболтать, посолить, поджарить. Когда Эллиот вышел, умытый, в чистой, мягкой одежде, которая действительно идеально подошла для его крыльев, запах еды заставил его желудок предательски заурчать. Он замер в дверном проеме, снова неуверенный. — Ешь, — сказал Семь, ставя тарелку на край стола. — Белков надо много, чтобы восстанавливаться. Они ели в тишине. Эллиот — жадно, забыв о манерах, ощущая, как тепло пищи разливается внутри, согревая его изнутри куда эффективнее, чем любой костер. Семь — медленно, наблюдая за ним. Он заметил, как тот избегает смотреть в глаза, как его взгляд постоянно скользит по комнате, выискивая выходы, угрозы. — Тебя зовут Семь? — наконец спросил Эллиот, оторвавшись от тарелки. — Да. Это... позывное. Имя. — А почему Семь? — Седьмой аккаунт. Первые шесть заблокировали. Эллиот не понял шутки, но кивнул, принимая это как факт. — А я... я всегда был Эллиотом. — Это хорошее имя, — сказал Семь и вдруг спросил, глядя на его крылья, теперь аккуратно сложенные за спиной, повязка на которых выглядела как белое пятно на коричневом полотне. — И они всегда были? С рождения? Эллиот на мгновение напрягся, затем расслабился. Раз уж этот человек все видел и даже сшил для него одежду... — Да. Я не помню, чтобы их не было. Они... часть меня. Как холод. — Холод тебе не вредит? — Нет. Он... привычен. Дружелюбен. А здесь... — он взглядом обвел теплую, герметичную квартиру, — здесь тяжело. Воздух неподвижный. Семь задумался. Потом встал, подошел к окну и приоткрыл форточку. Ледяная струя ночного воздуха ворвалась в комнату. — Так лучше? Эллиот закрыл глаза, вдыхая знакомый, колючий холод. И впервые с момента того рокового выстрела его плечи по-настоящему расслабились. — Да. Спасибо. Ночь опустилась на город окончательно. Семь указал на диван. — Спи здесь. Я буду там. — Он кивнул в сторону кресла за компьютером. Эллиот хотел возразить, что ему и на полу нормально, что он отнимет место, но сил не было. Он опустился на мягкую поверхность, укладывая крылья по бокам. Боль была теперь тупой, фоновой. Он укутался в предложенное Семь тонкое одеяло и закрыл глаза. Семь выключил основной свет, осталась только тусклая подсветка мониторов. Он не сел за компьютер. Он сел в кресло, завернулся в плед и смотрел в темноту, где на диване виднелся смутный, крупный силуэт с неровными очертаниями. Он думал о цифровых лабиринтах, о кодах, которые можно взломать и починить. Этот... Эллиот был как живой, дышащий глюк в его отлаженной, одинокой системе. Необъяснимый. Сложный. Но почему-то мысль о том, чтобы выгнать его обратно в холод, в ту самую котельную, казалась Седьмому такой же нелогичной и невозможной, как удалить жизненно важную строку из работающей программы. А Эллиот, уносясь в тяжелый, болезненный сон, ловил носом два запаха: холодный поток из форточки и едва уловимый запах олова, теплой электроники и человеческого присутствия. И эти два запаха, такие разные, смешивались в нечто новое. Не теплое. Но и не враждебное. Просто... присутствующее. Как тишина между тактами музыки.