Имена

Даже если взорвать весь душевный боезапас,

Пробить пространство и время, мне не вернуться туда,

Куда смотрит и смотрит мой странный упрямый компас,

Где по тонкому льду все бегут дней твоих поезда.

— Курон, ещё кофе. — Куромаку нервно ударяет донышком кружки о стол в попытке поставить ее поближе к ассистенту, и раздается такой грохот в полной тишине переговорной, что его можно услышать за стеной, на другом конце коридора, там, где охрана не дремлет, а так поклевывает носом. Но ни один мускул на лице самого старого гонца в государстве не дрогнул от пронзительного звука. Вечно юный отрок, душой пожилой и совсем уставший, приступил к исполнению нового указания. Это так привычно и комфортно, что Курон делает действия на автомате, точно кофемашина, но из плоти и крови, а ещё помощник, посланник, экзекьютор и сторожевой пёс у трона своего господина. Нет, зачем так говорить — его господин уже давно не с нами, а тот, кто носит его красивое лицо, — лишь занял место. — Ваш кофе, товарищ Куромаку. — Гм. — вождь аккуратно берет кружку левой рукой и подносит ее к губам. Уголки рта приподнимаются. Этот жест, эта мимика — они совсем не отличаются от воспоминания, которое Курон продолжает пересматривать из ночи в ночь в своих одиноких, беспокойных снах. — Мне прислали ещё один отчёт по зачистке. Хорошая организаторская работа, Курон. Вместо короткого поклона он отдает честь. Теперь так. Раньше было по-другому. Но теперь так, и никак иначе. Привыкнуть было несложно, разве что с "Его Величеством", обращением и местоимением, возникли затруднения. Однажды Курон чуть не попался. Он поймал себя на том, что зовёт господина, но этот зов останется без ответа и вызовет лишние вопросы. — Служу отечеству. — А, кстати о служении. Ты ведь работал при Хэйму раньше? — Куромаку резко развернулся корпусом к Курону и взглянул так пристально и строго, что по позвоночнику пробежал табун мурашек. — Почему вы спрашиваете, товарищ Куромаку? — не позволь ему ничего заподозрить. — Я решил, что будет полезно узнать истинные замыслы человека, которого стираю из памяти своего народа. — уверенно произнес начальник и коснулся острым подбородком сгиба своей тонкой, почти женственной кисти. — Тогда, боюсь, вы ошиблись. Я никогда не знал Его Величество. — отчеканил гонец и прежде, чем Куромаку успел возразить, воскликнул: — Могу идти? Мне необходимо присутствовать на допросе. Это был ваш приказ, озвученный ранее после совещания. Куромаку был не удовлетворен этим ответом. Его лицо это прекрасно демонстрировало. Скривился, побагровел, нахмурился. Однако понимал, что, действительно, это он потребовал утром, чтобы Курон участвовал в допросных процедурах. Понимал, впрочем, и то, что ассистент о чем-то умалчивает и это вполне похоже на попытку уйти от разговора. — Можешь идти. Рапорт ожидаю к девяти. Не задерживайся. — Так точно. — кивнул Курон и вышел, неторопливо чеканя шаги, из переговорной. Куромаку проводил его взглядом и склонился над монитором, сведя пальцы домиком в почти пошлом жесте, который ему был привычен — он не помнил, когда взял в обыкновение сидеть точно хитрый комбинатор на Божьем Суде. Остывший кофе благополучно забыт на круглом столе, и в его отражении, под густой кофейной пенкой, он увидел... И с силой захлопнул ноутбук. *** — Курон, не мог бы ты мне заварить ещё немного чая? — возможно, Его Величество влюблял в себя последователей не столько песнями собственного сочинения и не столько торжественными речами с высоты собственного постамента, сколько улыбкой, ласковой, как первый летний бриз в самом конце весны. Король Куромаку всегда улыбался ему, низкому созданию, именно так. Облагодетельствовав несчастного юного раба, взяв его под свое крыло, остался таким же чутким и теплым, каким и был при первой их встрече. — О, прости, я отвлек тебя от чтения, но это меньшее, чего бы мне хотелось. Я сам. Но только Куромаку начал подниматься, шурша полами длинной рясы, как верный слуга бросил книгу на стул и поспешил к заварнику. Государь улыбнулся ещё благостнее, сначала ему, Курону, а потом воспитаннику, валету по имени Брелль, который сейчас развлекал себя своим любимым занятием — рисованием. — Если тебя не затруднит. — Ничуть, Ваше Величество. Простите меня за мою невнимательность. — обратился к мальчику по правую руку господина. — Ваше Высочество, вам повторить медовое молоко? — Да, Курон! Спасибо большое! — радостно пропищал ребенок, вскинув голову. Мягкий солнечный свет лился сквозь фигурные окна и витражные вставки, проникал сквозь листья скромной оранжереи, оставлял зайчики в форме клевера на мраморном полу и блики в тоненькой речушке, что текла из небольшого скульптурного фонтана в углу залы по диагонали через всю теплицу. Удивительное чудо математики и физики, сотворенное светлым разумом господина. Самолично проектируя эту комнату, он рассчитал всё так, чтобы вода не заливала пол и текла в одном направлении в пределах небольшого канала. Эту воду использовали для полива растений, которые коллекционировал король Треф. Государь всегда был близок к природе. — Я еще хотел спросить тебя, Курон... Спасибо. — приняв чашку из рук слуги, Куромаку аккуратно берет кружку слева и подносит ее к бледным губам. Уголки рта приподнимаются. — Превосходный купаж. Я хотел спросить, что бы ты хотел на ужин? — Я всё ещё не могу привыкнуть... — Привыкай. Ты ведь семья, Курон. Я готовлю стол для всех, и если Брелль обожает рыбу, то я помню отчётливо, что ты ее не переносишь. Мы уже недели две не ели индейку. Глаза увлажнились. Его Величество помнит... Нет, нельзя позволить Куромаку заметить эти ненужные слезы. Но поздно — он снова улыбается, и теплая ладонь ложится на локоть отрока, привлекая его внимание. — Значит, так тому и быть. — Я тоже буду индейку! — подал голос Брелль и выскочил из-за стола, чтобы крепко обнять любимого друга и "старшего братика". Курон содрогнулся и покраснел от кончика носа до самых плеч. Колокольчиковый смех Хэйму был лучшей наградой сегодняшнего дня. Его государь, измученный бессонницами и вещими снами, а ещё работой, которой не было конца и края, смеялся ему в лицо. Смеялся для него. *** Мой крылатый дредноут уходит в глухую ночь, Лишь сияние Эльма нещадно рвет темноту. Все трусы — штатские крысы давно разбежались прочь, Остальные со мной и бесстрашно стоят на посту.