Вечер в голове наблюдателя

      Кавински прощается со штабом, нагло улыбаясь с наблюдателями у входа. У него рабочий день закончился… Три года назад.       Кавински хлопает новенького по плечу, говоря зайти к нему за пушкой. То, что досталось ему — барахло редкостное. И на металле Кавински узнает характерную россыпь царапин. Не говорит, конечно. Тревожить мертвых разговорами не вежливо.       Кавински машет на прощание рукой, прежде чем скрыться за углом дворика. И тут же тянуться в карман за пачкой никотина. Сигареты почти кончались, надо будет зайти за новыми. Как раз будет по пути. Зажигалка на месте — в кармане штанов. Щелкает кнопка, трескается огниво, на глазах рождая маленький огонек. Он слегка подрагивает на своем ложе.       Табак тлеет неохотно. Сладкой горечью он щекочет нос. Кавински сдерживается, чтобы тут же не чихнуть. Огонек умирает в мгновение, выполнив свое единственное предназначение. Не апофеозна была его жизнь. Зато наблюдатель со страстью тянется к фильтру, который все равно не прячет яда дыма.              Пальцы перестают отчайно дрожать, согретые в ядовитом смоге.       Ритуал, сохраняемый уже годами, уже не приносит облегчение. В прочем, от него уже не отказаться. Кажется, он уже должен был обеспечить как минимум один подпольный завод новыми станками.       Спина ударяется о грязную стену. Дым лезет из горло, царапая трахею. А после снова глубокая затяжка — в самые легкие, чтобы не оставить себе и шанса. Приходиться смаргивать темноту с глаз. Это началось недавно. Провериться, по-хорошему, но… Неважно.       Все же, пора идти. Действительно, у него ведь есть чем еще заняться, кроме как оплакивать сбежавшее от него время.       Дороги ложатся под ноги. И скверы, и темные улицы. Он на них вырос, знает, где свернуть. Не хочется чувствовать на спине эти взгляды, липнущие ни то испуганно, ни то с яростью. Молодняк из штаба этим только упивается, но вот Кавински уже слишком много проходил по серым дорогам с гордо поднятой головой. Тем более, он уже не наблюдатель.       «Бывший наблюдатель».       Бывших не бывает — смеется штаб, сбегаясь вокруг живой легенды. Тот, кто смог отбить руку Инспектору, конечно. Кому больше не дают задания, кого не стерли, кто остался при своем и при своих. Кого не вспоминают даже в злопамятных архивах Исперии.       Еще одна затяжка, чтобы руки не дрожали. В бар зайти по пути, что-ли? Или закупить пару бутылок?       Из бывших — только он. Единственный во всем поколении остался бродить в округе, наслаждаясь «заслуженной пенсией». Подумать, хорошая пропаганда для молодняка. Думать тот еще не дорос, а про Кавински, если подслушать, такие слухи ходят, что только и мечтай о таком грезить. Привелегий как у действующего главы закона, а обязанностей никаких.       И заходит бывший наблюдатель в одну из самых непритязательных разливочных в темном углу.       «Бармен» тут слеп, поднимая голову только на перестук медных трубок над дверью. Он выдает бутылку, прощаясь без улыбки. Тишина комнаты, не славящейвся своей проходимостью, провожает до двери. Тут Кавински знают только по голосу. Не провожают по званию и не грозятся выгнать за убийство родного отца или брата, который задолжал Империи или ее кодексу. Даже если это сделал не Кавински — наблюдатели все как один. Скажешь «убийца» — не ошибешься.       И все по тем же незаметным улочкам добраться и до своего комплекса одинаковых домов-братьев. Тут и пить нельзя, ведь ошибешься и зайдешь к не очень дружелюбному соседу в гости.       Все та же дверь, все тот же лифт и коридор. А за ней холодная квартира, поздоровавшаяся с ним сквозняком по полу. Что ж. Не привыкать.       Вот и все то, что осталось после бурной молодости — тремор рук, алкоголизм и одиночество.       Обувь в прихожей и бутылка открыта еще до входа в зал. Она теплая и алкоголь проваливается в глотку каленным железом. Кавински падает на диван, громко вздыхая и закрывая глаза.       «Бывший наблюдатель» все еще смешит и царапает душу. К чертям он бывший. Списанный, оставленный лишь за богини знают какой милостью. И руки дрожат. Уже сколько лет. Даже пистолет не взять, не заикаясь уже о чем-то более весомом оружии. Выброшен из штаба за шкирку. Ему чудом удается цепляться за образ гордого мужчины перед теми, кто еще просто не догадался. Ведет черноту под улицами, нарушает писанные и неписанные законы, все шляеться возле злачных мест в шитой на заказ одежде, пока верхушка не вспомнила, что его нужно вытряхнуть из Империи, чтобы не натер мозоли.       И все это под аккомпанемент никотина и алкоголя по вечерам.       Сказать бы, что каждый алкоголик в полицейском деле, но кто заглушает вчерашний вечер, а кто свою трусость. Он ведь дожил до пенсии лишь потому, что не лез. А вокруг облито кровью. И сбегал, пока никто не видит, лишь бы тогда еще молодую шкуру сберечь. А теперь вспоминает друзей, которых даже вспомнить не где. О наблюдателях не остается даже запесей — секретность личной гвардии Инспектора.       Он снова не может удержать бутылку, тяжело вздыхая и тянясь за новым вдохом дыма. Доживет он до того, что и легкие поменяет. Или не доживет.       В квартире нет даже лишнего звука. Отличная звукоизоляция и хороший ремонт. Только свое же дыхание и мысли в голове, а не сошел ли пожилой наблюдатель с ума, валяясь где-то в бреду или в полицейском участке перед злосчастной машиной для тех, кому нужно забыть.