Дыхание новой жизни

Последние недели беременности стали для Феликса испытанием на прочность, медленным погружением в странное состояние между сном и явью, где тело больше не принадлежало ему полностью, а было сосудом, лоном, крепостью и тюрьмой одновременно. Время, которое раньше текло стремительно, заполненное делами Сохён, тихими вечерами с Хёнджином и подготовкой к рождению малыша, теперь растянулось, как теплая, липкая карамель. Каждый день казался вечностью, каждый час — отдельным, тягучим мгновением ожидания. Его тело, некогда гибкое и послушное в танце, теперь было огромным, неповоротливым, чужим. Живот поднялся высоко, стал твердым, как баскетбольный мяч, оттягивая поясницу постоянной, ноющей, глубокой болью. Спать было невозможно. Он перепробовал все позы: на боку с подушкой между колен (единственно возможная, но неудобная), полусидя, обложившись горой подушек, даже пробовал дремать в огромном кресле-качалке. Но стоило ему погрузиться в забытье, как либо мочевой пузырь требовал внимания, либо малыш устраивал акробатическое шоу, либо изжога поднималась горячей волной к самому горлу, заставляя сидеть и ждать, пока она отступит. По ночам он лежал с открытыми глазами в темноте, слушая ровное, глубокое дыхание Хёнджина рядом, и чувствовал себя одиноким космонавтом, запертым в скафандре собственного тела. Но даже в этой физической тюрьме, на грани своих возможностей, он умудрялся находить крошечные, сияющие островки тихой, глубокой радости, которые озаряли изнутри и делали все неудобства терпимыми, почти священными. Эти моменты были простыми, бытовыми, но оттого еще более драгоценными. Например, когда Хёнджин, отложив все дела и выключив телефон, садился рядом с ним на краешек кровати и читал вслух. Но не финансовые отчеты или деловую аналитику, а «Хоббита» Толкина. И читал не монотонно, а с чувством, с расстановкой, меняя голоса для гномов — грубый и хриплый для Торина, писклявый для Оина и Глоина, — и низкий, шипящий, полный коварства — для дракона Смауга. Сохён, уже уложенная в постель, тайком пробиралась к ним в спальню и замирала у двери, слушая, пока Хёнджин не замечал ее и не приглашал внутрь, усаживая между собой и Феликсом. И они втроем, под теплым светом бра, погружались в сказку, и на время Феликс забывал о тяжести в пояснице. Или тот памятный день, когда они всей семьей — он, Хёнджин и Сохён — собрались в будущей детской, которая уже пахла свежей краской (бежевой, теплой), новым деревом (кроватка из светлого бука) и надеждой. Хёнджин, с видом капитана, готовящего корабль к кругосветному плаванию, с серьезным лицом изучал инструкцию по сборке той самой кроватки, испещренную схемами и иероглифами на трех языках. Сохён, назначенная «главным инженером-снабженцем», с важным видом сидела на полу, раскладывая перед собой на чистой белой простыне винтики, болтики, гайки и шестигранные ключи из пакетиков, аккуратно сортируя их по размеру. — Папа, держи! — говорила она, протягивая Хёнджину очередную деталь. — Это, кажется, стопорный штифт. Хёнджин принимал его с такой же серьезностью, будто это была деталь от космического корабля. — Благодарю, инженер Хван. Без вас мы бы не справились. А Феликс, восседая в только что принесенном кресле-качалке для кормления (подарок от матери Хёнджина), покрытом мягкой серой тканью, наблюдал за этой возней, давал «ценные указания» и время от времени ворчал: «Нет, солнышко, это не Г-образный ключ, это просто прямой. Видишь? А этот болт вкручивается не туда, он для спинки». И ощущал такую теплую, полную гордости нежность к этим двум людям — своему огромному, сильному, немного беспомощному перед инструкцией альфе и своей маленькой, серьезной, такой взрослой дочери, — что слезы сами наворачивались на глаза. А был еще тот незабываемый момент, когда Сохён, после нескольких дней тихих раздумий и секретных совещаний со своим плюшевым Дилюком, торжественно, на цыпочках, вошла в почти готовую детскую. В руках она несла своего старого, потрепанного, много раз зашитого, но бесконечно любимого плюшевого единорога. У него был оторван один рог, замененный матерью Хёнджина на серебряную пуговицу, и один глаз слегка отклеился, что придавало ему философски-грустный вид. Она подошла к кроватке, потрогала чистую, хрустящую простынку, потом аккуратно, с нежностью, уложила единорога в угол, к самой дальней решетке. — Это для братика, — пояснила она шепотом, обернувшись к Феликсу, который молча наблюдал из двери. — Чтобы ему не было страшно ночью. Его зовут Молния. Он очень храбрый. Он защищал меня от монстров под кроватью, когда я была маленькая. Теперь он будет защищать малыша. Феликс не смог сдержаться. Он подошел, опустился перед дочерью на колени (что с его животом было подвигом) и обнял ее, чувствуя, как по его щекам катятся предательские слезы. — Это самый лучший подарок, моя умница. Он обязательно оценит.

***

Роды начались не с громогласного заявления, а с тихого, почти робкого шепота тела. Рано утром, в один из тех теплых, бархатных майских дней, когда воздух уже пах сиренью, свежескошенной травой за забором и чистой, звенящей надеждой, Феликс проснулся от странного ощущения. Не боли. Скорее, легкого, глубокого спазма, похожего на судорогу, но прошедшего по низу живота и спине теплой, упругой волной и так же тихо отступившей. Он лежал, прислушиваясь к себе, к темной тишине дома, к биению собственного сердца. И через двадцать минут волна пришла снова. Более ощутимая, более длинная. Он положил ладонь на плечо Хёнджина, спавшего смирно, как солдат, даже во сне сохраняя контроль над своим пространством. — Хёнджин-а, — прошептал он. — Проснись. Кажется, начинается. И в ту же секунду, будто его ударили током, сон слетел с альфы. Его глаза открылись, и в них не было ни тени снаращения — только мгновенная, кристальная ясность и та самая стальная собранность, с которой он вел свои самые сложные переговоры. Он превратился в идеально отлаженный механизм, каждое движение было выверенным, быстрым, но без малейшей суеты. — Хорошо, — сказал он тихо, голос его был низким и спокойным. — Все хорошо, ангел. Дыши. Я здесь. Он осторожно помог Феликсу сесть, включил мягкий свет бра, потом вышел из комнаты. Феликс слышал его шаги по коридору, тихий стук в дверь комнаты няни Эммы, его низкий, ровный голос, объясняющий ситуацию. Потом он вернулся, уже одетый в простые темные джинсы и футболку, с заранее собранной сумкой в руках (ее проверили и перепроверили трижды за последнюю неделю). Он помог Феликсу одеться в свободные, мягкие спортивные штаны и большую футболку Хёнджина, которую тот отдал ему со словами «пахнет мной, это успокоит». Его руки были твердыми и уверенными, но когда он поддерживал Феликса, спускаясь по широкой лестнице в прихожую, тот чувствовал, как бешено, как у загнанного зверя, бьется пульс на его запястье. Это маленькое, предательское свидетельство внутренней бури ободряло Феликса. Он был не один в своем страхе. В прихожей их уже ждала Эмма, одетая и бодрая, хотя на часах было всего пять утра. А на верхней площадке лестницы, в пижамке с единорогами, с растрепанными волосами и большими, полными сна и тревоги глазами, стояла Сохён. Она держала в руках своего Дилюка, прижимая его к груди. — Папа Хёнджин, — прошептала она, протерев кулачком глаза. — Ты его привезешь? Малыша? Хёнджин остановился у подножия лестницы, присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его лицо было серьезным, но в глазах светилась та самая мягкость, которую он берег только для семьи. — Привезу, солнышко. Обещаю. И папу тоже. Целиком и невредимыми. Будь умницей, слушайся Эмму, позавтракай и иди в школу как ни в чем не бывало. Мы скоро вернемся. И нас будет уже не трое, а четверо. Хорошо? Сохён кивнула, ее нижняя губа слегка дрожала, но она сжала ее. — Хорошо. Береги папочку. — Обязательно. Дорога в роддом в предрассветной синей дымке прошла в почти полной тишине. Феликс смотрел в окно на пустынные улицы, на фонари, гасившие один за другим, на первые проблески зари на востоке. Он дышал, как учили на курсах: глубокий вдох носом на четыре счета, медленный выдох ртом на шесть. Схватки пока были терпимыми, больше похожими на сильные менструальные спазмы. Хёнджин одной рукой уверенно держал руль, другой — его руку, и время от времени подносил ее к губам, целуя тыльную сторону ладони, костяшки пальцев, как будто заряжая его своим спокойствием. Его ладонь была теплой, сухой, надежной. В частном родильном центре «Первые объятия», больше похожем на дизайн-отель с панорамными окнами, живыми растениями и тихой, ненавязчивой музыкой в холле, их уже ждали. Персонал был предупрежден. Их проводили в просторный, светлый бокс «Люкс-семья» с видом на зацветающий яблоневый сад внутри квартала. Стены были окрашены в теплый, успокаивающий цвет слоновой кости, на полу — мягкий, светлый ковер, в углу — удобное кресло-трансформер для партнера и даже мини-кухня. Доктор Кан, уже в хирургическом халате цвета морской волны, но с неизменной доброй улыбкой, встретила их у двери. — Ну что, Феликс, пора? — спросила она, и в ее голосе не было ничего, кроме уверенности и поддержки. — Пойдем, я тебя посмотрю. Хёнджин не отходил от Феликса ни на шаг. Он помогал ему переодеться в мягкую, просторную больничную рубашку, держал за руку, пока доктор проводила первый осмотр, подставлял свое плечо, чтобы Феликс мог опереться, когда нужно было медленно ходить по комнате, чтобы стимулировать процесс. Когда схватки начали усиливаться, становиться длиннее, болезненнее, Хёнджин был его якорем. Он стоял перед ним, держа его за руки, смотрел прямо в глаза и дышал с ним в одном ритме — глубоко, размеренно, его низкий, бархатный голос был единственной реальностью в нарастающем море огня и давления. — Ты справляешься, ангел. Ты невероятный. Сильнее любого альфы, которого я знаю. Дыши со мной. Вдох… и выдох… Вот так. Я с тобой. Я здесь. Всегда. Никуда не денусь. Он вытирал ему платком пот со лба, поил его крошечными глотками воды через трубочку, массировал поясницу, когда та горела огнем. Он был его скалой, его щитом, его тихим, непоколебимым центром в этом хаосе боли. Когда боль становилась почти невыносимой, и Феликс, стиснув зубы, хрипел, не в силах выдавить ни звука, Хёнджин ловил его взгляд, полный паники и мольбы, и его собственные глаза становились темными, почти черными от сосредоточенности и той животной, дикой боли за него, которую он, казалось, чувствовал сам. — Скоро, совсем скоро, — шептал он, прижимая лоб ко лбу Феликса. — Ты делаешь самую важную работу в мире. Самую прекрасную. Я так горжусь тобой. Так люблю. Наконец доктор Кан сказала: «Пора, Феликс. Полное раскрытие. Сейчас самая важная работа. Слушай моего голоса. Тужиться будем на схватке. Давай, ты можешь!» И настал кульминационный момент, когда весь мир сузился до яркого света ламп над креслом, до лица Хёнджина, склонившегося над ним, до голоса доктора и до чудовищного, всепоглощающего, первобытного позыва тужиться, изгнать, родить. Феликс из последних сил, с хрипом, собрав всю свою волю, всю любовь, весь страх и все надежды в один комок, ухватился за руки Хёнджина, впился в них пальцами, и увидел его лицо. Напряженное, бледное, с абсолютной, животной концентрацией и такой бездонной, безумной любовью и мукой за него, что в этот миг они были не двумя людьми, а одним целым, одной силой, одним существом, рождающим новую жизнь на свет. В глазах Хёнджина стояли слезы, но он не плакал. Он просто смотрел, дышал с ним, был с ним, и в этом взгляде было обещание всей вселенной. И затем — крик. Не его. Другой. Громкий, чистый, требовательный, полный негодования и ярости от столкновения с холодом, светом, гравитацией, с этим новым, огромным миром. Звук, который разорвал напряженную, звенящую тишину родовой и наполнил комнату самым древним и самым прекрасным чудом — первым вдохом, первым заявлением о себе. В следующее мгновение акушерка, улыбаясь до ушей, положила мокрого, сморщенного, кричащего, синюшно-розового комочка Феликсу на обнаженную, вздымающуюся от тяжелого дыхания грудь, накрыв сверху теплой, стерильной пеленкой. — Поздравляю. У вас сын. Прекрасный, здоровый мальчик. Три килограмма семьсот граммов, пятьдесят два сантиметра. Апгар девять из десяти. Вес на его груди был живым, горячим, пульсирующим. Феликс рухнул на подушки, обессиленный, залитый потом и слезами, абсолютно, до мозга костей счастливый и опустошенный одновременно. Он смотрел на это крошечное, неистово орущее личико, на сморщенный лобик, сжатые кулачки, и не мог поверить. Это было ЧТО-ТО. КТО-ТО. Его сын. Их сын. Хёнджин поцеловал его в мокрый, соленый от пота и слез лоб, его губы дрожали, а по щекам, наконец-то, катились слезы, которые он даже не пытался сдержать. — Ты сделал это, — прошептал он, и его голос был разбитым, хриплым от сдерживаемых всю дорогу эмоций. — Ты… ты мой герой. Мой ангел. Я люблю тебя. Я так люблю тебя, что, кажется, умру. Смотри… смотри, какой он… Медсестра аккуратно обтерла малыша, завернула в свежую, мягкую пеленку с голубый каемкой и снова положила его на грудь к Феликсу. Тот уже немного успокоился, теперь он хныкал, причмокивая, его серые, мутные, невидящие еще глазки пытались сфокусироваться на свете, на лицах. Феликс прижал его к себе, чувствуя это тепло, этот живой, драгоценный вес, стук маленького, быстрого, как птичка, сердца рядом со своим собственным, еще не остывшим от адреналина. Это было самое головокружительное, самое полное, самое шокирующее и прекрасное чувство в мире — встреча. Знакомство. «Вот ты какой». Хёнджин осторожно, будто боялся сломать или спугнуть, прикоснулся кончиком пальца к крошечной, идеальной, с морщинками ручке с ноготками размером с лепесток розы. Малыш инстинктивно, с неожиданной силой, сжал его палец в своем кулачке, цепко, будто не желая отпускать. И в этот момент на лице альфы, сильного, непоколебимого Хёнджина, державшего в руках многомиллионные сделки и судьбы целых компаний, появилось выражение такого беззащитного, абсолютного, благоговейного счастья и потрясения, что Феликс снова почувствовал ком в горле. Это было лицо мальчишки, впервые увидевшего море. Лицо человека, нашедшего клад. Лицо отца. — Привет, сынок, — прошептал Хёнджин, и его голос был влажным, сдавленным от слез. Он склонился ниже, прикоснулся дрожащими губами к бархатистой, покрытой легким пушком макушке, вдохнул его запах — чистый, молочный, священный. — Мы так тебя ждали. Добро пожаловать в семью, Техан. Хван Техан. Наше сияющее сокровище. Имя они выбрали давно, еще на седьмом месяце, долго споря и перебирая варианты. Техан — «сияющая, яркая ценность». Для них он уже ею был. Бесценным. Уникальным. Их.

***

Через два дня, после всех необходимых проверок, анализов и убеждения доктора Кан, что Феликс действительно окреп и готов, их выписали. Процесс выписки был похож на подготовку к перевозке алмазов «Куллинан». Хёнджин лично проверял каждый ремень на автолюльке «Cybex», сверялся с инструкцией по установке в машину еще раз, хотя делал это уже десятки раз на тренировках. Он укутал Техана в мягкий конверт, несмотря на теплую погоду, накрыл капюшоном от солнца и сквозняков, и нес эту ношу к машине так осторожно, будто нес не ребенка, а хрустальную вазу, наполненную до краев самой чистой водой. Дорога домой напоминала триумфальное и в высшей степени осторожное шествие похоронной процессии. Хёнджин вел мощный внедорожник «Range Rover Autobiography» так, будто вез не семью, а груз из самого тонкого, древнего венецианского стекла. Он объезжал малейшие кочки и ямки, притормаживал за два квартала до красного света светофора и рычал сквозь зубы на любого водителя, осмелившегося подрезать его или сиггнуть сзади. Феликс, сидя рядом с автолюлькой на заднем сиденье и то и дело заглядывая под капюшон, чтобы проверить дыхание сына, ловил себя на мысли, что никогда не чувствовал себя в такой безопасности. Они были внутри движущейся крепости, которой управлял самый преданный и бесстрашный рыцарь. Дома их ждал маленький, но искренний, подготовленный с любовью праздник. Сохён, с помощью няни Эммы и внезапно приехавшей бабушки (матери Феликса, срочно вылетевшей из Австралии на помощь сразу после звонка о начале родов), украсила всю прихожую и гостиную разноцветными воздушными шарами (синими, белыми и золотыми), бумажными гирляндами-флажками и своими рисунками, приклеенными скотчем к стенам. На самом большом, на листе ватмана, было изображена четверка: большой, квадратный, черный кот с усами-палочками и галстуком (Хёнджин), улыбающийся золотой кот с круглым животом-арбузом (Феликс), маленькая белая кошечка в короне и с бантиком (Сохён) и крошечный, закутанный в пеленку серый комочек со звездой над головой и подписью «Техан!!!». Вся семья собралась в прихожей: Эмма, улыбающаяся до ушей, мама Феликса, Клаудия, с глазами, полными слез, и Сохён, замершая в самом центре, в своем самом красивом голубом платье с оборками, с бантами в волосах и с таким выражением лица, в котором смешались трепет, нетерпение и благоговейный страх. Хёнджин, не выпуская из рук автолюльку, как сапер мину, осторожно, медленно, откинул полу-капюшон. Сохён, затаив дыхание, подошла на цыпочках и заглянула внутрь. Чанбин спал, свернувшись калачиком в мягком, стеганом конверте, его личико было спокойным, пухлые, алые губы подрагивали во сне, а крошечные ресницы отбрасывали тени на щеки. — Он… — прошептала она, и голос ее замер. — Он такой маленький. Совсем как моя кукла Анна. Только… живой. И он дышит. Она наблюдала, как его грудная клетка едва заметно поднимается и опускается, завороженная этим простым чудом. — Хочешь поздороваться поближе? — тихо предложил Феликс, чувствуя, как его сердце переполняется такой нежностью, что, кажется, вот-вот лопнет. Он был еще слаб, ныли швы, кружилась голова от усталости, но с помощью Хёнджина он осторожно присел на корточки рядом с люлькой, опираясь на его руку. Сохён кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Хёнджин показал ей, как нужно правильно поддерживать головку новорожденного — вся опора должна быть на ладонь под затылок, шея хрупкая. Его большие, сильные руки направляли ее маленькие, неуверенные. — Вот так, солнышко. Крепче. Не бойся, он не сломается. Он крепкий. И вот, его шестилетняя дочь, его принцесса, сидела в большом папином кожаном кресле в гостиной, а на ее руках, подобранных с невероятной, трогательной серьезностью, лежал ее спящий брат, закутанный, как гусеничка в коконе. Она сидела неподвижно, замершая, боясь пошевелиться, ее глаза были прикованы к маленькому личику. — Привет, Техан, — прошептала она ему на ушко, как когда-то шептала в живот папе. — Я твоя сестра Сохён. Это наш дом. Видишь, там окно, за ним наш сад, где растут тюльпаны. Это твоя комната, там твоя кроватка и Молния, мой единорог. Он будет охранять тебя от всех монстров, я ему приказала. А это… это наши папы. Они самые лучшие. Мы все… — ее голос дрогнул, — мы все тебя очень любим. Очень-очень. Так что спи спокойно. Ты дома. Техан во сне пошевелил губками, сделал сосательное движение, будто ища грудь. Сохён подняла на Феликса сияющие, счастливые глаза, в которых не было и тени сомнения, ревности или растерянности. Там было только чистое, детское, абсолютное принятие и любовь. — Он меня слышит, папочка! Он понял! И в этот момент, глядя на своих детей — дочь, держащую на руках сына, как самое драгоценное сокровище, Феликс понял окончательно и бесповоротно. Их семья теперь была не просто полной. Она была завершенной. Целостной. Совершенной. Как пазл, в котором нашлась последняя, самая важная деталь, щелкнувшая на свое место с тихим, идеальным звуком. Или как симфония, в которой прозвучала последняя, недостающая нота, слившаяся в гармонию. Он обернулся к Хёнджину, стоявшему рядом, и увидел в его глазах то же самое знание, ту же самую, немую, ошеломляющую полноту. Вечером, когда первый, самый эмоциональный день наконец подошел к концу, и оба ребенка уснули (Чанбин в своей новой кроватке под неусыпным присмотром радионяни с видео, а Сохён, уставшая от переполнявших ее чувств, тут же, на мягком ковре в детской, обняв Молнинию и придвинувшись поближе к брату), Феликс и Хёнджин стояли в дверях детской, обнявшись. Рука альфы лежала на его талии, подтягивая к себе, а его голова была опущена на темные, теперь еще пахнущие больницей волосы Феликса. Они молчали. Комната была освещена только мягким, приглушенным светом ночника в форме полумесяца, проецирующего на потолок и стены мириады маленьких, мерцающих звездочек. Воздух был теплым, уютным, святым, наполненным смесью запахов: молочная смесь (Феликс еще не полностью наладил грудное вскармливание), детская присыпка с тальком, чистые пеленки и этот неповторимый, сладкий, новорожденный запах самого Техана — запах новой жизни, неиспорченной и чистой. Тишина была плотной, бархатной, нарушаемой только ровным, доверчивым сопением сына и тихим, глубоким дыханием дочери. — Спасибо, — тихо, почти беззвучно, как выдох, произнес Хёнджин, прижимая губы к его виску. Феликс почувствовал, как по его щеке скатывается горячая капля. Не его слеза. Слеза Хёнджина. — За что? — прошептал в ответ Феликс, закрывая глаза, растворяясь в этом моменте, в этом тепле, в этом запахе семьи. — За всё, — голос Хёнджина был хриплым, сдавленным. — За Сохён. За ее умные глаза и доброе сердце. За Техана. За его первый крик, за то, что он крепко сжал мой палец. За этот дом, который ты наполнил не мебелью, а светом, смехом и жизнью. За то, что ты мой. За то, что семь лет и восемь месяца назад позволил мне, наглому и самоуверенному альфе, подойти к тебе на той глупой, помпезной вечеринке. За то, что не сбежал, когда увидел, какой я одержимый и контролирующий. За то, что терпишь мою вечную тревогу, мои инструкции на холодильнике и мою потребность все держать в ежовых рукавицах. За то, что позволил мне быть этим… быть их отцом. Твоим мужем. Это… — он замолчал, сглотнув ком в горле, — это величайшая честь, величайшее счастье и величайшее чудо в моей жизни. Большее, чем любая сделка, любой успех, любое признание. Ты дал мне всё. Феликс повернулся к нему в объятиях, обвил руками его сильную, надежную шею, утонул в его знакомом, родном, вечном запахе — теперь смешанном со сладким, молочным ароматом их новорожденного сына. Он вдохнул эту смесь, и она показалась ему самым прекрасным ароматом на свете. — Это я должен благодарить, — прошептал он, и его голос дрогнул, прорвавшись сквозь усталость и гормональную бурю. — Ты дал мне всё, Хёнджин-а. Всю вселенную. И чувство полной, абсолютной, непоколебимой безопасности. Ты — моя крепость. Мой дом. Мое прошлое, настоящее и будущее. И наш с тобой сын… наше с тобой продолжение. Это так… невероятно. Они стояли так, слившись воедино в полумраке детской, двое взрослых людей, хранители этого маленького, хрупкого, бесконечно дорогого мира под названием «семья». За их спинами, в звездном свете ночника, спали их дети — их настоящее и их будущее, их самые большие победы и самые светлые надежды. Впереди была целая жизнь — с бессонными ночами, первыми шагами и словами, смехом, слезами, школьными собраниями, бунтом подростков, первыми влюбленностями, тихими вечерами и громкими праздниками. Были и будут ссоры, непонимание, трудности. Но сейчас, в эту идеальную, выхваченную из потока времени минуту абсолютного покоя, любви и безмятежного счастья, они знали наверняка: что бы ни случилось в будущем, какие бы бури ни бушевали снаружи, у них есть это. Это нерушимое. Это навеки. Их любовь, выдержавшая проверку временем, бытом и рождением детей. Их четверка. Их тихий ангел-омега, их сияющая ценность-сын, их мудрая принцесса-дочь и их альфа, их защитник, их дом. Их общее, тихое, бесконечное счастье, которое начиналось здесь, в этой комнате, под светом бумажных звезд, с ровного дыхания спящих детей и с безмолвного обещания в их сцепленных руках — любить, беречь и хранить. Всегда. Конец.