Принцесса в сердце художника

После ухода Эммы комната Джейн снова погрузилась в гнетущую тишину, нарушаемую лишь далекими голосами из внутреннего двора и мерными шагами стражи за дверью. Сжав руками собственное платье, она продолжила смотреть в окно. Ее взгляд устремился за пределы внутреннего двора, через высокие стены, в сторону того самого нищего квартала. Там, в убогой хижине, жил человек, который увидел не просто принцессу в бархате и жемчугах. Он увидел ее. И ради этого видения, ради этой единственной искры подлинности в океане придворной фальши, она была готова на все. Даже на тихую, подпольную войну с самым могущественным человеком в ее жизни — собственным отцом. Первая их тайная встреча после того судьбоносного сеанса в хижине была через два дня. Эмма, с неохотой, но твердо вставшая на сторону сестры, обеспечила алиби. Джейн выскользнула через ту же служебную калитку, но на сей раз ее путь был не спонтанным побегом, а целенаправленным паломничеством. Стук в потрескавшуюся дверь прозвучал неуверенно. Она приоткрылась, и в щели показалось бледное, напряженное лицо Майка. Увидев ее, его глаза расширились, и он быстро впустил ее внутрь, озираясь по пустой улице. — Вы пришли, — выдохнул Уиллер, запирая дверь на засов. В его голосе была смесь неверия и трепета. — Я сказала, что вернусь, — парировала Джейн, сбрасывая капюшон и оглядывая знакомую, убогую обстановку. Сегодня принцесса была одета проще — в платье из неотбеленного льна, которое позаимствовала у одной из горничных. Выглядела от этого не менее царственно, но более… доступно. Комната была прибрана. Видимо, художник старался. Пол подметен, стол, заваленный обычно тюбиками и склянками, был частично расчищен. В маленьком глиняном горшке на столе даже стоял скромный букетик полевых ромашек и васильков. Этот жест такой наивной, трогательной заботы кольнул Джейн где-то глубоко внутри. — Я не знал… что предложить, — смущенно проговорил Майк, следуя за ее взглядом. — Здесь нет изысканных угощений. — А я и не жду изысканных угощений, — сказала Джейн, садясь на тот самый стул, на котором позировала. — Я жду разговора. И они разговаривали. Сначала осторожно, словно ступая по тонкому льду. Она расспрашивала о его работе на рынке, о том, какие картины продаются, а какие нет. Майк отвечал честно, без прикрас, рассказывая о капризах покупателей, о днях, когда он не мог выручить и пары медяков, о своей мечте накопить на настоящие, венецианские краски ультрамарин. Потом он осмелел и спросил ее о жизни в Башне. Не о приемах и балах, а о буднях. — Это как… бесконечная, изнурительно красивая пьеса, — нашла Хоппер слова, глядя на язычки пламени в очаге. — Где у каждого есть роль, реплики, даже выражение лица расписано. Малейшее отклонение от текста и ты подводишь не только себя, но и весь «спектакль» отца. Иногда я ловлю себя на том, что даже наедине с собой продолжаю играть. Потому что уже не помню, где заканчивается роль и начинаюсь я. Майк слушал, не перебивая, его карие глаза были полны не жалости, а глубокого, сосредоточенного понимания. Он кивал, как будто девушка описывала не дворец, а сложную технику живописи, которую он стремился постичь. — А у вас… здесь, — она сделала легкий жест, обводя комнату, — все настоящее. Грубое, порой жестокое, но настоящее. Здесь можно дышать. Пусть этот воздух и пахнет дымом и бедностью. — Он пахнет еще и краской, и чаем, — вдруг сказал Майк, словно спохватившись. — Я могу… я могу приготовить? Это не ваш изысканный чай, конечно. Это просто сбор. Из трав, что растут за стеной. Мама… меня учила. Джейн кивнула, заинтересованно. Она видела, как он суетится у очага, подвешивает над огнем потертый медный чайник, достает из холщового мешочка щепотку сушеных листьев и цветов. Движения его были экономными, привычными. Через несколько минут в хижине поплыл новый, непривычный аромат — горьковатый, дымный, с нотками мяты и чего-то цветочного. Художник налил настой в единственную, слегка надбитую глиняную кружку и с робостью протянул ей. — Осторожно, горячо. Джейн взяла кружку, ощутив ее шершавую, несовершенную поверхность. Она сделала маленький глоток. Вкус был не похож на тонкие, изысканные чаи, которые подавали в Башне — те были скорее ароматной водой. Этот напиток был крепким. Землистым. С легкой горчинкой, которая сменялась неожиданной сладостью и теплом, разливающимся по телу. Это был вкус свободы, простоты, чего-то дикого и настоящего. — Это… восхитительно, — искренне удивилась принцесса, делая еще один глоток. — Что в нем? Майк, наблюдавший за ее реакцией с затаенным дыханием, просиял. — Иван-чай, немного мяты, душица, пара цветков клевера для сладости. Ничего особенного. Растет повсюду. — «Повсюду» это и есть самое особенное, — тихо сказала Джейн, прижимая теплую кружку к ладоням. — У нас все особенное. И оттого безликое. Они просидели так до сумерек, попивая этот чудесный чай и разговаривая. Оди рассказывала о капризах младших братьев и сестер, о тихой меланхолии Эммы, о вечных спорах с Ричардом. Парень говорил о том, как наблюдает за людьми на рынке, пытаясь уловить суть характера в мимике, в жесте; о старике-рыбаке, которого он часто рисует, и чье лицо, изборожденное морщинами, похоже на карту прожитой жизни; о детях, играющих в лужах после дождя. Уиллеи показывал ей свои зарисовки — не ее, а других людей, пейзажи, натюрморты с яблоками и глиняными кувшинами. Мир за стенами Башни оживал в этих быстрых, точных линиях, и он был полон не только нищеты, но и невероятной, кипучей жизни. Когда Хоппер уходила, уже в предрассветных сумерках, она чувствовала себя не опустошенной, а наполненной. Как будто через эту трещину в золотой клетке к ней просочился глоток свежего, настоящего воздуха. Вторая встреча была посвящена искусству. Джейн принесла с собой маленький, но тяжелый сверток — несколько листов настоящей, дорогой бумаги с водяными знаками и коробочку с сангиной и сепией, подарок какого-то забытого посла. Майк смотрел на эти материалы с благоговением, которого не скрывал. — Я… я не могу принять это. Это слишком дорого. — Это инструменты, — отрезала Джейн, садясь на привычное место. — А инструменты должны попадать в руки того, кто может ими пользоваться. Покажи мне, как ты это делаешь. Научи меня видеть, как видишь ты. И он, забыв о робости, начал рассказывать. О композиции, о свете и тени, о том, как падающий из окна луч может преобразить самый заурядный предмет. Майк взял яблоко, положил его на стол, и, делая быстрые наброски, показывал, как меняется восприятие в зависимости от угла, от источника света. Джейн слушала, зачарованная. Это был новый язык, и она жадно впитывала его грамматику. — Вот смотри…те, — Уиллер провел быструю линию сангиной на бумаге, изображая изгиб ее шеи. — Здесь не просто линия. Здесь — напряжение. Осторожность. Гордость. Каждая черта характера находит свое выражение в пластике. — Ты читаешь людей, как книгу, — заметила она. — Люди и есть открытые книги, — улыбнулся Майк, и эта улыбка, немного грустная, преобразила его лицо, сделав его почти красивым. — Просто большинство разучилось вчитываться. Парень сделал с ней несколько быстрых зарисовок. Не детализированных портретов, а скорее ловли настроения: задумчивая, смотрящая в окно; смеющаяся над его неуклюжей шуткой о придворном этикете; сердитая, со сдвинутыми бровями, когда он нечаянно пролил каплю воды на драгоценную бумагу. Джейн смотрела на эти эскизы и видела себя такой, какой никогда не видела в зеркалах Башни — живой, изменчивой, настоящей. Когда она собиралась уходить, он вдруг протянул ей маленький, аккуратно свернутый листок. — Это… для вас. Не открывайте здесь. Дома, в безопасности своих покоев, она развернула листок. Это был крошечный, но невероятно детальный рисунок сангиной. На нем была изображена ее рука, держащая ту самую глиняную кружку с чаем. Каждая черточка, каждый ноготь, отблеск на поверхности керамики были переданы с такой любовью и тщательностью, что у нее перехватило дыхание. Это был не портрет принцессы. Это был портрет мгновения. Их мгновения. Принцесса спрятала рисунок в потайное отделение своего ларца, рядом с медальоном матери. Это была ее самая большая ценность. Третья, четвертая, пятая встречи… Они стали островками настоящей жизни в море придворной бутафории. Джейн научилась приходить разными путями, чтобы не привлекать внимания. Иногда девушка позировала, иногда они просто говорили. Уиллер продолжал угощать ее своим «диким» чаем, и она полюбила этот ритуал — его сосредоточенность при заваривании, терпкий вкус, тепло, согревающее изнутри. Оди приносила ему то яблоки из дворцовых садов, то кусок сыра, то книгу стихов, которую он принимал с благоговением, хотя читал с трудом. Однажды, когда за окном бушевала гроза, а в хижине было темно и уютно от света очага и единственной свечи, разговор зашел о будущем. — Что будет, когда твой отец все же выдаст тебя замуж? — осторожно спросил Майк. Он сидел на полу у ее ног, чистя кисти, а девушка, укутанная в его поношенный, но чистый плащ, пила чай. — Будет то, что должно быть, — с горькой отстраненностью ответила Джейн. — Я стану украшением другого замка, рожу наследников, буду улыбаться на приемах и медленно умирать от скуки и тоски. Как моя мать. — Ты не должна так говорить, — тихо, но горячо сказал он. — Ты… ты не для этого. В тебе есть огонь, Джейн. Ты не можешь позволить ему погаснуть. — А кто зажжет его в золотой клетке, Майк? — принцессапосмотрела на него, и в ее глазах стояла беспомощная ярость. — Мой будущий муж? Лорд, который будет видеть во мне красивую вещь и выгодный союз? Ты? — ее голос дрогнул. — Ты даже не сможешь приблизиться к стенам того замка. Художник опустил голову. Гроза бушевала снаружи, раскаты грома заглушали тяжелое молчание в комнате. — Тогда будем ценить эти мгновения, — наконец произнес Майк, поднимая на нее глаза. В них не было отчаяния. Была тихая, стоическая решимость. — Каждая такая встреча для меня как целая жизнь. И я сохраню их. Здесь. — Он приложил руку к сердцу, а потом указал на стены, увешанные ее портретами. — И здесь. Пока я дышу, ты будешь свободна в моем искусстве. И в моей памяти. Джейн не смогла сдержать слез. Они текли по ее щекам тихо, без рыданий. Оди отставила кружку, сползла со стула на пол рядом с ним и прижалась к его плечу. Уиллер замер, потом осторожно, будто боясь спугнуть, обнял ее за плечи. Они сидели так, слушая, как дождь барабанит по крыше, а в очаге потрескивают поленья. Это был момент такой хрупкой, такой невозможной близости, что оба боялись пошевелиться, чтобы не разрушить его. — Я боюсь, — прошептала девушка ему на грудь. — Боюсь того дня, когда это закончится. — Я тоже, — признался он, и его губы коснулись ее волос. — Но пока оно не закончилось, оно есть. И это главное. В Башне тем временем назревала буря другого рода. Роберт Хоппер не был слепцом. Слишком частые и долгие «прогулки» Джейн, ее изменившееся настроение — то задумчивость, то странная, тихая улыбка, вспыхивающая на ее лице, когда она думала, что никто не видит, все это не ускользнуло от его внимания. Он уже не сомневался, что дело в том самом художнике. Ничтожный червь посмел не просто заглядываться, но и, судя по всему, втянуть его дочь в какую-то опасную игру. Отец вызвал к себе капитана стражи и отдал приказ удвоить бдительность, особенно за принцессой Джейн. А сам начал действовать. Переговоры с домом Годриков зашли в тупик. Освальд, по слухам, действительно увлекся кем-то из соседок. Нужен был другой, более сильный и беспринципный союзник. Его взгляд упал на карту, на графство Велар, что лежало к востоку. Лорд Сирил Велар. Холодный, как лед, расчетливый, как банкир, и так же беспощаден. Его первая жена умерла при странных обстоятельствах, не оставив наследника. И его интересы сталкивались с интересами Хопперов на спорных лесных угодьях. Брак мог решить все проблемы, превратив врага в союзника и навсегда привязав к нему эти земли. Роберт отправил гонцов. Ответ пришел быстро и был положительным. Сирил Велар выразил заинтересованность и сообщил, что его послы будут в Башне через неделю для обсуждения деталей. Эмма, тонко чувствовавшая настроения в семье, старалась, как могла, прикрывать сестру. Она отвлекала внимание родителей, брала на себя обязанности Джейн, когда та пропадала, лгала с таким спокойным лицом, что сама себе удивлялась. Она видела, как Джейн меняется — высокомерная ледяная маска таяла, обнажая умную, чувствительную, изголодавшуюся по искренности девушку. И в душе Эммы, смирившейся со своей участью, шевельнулась зависть, смешанная с надеждой. Может быть, хоть у одной из них получится вырваться? Ричард, напротив, был откровенно недоволен. Он застал Джейн как-то раз возвращающейся через сад, с легкой пылью на подоле и странным, далеким выражением в глазах. — Опять гуляла по трущобам, сестра? — спросил он, блокируя ей дорогу в коридоре. Его голос был тихим, но колючим. — Играешь в благородную даму, спускающуюся к черни? — Это не твое дело, Ричард, — холодно парировала Джейн, пытаясь пройти. — О, еще как мое! — он схватил ее за локоть, заставив остановиться. — Твои детские игры ставят под угрозу всех нас, Оди! Отец уже в ярости. Если он узнает, что ты все еще видишься с этим… художником, он не пощадит ни его, ни тебя. А гнев отца падет на весь дом. Ты думала об этом? Или твои возвышенные чувства затмили простой расчет? — Расчет? — язвительно переспросила Джейн, вырывая руку. — Ты говоришь, как отец. Только расчет, только выгода. А где место для жизни, Ричард? Для простого человеческого счастья? — Счастье это роскошь, которую не все могут себе позволить, — безжалостно процитировал он, вероятно, слова самого Роберта. — Особенно мы. Наш долг семья, род, земли. Не личные капризы. — Мой долг перед самой собой заключается чтобы не сгнить заживо в золотой клетке! — прошипела она и, оттолкнув его, прошла в свои покои, громко хлопнув дверью. Ричард остался стоять там же, сжав кулаки. Брат не был бессердечным. Он просто видел дальше и понимал цену, которую придется заплатить за сестрину «свободу». Гроза разразилась с приездом послов из Велара. Трое мужчин в темных, без украшений, плащах, с лицами, словно высеченными из камня. Они не улыбались. Они оценивали. Большой зал, семью Хопперов, саму Джейн как товар, как стратегический актив. Переговоры с отцом шли за закрытыми дверями кабинета целый день. Вечером Роберт Хоппер собрал семью. — Союз с домом Велар заключен, — объявил он без предисловий, его голос гремел под сводами. — Помолвка с лордом Сирилом состоится через три дня. Свадьба ровно через неделю после помолвки. В зале повисла мертвая тишина. Агнес ахнула и прикрыла рот рукой. Эмма побледнела. Ричард смотрел в пол, его челюсть была напряжена. Младшие дети затихли, чувствуя напряжение. Джейн стояла, как статуя. Внутри у нее все оборвалось и упало в какую-то ледяную бездну. Неделя. Всего неделя. — Поздравляю, дочь, — сказал Роберт, и его взгляд, тяжелый и неумолимый, впился в нее. — Ты будешь женой одного из самых могущественных людей в наших краях. Это большая честь. — Честь? — хрипло прозвучал ее голос. Оди едва узнала его. — Его первая жена… — Молчать! — рык отца перекрыл все. — Никаких «но». Решение принято. С сегодняшнего дня в Башню вводятся дополнительные отряды стражи. Особое внимание покоям принцессы Джейн. Я хочу, чтобы ее готовили к церемонии, и чтобы ничто… ничто не могло этому помешать. Всем ясно? Это был приговор. И конец ее иллюзиям. Клетка не просто захлопнулась — ее заварили наглухо. В ту ночь Джейн не спала. Она стояла у окна, глядя на звезды, которых почти не было видно из-за светящихся окон сторожевых башенок. Патрули с факелами ходили так часто, что их свет почти не гас. Путь к калитке был наглухо перекрыт. Ее последняя ниточка к внешнему миру, к нему, оборвалась. Но отчаяние рождает безумные планы. Если она не может выйти к нему, он должен прийти к ней. Одна последняя встреча. Прощание. Оди должна его увидеть. Обнять. Должна оставить ему что-то… что-то настолько дерзкое, настолько личное, что это станет их тайной на всю оставшуюся жизнь, что бы ни случилось. Мысль созревала, жгучая и опасная. «Иной портрет». Тот, который он нарисует здесь, в самом сердце ее тюрьмы. Тот, который никто и никогда не должен увидеть, кроме них двоих. Утром она, с лицом, окаменевшим от покорности, принялась за подготовку. Через Эмму, рискующую теперь не меньше ее, она передала одному из младших братьев записку для Майка. Лука обладал самым крепким доверием со стороны родителей. Двенадцатилетний мальчишка, любивший лазить где угодно. Он явно беспокоился за Джейн и поддерживал ее сторону. Частенько помогал Эмме прикрывать Оди, поэтому и знал где дом того художника. Никто даже не заметит его пропажи на жалкие десять минут. Всего три слова: «Завтра. Полночь. Окно». Джейн знала, что мальчик справится. Брат знал все лазейки в Башне, как свои пять пальцев. Последний день перед решающей ночью прошел как кошмарный сон. Портные осаждали ее покои, примеряя платье для помолвки — тяжелое, парчовое, невероятно красивое и удушающее. Гувернантки твердили об обязанностях жены лорда. Отец с холодным удовлетворением наблюдал за ее капитуляцией. Она играла свою роль безупречно — тихая, послушная, с опущенными глазами. Внутри же все кричало и рвалось на части.