Судьба изменила всё

5:30 Первый звук — не будильник, а ледяной вой ветра за окном в его спартанской комнате. Сидней просыпался в розовых тонах, но для Со Чанбина утро начиналось с боли. Его тело, накачанное и выточенное годами дисциплины, протестовало тупой ломотой в мышцах после вчерашних силовых. Он лежал на жестком матрасе, без подушки, глядя в потолок. Тихо, чтобы не разбудить отца. Первое движение каждого дня — рука тянется к нижнему ящику тумбочки, замаскированному под неоткрываемый. Там лежала его тайна и его проклятие: инъекционные подавители. Холодная ампула в руках заставляла содрогнуться. Процедура была отработана до автоматизма: протереть кожу, глубокий вдох, укол в бедро. Острая, жгучая боль, за которой приходила волна тошноты. Он закусывал кулак, чтобы не стонать. Мир на секунду плыл перед глазами, в горле вставал горький комок. Побочки: легкое головокружение, притупление эмоций, туман в голове на первые час-два. Чтобы не дай бог не испытывать инстинкты омег. Ни реакции на феромоны, ни слизь, ничего. 6:00 — Бег На улице, в прохладном воздухе, он пытался отдышаться. Бег по пустынным утренним улицам к набережной был не тренировкой, а медитацией. Ритмичный стук кроссовок по асфальту заглушал гул в голове. Здесь, под крики чаек, он мог на мгновение забыть. «Сильнее. Быстрее. Точнее», — стучало в такт его сердце. Это был не его голос. Это был голос отца, навсегда вшитый в подкорку. 7:30 — Университет Душ в спортивном зале вуза смывал пот, но не внутреннюю грязь — чувство обмана. Надевая простую черную футболку и темные штаны (никаких мягких тканей, никаких лишних деталей), он по кирпичикам выстраивал свою личину. Плечи расправлены, взгляд прямой, чуть надменный, губы сжаты в нейтральную линию. Со Чанбин — перспективный альфа с факультета музыкального продюсирования, тихий, собранный, немного отстраненный. Именно в аудитории по теории звука он впервые позволил маске дать трещину. Преподаватель, увлеченный седобородый бетa, говорил о гармонии обертонов. И Чанбин... заслушался. Его пальцы сами по себе начали отбивать ритм на столе — сложный, переливчатый, тот самый, что крутился у него в голове ночами. — Эй, это круто, — прозвучал голос рядом. Чанбин вздрогнул, будто пойманный на преступлении. Рядом сидел парень с ярко-рыжими волосами и озорными глазами — Минги. — Я сам битмейкер, чувствую, когда человек в теме. Я Минги. Альфа, если что. Не съем. Чанбин кивнул, с трудом выдавив: «Чанбин». Он боялся сказать лишнего. Но Минги был настойчив, как щенок. Он тащил его в студию после пар, показывал плагины, смеялся громко и заразительно. Чанбин оттаивал по миллиметру. Здесь, среди кнопок, мигающих лампочек и бесконечных проводов, он чувствовал себя в безопасности. Здесь он творил. Его треки были странными: мощные, почти агрессивные биты, но с пронзительными, тоскливыми мелодичными линиями, которые пробивались сквозь эту броню, как трава сквозь асфальт. Минги ворвался в жизнь Чанбина, как ураган в строго запертую комнату. Он был антиподом всего, к чему Чанбин привык. Непредсказуемый, эмоциональный, одетый в кислотные цвета и мешковатые вещи, которые отец Чанбина счел бы «неряшливыми». Его запах — смесь типографской краски, старого винила и чего-то искрящегося, вроде лимонада — был таким же жизнерадостным, как и он сам. Их диалоги в студии часто строились по одной схеме: — Бинни! Слушай, я тут нашел семпл 80-х с японского синтезатора! — Минги влетал в комнату, едва не задев стойку с мониторами. Чанбин, погруженный в аранжировку, даже не вздрагивал. Он уже привык. — Минги, у меня тут низкие частоты конфликтуют. Притормози. — Да брось ты свои частоты! Это же гениально! — Минги нажимал play. Из колонок полилась залихватская, слегка дребезжащая мелодия. — Представляешь, если мы засемплируем это, замедлим, добавим дисторшна? БУМ! Это будет хит! Чанбин прищурился, прислушался. Внутренний перфекционист бунтовал, но где-то в глубине зародилась искра. — Дай сюда. Только БЕЗ дисторшна. Мы сделаем вау-эффект и реверб с длинным хвостом. Как эхо из прошлого. — Да ты гений! — Минги хлопал его по спине так, что Чанбин кашлял, но в углу его губ дрогнуло подобие улыбки. Минги был тем, кто затащил его на первую вечеринку после победы их футбольной команды. В душном, темном клубе, где пахло пивом, потом и смешанными запахами толпы, Чанбин чувствовал себя рыбой на суше. Он стоял у стены, сжимая в руке стакан с водой, тело напряжено до дрожи. — Ты чего вросс тут, как памятник? — Минги, уже слегка навеселе, подскочил к нему. — Ты же звезда сегодня! Все видели, как ты Уджина чуть не переиграл! — Я не танцую, — отрезал Чанбин. — Все танцуют! — Минги схватил его за руку. — Смотри, никакой хореографии. Просто чувствуй бит. Вот так! И Минги начал безобразно, но с безудержным удовольствием трястись в такт музыке, закрыв глаза. Это было так нелепо и так… свободно. Чанбин сначала смотрел, потом не выдержал — тихий смех вырвался у него из груди. Не тот, что он изображал в раздевалке, а настоящий, сбивчивый. И он сделал маленькое, неуверенное движение плечом. Потом еще одно. Минги, заметив это, закричал от восторга и стал танцевать вокруг него, как шаман. В тот вечер Чанбин не танцевал, но он простоял на танцполе все три часа, и это было первое сражение со своим страхом, которое он выиграл. С Минги было легко — тот болтал без умолку, не требуя глубоких ответов. Другое дело — Санна. Однажды Минги буквально втянул его в кафе, где за столиком сидела хрупкая девушка с добрыми глазами. От нее пахло ванилью и теплым печеньем — типичный, «правильный» омега-запах. Чанбину стало не по себе. Он внутренне сжался, готовясь к жалости или пренебрежению. — Это Санна! Лучший звукорежиссер на нашем курсе! — объявил Минги. — Привет, — улыбнулась Санна. Ее взгляд был не оценивающим, а заинтересованным. — Минги говорит, ты делаешь умопомрачительные семплы. Хочешь, я помогу их свести? У меня есть доступ к хорошей аппаратуре. Она говорила с ним о компрессии, реверберации, о «воздухе» в треке. Не как омега с альфой, а как коллега с коллегой. Впервые за долгое время Чанбин почувствовал, что его ценят не за силу удара или выносливость, а за то, что рождалось в его душе. Это было страшно и ослепительно. Работать с ней было бальзамом для измученной души Чанбина. В их профессиональном альянсе быстро возникло негласное правило: в студии царила абсолютная тишина, кроме музыки. Никаких лишних слов. Однажды Чанбин принес свой новый трек. Это была мрачная, почти агрессивная композиция, написанная после особенно тяжелого разговора с отцом. Он поставил его Санне и отвернулся к окну, ожидая профессиональных замечаний о сведении. Трек закончился. Тишина повисла густая. Чанбин уже готовился к худшему. — Он… очень одинокий, — тихо сказала Санна. Чанбин обернулся. Она смотрела не на экран с волнами звука, а прямо на него. Ее глаза были полны не жалости, а понимания, того самого, которого он так боялся и так жаждал. — Что? — выдавил он. — Главный синт. Он кричит на фоне всего этого мощного бита. Но он не злой. Он… потерянный. Хочет, чтобы его услышали сквозь этот шум. У Чанбина перехватило дыхание. Она слышала. То, что он не мог выразить словами. — Я… — его голос сломался. Он опустил голову, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали. — Давай добавим ему пространства, — сказала Санна мягко, уже поворачиваясь к пульту. Ее голос снова стал деловым, но в нем была нежная бережность. — Небольшой дилей на третьем такте, чтобы этот крик отзывался эхом. Как будто он ищет себя в пустоте. Они просидели над тем треком до глубокой ночи. Санна не задавала лишних вопросов. Она просто создавала безопасное пространство, где его музыка могла жить и дышать. Она приносила ему травяной чай, когда замечала, что он бледнеет (намекая на побочки от «аллергии», как он однажды соврал). Она терпеливо объясняла ему тонкости сведения, и он ловил себя на том, что учится у нее не только ремеслу, но и терпению — к себе, к своему творчеству. Настоящая магия случалась, когда они собирались втроем. Обычно в крошечной пиццерии недалеко от университета, за угловым столиком. — Итак, — Минги стучал вилкой по столу, как дирижерской палочкой. — Проект «Тихое Землетрясение». Я отвечаю за взрывы (биты), Санна — за воздух (сведение и атмосфера), а наш угрюмый гений Бинни — за саму тектоническую трещину (основную мелодию и концепцию). Все согласны? — «Угрюмый гений» может тебя треснуть, — ворчал Чанбин, но беззлобно, откусывая кусок пиццы. Здесь он мог есть то, что хотел. И даже смеяться. — Не троньте нашего композитора, у него в голове сейчас рождается шедевр, — улыбалась Санна, подливая Чанбину спрайта из своей бутылки. — Точно! Он прямо сейчас вместо перца чувствует ноту «ля» малой октавы! — хохотал Минги. Именно в такие моменты Чанбин чувствовал себя нормальным. Не альфой, не омегой, не солдатом, не позором. Просто Чанбином. Парнем, который любит музыку, у которого есть друзья, которые принимают его странные долгие паузы в разговоре, его внезапную потребность в тишине и его редкие, но такие искренние улыбки. Однажды, когда Минги ушел за добавкой, а Санна копалась в телефоне, Чанбин неожиданно для себя сказал: — Спасибо вам. За все. Санна подняла на него удивленный взгляд. — Это вдруг? — Просто. Без вас... университет был бы просто еще одной тюрьмой. Санна положила телефон. Ее взгляд был теплым и немного грустным. — Чанбин, мы все в какой-то степени беглецы. Минги — от ожиданий своей консервативной семьи, которая хотела видеть его юристом. Я — от стереотипа, что омега-девушка должна мечтать только о семье, а не о звукорежиссерском пульте. А ты... — она сделала паузу, давая ему время отвести взгляд, — ты бежишь от чего-то своего. И это нормально. Здесь, за этим липким столиком, мы можем просто быть. Это наша территория без правил. В этот момент вернулся Минги с тремя порциями мороженого. — О! Глубокомысленные речи без меня? Непорядок! Вот, заглушайте философию шоколадной эврикой! Они смеялись, ели мороженое, и Чанбин чувствовал, как тяжелый камень на душе становится чуть-чуть легче. Эти двое не требовали от него силы. Они давали ему причал. И ради этого причала, ради этих редких моментов чистого, легкого счастья, он был готов терпеть двойную жизнь, уколы и леденящий взгляд отца. Потому что теперь у него было ради чего терпеть. У него были друзья. Настоящие. Это был мир, созданный для таких, как он должен был быть. Рев, пот, соленый вкус крови на губах от случайного удара, грубый смех в раздевалке. Капитан Уджин, альфа с запахом грозы и озона, был неприкасаемым идеалом. Сильный, харизматичный, без тени сомнения. — Чанбин! Смотри куда бьешь! Ты что, бабу боишься? — кричал Уджин на тренировке, когда Чанбин инстинктивно уклонился от прямого столкновения, чтобы не травмировать уже ноющее от подавителей тело. Смех команды. Жар стыда на щеках. Чанбин в ответ в следующем раунде пробежал через всю защиту, повалив с разбегу двух самых крупных игроков. Дикий рев одобрения. Уджин хлопнул его по плечу, чуть не сбив с ног: «Вот так, собака! Так и надо!» Чанбин улыбался, а внутри все сжималось в холодный комок. Он ненавидел эти похлопывания, этот запах перегоревшего адреналина и тестостерона. Но это была часть маски. Самая прочная ее часть. 18:00 — Возвращение Путь из университета был временем передышки. Он надевал наушники и погружался в свои демки. Иногда к нему присоединялся Минги, треща о новых идеях. Однажды они шли мимо парка, и Чанбин увидел пару — альфу и омегу. Альфа обнимал омегу сзади, прижавшись щекой к его виску, явно улавливая его запах. Омега расслабленно улыбался, полностью доверяя. В груди у Чанбина что-то дико и болезненно сжалось. Зависть. Острая, режущая, унизительная зависть не к альфе, а к омеге. К его праву быть слабым. К его праву быть защищенным. К его праву на этот открытый, нежный аромат, который не нужно прятать. Он резко отвернулся и ускорил шаг, сбивая с толку Минги. 20:00 — Домашняя тренировка Отец ждал его в подвале, превращенном в спортзал. Никаких слов приветствия. Только взвешивание, замеры, и бесконечные силовые упражнения под холодным, оценивающим взглядом. — Улучшил время на стометровке. Неплохо, — говорил отец, и эти слова значили для Чанбина больше, чем любая университетская похвала. — А теперь расскажи, кто эта Санна. Ледяной укол страха пронзил грудь. «Коллега. Бета. Работаем над проектом». — Смотри мне, — голос отца стал тише и оттого страшнее. — Я не зря разрешил тебе эту музыку. Не дай мне пожалеть. Любое проявление слабости, любое сближение с... неправильными элементами — и все кончено. Понял? — Понял, пап. 23:00 — Ночь Когда в доме воцарялась тишина, он включал ноутбук. Наушники, чтобы не было слышно ни звука. На экране — проект. Это был его побег, его крик. Он писал музыку об одиночестве, о стенах, о хвойном лесе, в который нельзя войти. Иногда слезы текли сами по себе, беззвучно, падая на клавиатуру. Он не вытирал их. Это был единственный момент, когда он позволял себе плакать. Его музыка была его слезами, превращенными в звук. ________________________________________ Это случилось в одну из тех ночей, когда побочки от подавителей были особенно жестокими. Головная боль раскалывала череп, тошнота скручивала желудок. Чанбин, бледный как полотно, сидел на ступеньках у заднего входа музыкального корпуса, вдыхая холодный воздух и пытаясь не потерять сознание. Он ненавидел свою слабость. — Выглядишь так, будто только что дрался с медведем. И проиграл. Голос был низким, спокойным, без тени насмешки. Чанбин поднял голову. Перед ним стоял парень, которого он раньше не видел. Высокий, с прямыми темными волосами и внимательными, проницательными глазами. От него пахло... чем-то устойчивым. Дубом, кожей и едва уловимой горьковатой ноткой полыни. Запах беты, но какой-то невероятно глубокой и основательной. — Отстань, — пробурчал Чанбин, тут же ненавидя себя за эту альфьую грубость, на которую он тут же переключился. — Обычно я бы так и сделал, — парень не уходил. В его руках был термос. — Но я старшекурсник с медфака, и твой вид кричит об обезвоживании и химическом дисбалансе. Здесь, — он протянул термос. — Просто вода. Без яда. Чанбин от неожиданности взял. Вода была прохладной и невероятно вкусной. Он сделал несколько глотков, чувствуя, как тушует внутренний пожар. — Спасибо, — выдохнул он, уже без агрессии. — Лиам. А ты — тот самый альфа с музыкального, который днем ломает носы на поле, а ночью пишет музыку, от которой мурашки по коже. Чанбин насторожился. Он знал. Как? — Не смотри так волком, — Лиам усмехнулся. — У моего брата студия в том же коридоре. Слышу, когда ты засиживаешься. Мой внутренний бета-нюх... он чувствует не только запахи, но и настроения. А твоя музыка — она очень... громкая в своем одиночестве. Эти слова попали прямо в цель. Никто, никогда не говорил с ним об этом. Ни Минги с его беззаботностью, ни Санна с ее профессиональным интересом. А этот бета... этот Лиам... видел сквозь маску. — Я... не знаю, о чем ты, — попытался отыграть Чанбин, вставая. Но голова закружилась, и он пошатнулся. Крепкая рука мгновенно поддержала его под локоть. Прикосновение было уверенным, но невязчивым. Не как хлопок Уджина по плечу. Как опора. — Видишь? Медведь-таки достал, — в голосе Лиама вновь появились нотки легкой иронии, но в глазах была неподдельная забота. — Давай, я провожу тебя до автобуса. Альфы-одиночки в твоем состоянии — легкая добыча для ночных неприятностей. Чанбин хотел отказаться, сказать, что сам справится. Но усталость, боль и эта неожиданная, тихая забота сломили его оборону. Он просто кивнул. Они шли молча, но это молчание не было неловким. Оно было... мирным. Запах дуба и кожи, исходящий от Лиама, странным образом заглушал остаточную тошноту и успокаивал бьющееся сердце. Это было не похоже на действие его собственного, подавленного запаха. Это было как... щит. Твердая, надежная стена, за которой можно было передохнуть. У автобусной остановки Лиам остановился. — Завтра в это же время, если медведь снова нападет, — он слегка наклонил голову, — я обычно здесь, иду с дежурства. Термос будет полный. А твою музыку... — он сделал паузу, глядя Чанбину прямо в глаза, — стоит выпускать в мир. Она слишком правдивая, чтобы держать ее в тени. Автобус подъехал. Чанбин, не зная, что сказать, просто кивнул еще раз и зашел внутрь. Он смотрел в окно на удаляющуюся фигуру Лиама, чувствуя в груди странное смятение — клубок страха, осторожной надежды и чего-то теплого, на что он уже и не смел давать имя. В кармане его курки лежал пустой термос. И впервые за долгое время, возвращаясь в холодный, строгий дом, он чувствовал не просто пустоту. Он чувствовал едва уловимый, но стойкий запах дуба, который, казалось, защищал его еще какое-то время.