За пределами рабочей этики

      Исправить можно, что угодно, устранить любую поломку, никакие провода и микросхему не противятся тому, что их ремонтируют. А Кортни не просто противилась, а всеми способами кусала руки, одним махом и до крови. Как паззлы ни крути, а лишняя деталька вводила в ступор и ломала всю картину. Соседние фрагменты трескались, пестрая мозаика разлеталась. А если без метафор — после травм и необдуманных решений по счетам приходится платить дорого. Буквально, даже со страховкой лечение всех последствий пулевого — не ночная прогулка вдоль моря. Можно сколь угодно числиться штатным сотрудником, но ковырять рану по тому, что скорее всего, вернуться в работу не удастся, Кортни не переставала ни на секунду. С каждым визитом в больницу только крепче убеждалась — больная рука теперь сгодится только на то, чтобы держать ей подпаленную сигарету. А потом бросить бычок и затоптать. Роберт далеко не самый теплый из огоньков, у которых можно погреться. Скорее руки обжечь, и без того полторы руки. Дергаться от резких хлопков дверью, вскакивать от холодных пальцев на ребрах и вскрикивать, ночью случайно ворочаясь на больную сторону, словно на гвоздях спишь. И потом картинно каяться самой себе, как монашка перед крестом в старом кино, что ошиблась, где-то еще согрешила, заслужив такой поганый вкус, и признаваться, бесконечно, что вина в хреновом выборе не его, ни в коем случае, а ее собственная. Промахнулась. Как и пуля, что в нее влетела. Наверное, планировалось сердце. Надоевшая бессонница, собственное отражение в зеркале по утрам от накопленной и закореневшей усталости — как сорняки, из себя бы повыдирать с волосами, ресницами и зубами, сдать на биоматериал, чтобы по молекулам разобрали, по каким задаткам все валится из рук и идет наперекосяк. Раз случайность, два совпадение, три закономерность, с сотню — уже слабоумие. Еще и как назло рука в бондаже висела балластом, нельзя было хотя бы в профилактических целях дать кому-нибудь в нос. Пара суток в обезьяннике или штраф все же терпимее не самого приятного тела в кровати по соседству, всякая страсть и влюбленность к которому выросли, как ложноножки, из страха не прийтись совсем никому по душе. И как тут сразу, без окольных путей и шишек, дойти до того, что сама себе — не по душе, а удушье? И чего ни делай, а все наслух поднимут, разберут по косточкам, чтобы обглодать, как тушу, разорвать, как падальщики. Сколько ни листай приколов с многозначительной подписью «я гнию», оно не смешно, когда правда на нервной почве режется иммунитет, а вместе с ним каждая встреча с врачом сулит о не самой ладной динамике. И на все вопросы Роберта ответ односложный: «да, все отлично, скоро все снимут», какой-то сухой поцелуй между щекой и ухом, от которого ощущения все равно липкие, противные — хочется вытереться теми же самыми влажными салфетками с картинкой младенца, которыми вытирала себе лицо, живот, грудь и руки, когда совсем невмоготу было во втором часу ночи ковылять до душа. Невыносимое существование наедине с собой превратилось в невыносимое существование наедине с Робертом. Вскрывать приходилось в сладком процессе самоуничижения и старые шрамы, вроде тех, что никакой семьи, никаких близких и друзей у нее не выйдет. Слишком строптивая, взгляд — злой, колючий, а тело как у мертвеца — такое холодное, что не способно ни на объятия, ни на хоть какой-то контакт. Он предполагал, что придется исправлять себя, черкать в тетради, искать сломанное, что не покажет ни один рентген, когда с первого дня знаешь, где поломку искать, но не рискуешь даже рот раскрыть. Еще один уродливый мазок невпопад к нелепому бандажу на все тело и бесконечной армии баночек антибиотиков, которыми была завалена вся комната отдыха и даже кабинет Блонди Блейзер. Начальница снизошла. Дозволила хранить свою приблуду у нее, чтобы не смущать никого своей нетрудоспособностью. И без того слово «обуза» вылетало изо рта плевками невпопад, и если Роберт как-то пожимал плечами, трепал по голове, отшучивался, от Блейзер приходилось слушать сотню причин, по которым это не так, и все равно оказываться мордой в грязи. Что ни делала, как ни изворачивалась, а как грустный щенок с испачканной в грязи мордой. Один раз отрубилась в перерыв на гребаном диване в ее кабинете — никто даже не подумал дернуть, разбудить. В себя пришла только под вечер, когда болтовня по каналу начала барабанить по ушам не детским кселофончиком, а настоящей оркестровой ротой. Как назло, нерабочей рукой с себя стаскивать все микрофоны и провода — все равно, что саботировать поджог со спичками. — Ты проснулась? Нет, все-таки любые отношения с начальством — это моветон, и если деловую этику нужно разрушить, чтобы приучиться, то Кортни шагала по верному пути. Субординация крошилась под пальцами, как свежие чипсы, и крошки также характерно впивались в бока. Или это чертов плед — колючий. — И давно ты… — С обеда. У тебя все равно сокращенный рабочий день, и выходишь ты строго по желанию, так что… — Тебя, блять, никто не просил, — выдох вырвался с хрипом, Кортни схватилась за грудь — скорый приступ от слишком резкого пробуждения дал о себе знать. Намеки от собственного тела она понимала достаточно хорошо. Правда, астма совсем была не нужна, чтобы от Блейзер сбивалось дыхание или сжималось все в груди, каждый орган и каждая мышца. Неловко прятать глаза, закусывать щеки изнутри и ковырять до крови ногти приходилось с первого дня. Раз встала на путь перевоспитания, то отрабатывать каждую ошибку, неверную мысль, допущенную по пьянке или по незнанию, по глупости и собственной безалаберности, даже в рамках своей черепной коробки, нужно сполна. Кортни поджимала губы, когда на глаза попадались ее вещи, всегда аккуратные, без единой царапинки, затяжки или капельки грязи, комочка пыли. Дышать приходилось глубже, чтобы удерживать себя в руках. Пришла с повинной и рассказала, прижимая руку к сердцу для пущей откровенности, как ей осточертели мужские руки на своей талии, взгляды на своей коже. это скользкое чувство, словно ты кусок мяса, с которым Кортни и не мыслила спорить. Постоянно потирая нос от неврозов, примеряла на себя новые роли, даже если те были до смешного похожи на старые. Юмор помогал справляться с мыслями о том, что увы, как бы ни растворялся в воду иней на ее костях, Роберт — далеко не такой примечательный, как другие, с кем приходилось иметь дело.       Однажды проявить вежливость далеко не значит заработать себе доброе имя на всю оставшуюся жизнь, и тем более не стать тем, за кого нужно ловить пулю. В чем-то, быть может, он и был лучше всех вместе взятых ее клиентов, но точно не во многом, не в том, что было нужно ей. Вместе с жесткими лямками фиксаторов в кожу врезались результаты таких размышлений. Серые, с гнилостным запахом и привкусом спирта на кончике языка. От которых ночами уходишь на кухню, поджимаешь ноги и ревешь, как слабовольная скотина на убое. Вспоминалась документалка, древняя, со спокойным мужским голосом на фоне, где показывали мокрые глаза коровы перед тем, как ей всадят гвоздь в голову. Смотря вперед становилось мерзко, смотря назад становилось и мерзко, и страшно. Заложница железной девы, по обе стороны прутья-шипы, и надо как-то их рассечь, найти выход, но пока озираешься в метаниях по сторонам, только сильнее вязнешь в своем болоте. А с собой находиться невыносимо.       Ложь ведь — не признак, плохой ты или хороший, качественный человек или скоропортящийся, скисший, или вовсе просроченный. Это часть механизма выживания, от нее не избавиться. Не морочить же каждому встречному голову тем, как все хреново, если он спросит, как у тебя дела.       По крайней мере, перед той продавщицей в круглосуточном было стыдно. Нужно было молча оплатить энергетик и пропасть в темнота парковки, но вместо того пришлось шмыгать носом. Где угодно, но не в квартире у Роберта. Перед ним разреветься, опять, все равно что набить на лбу мишень и рядом положить оружие. Немой призыв себя раздавить.       И ясно дело, у него кишка тонка, но и подставляться под удар, даже зная, что удара не последует — мужества Кортни не находила. Какие-то его ошметки, смешанные с пылью по углам, но его не хватало ни на что. То место, где оно раньше было, сейчас заволочено, как едкой радиацией, бескрайней ненавистью к себе.       За каждый свой шаг. Как по стеклу.       И на спор, когда-то давно, может, лет десять назад, она, дуреха, прошлась по нему.             Буквально. И все равно, сука, оно не было так больно, как предполагало выражение. В Роберте тонуло все то, что она в него бросала — от грубостей до просьб. Размокало, как бумажка в море. От Блейзер оно рикошетило, прилетало обратно в глаз, в живот, в сердце, по шее — куда целилась, туда и возвращалось. Даже если она молчала или спускала с рук хамство, грубость, неосторожность. Понимание о том, что, и ужаснее — почему, доходило молниеносно, и рассыпаться или не рассыпаться в извинениях — выбор не стоял. Вот и сейчас после заряда сальбутамола себе в легкие и глубокого вздоха машинально вырвалось:       — Извини, — Кортни сквозь зубы выдохнула, откинулась спиной на все тот же диван.       — Ничего, — даже не оторвала глаза от компьютера. Да она там сам Пентагон взламывает, на пару с секретными файлами с острова того миллиардера. Одновременно и успешно.       — Ты обиделась.       — С чего ты взяла?       — Даже не посмотрела на меня.       Мэнди, как по команде, закрыла ноутбук, откинулась также на своем кожаном кресле — оно под ней характерно скрипнуло, и уставилась неизменно умиротворенными, холодными глазами на Кортни. Пришлось отвести взгляд, нос сморщился от раздражения уже сам. Опять закусила щеку, пока внутри, как по весне, словно распускались бутоны самых ярких и пестрых цветов, самых нежных и ароматных. Повело, и дело далеко не в переизбытке кислорода. Плечи опустились расслаблено, спина освободилась от напряжения. Даже кулак разжался сам собой.       Вилять носом, отрицая, насколько прозрачны все мысли, насколько просто по языку тела считать все то, что развернулось внутри, Кортни могла до бесконечности. Но все рациональное, не выбитое, не пропитое и не прокуренное, молило о том, что лучше не убегать.       Дать себе пару минут без напряжения, без того, чтобы нащупывать остатки самой себя под тем, что прятал бандаж.       — Я не хочу тебя расстраивать и приносить неудобства.       — Давно ты так стерильно выражаешься?       Кортни поперхнулась воздухом. Она правда насквозь видит, без усилий, издалека. Подбирать слова совсем не ее стиль, но за свою грубость без толку и без последствий уже пора бы браться.       — Не издевайся. Просто пытаюсь стать лучше, — искренне горько, как передержанный кофе, отскочили ее слова прямо Мэнди в руки, — Не думаю, что готова к очередному сеансу у психолога.       — Ты к нему, кстати, все еще ходишь?       Кортни покачала головой, опустила глаза, поспешила сморгнуть слезы. Не плакала, просто что-то намокли. Первый же прием у врача кончился ничем. Слишком далеко, слишком незнакомый человек, сунул руки и разворошил внутри все так, что до сих пор приходилось терпеть в ушах эхо его мотивирующих речей и бестактных вопросов. Обсуждать ей было нечего. Вины навалено столько, что под ней всей Кортни давно раздавлена, только собрать с пола в тряпку и выжать, чтобы сточными водами унесло в океан. Вышло бы справедливо, и выхлопа было больше, чем от дурацкой болтовни о детстве, травмах, ошибках и умении себя прощать. Инородных тел в своих внутренностях и без того достаточно, вон, рана от одного до сих пор заживала и все безуспешно. Еще до того, как в груди накатило смелости сказать, как есть, Мэнди ее перебила:       — Идем. Провожу тебя.       Без вопросов поднялась, сложила кое-как в неровный прямоугольник плед и закинула на спинку. По руке остались колючие ворсинки. Только под душем смывать. И то, если смоется…       Тише, послушнее, смиреннее, ее не делали никакие травмы, выстрелы, страхи, или наоборот — опоры, похлопывания по плечам и ободрения. Такой ее делала Мэнди. Не ляпнуть бы лишнего. Не оттолкнуть ее, ни своим удушьем, ни запахом дешевого курева, ни банками отравы с таурином по сумкам, ни чем-то еще, откровенно противным, что в ней было и цвело не яркими лепестками, а сорняками, вредителями и паразитами, грибком — плесенью. Кортни себя в ловушку загнала, белку в колесо, закрыв все выходы, как в метро после полуночи, поезда гоняли туда-сюда возлух, поднимали вверх легкие газетные листочки, гадая на них, как на картах Таро — где же ей проебаться в этот раз, да так, чтоб наверняка. И к ней близко не подойти, чтобы не спугнуть, не ослепнуть от солнца, и совсем не сбежать — страшно, что без Мэнди все кости пойдут трещинами, и в какой-то момент просто не выйдет встать с кровати.       Рукой с аккуратным маникюром шоркнула по столу, подтягивая к себе ключи, другой — заталкивала ноутбук в сумку. Оливковые вены на кремово-розовой коже, обрамленной позолоченным ореолом от настольной лампы показались нереальными. Кортни даже попыталась отвести взгляд, сосредоточиться на гребаном аквариуме, но как прилепленная наблюдала за красивыми руками. Как переливались под кожей костяшки, выпирали вокруг линий на ладонях подушечки. Наверное, она пользовалась кучей кремов, чтобы они были такими нежными даже для глаза. А насколько могут быть приятны их прикосновения? Зашла слишком далеко. Шаг вперед, три шага назад.       — Ты в порядке? У меня что-то в зубах застряло? — неловкость настолько въелась под кожу за те мгновения, что Невидива потеряла контроль, ее видно стало невооруженным глазом — как паразитов в разлагающемся трупе. Кортни даже отпрянула, не от Блейзер, а от себя самой.       — Нет. Ты как всегда прекрасна, — попыталась поерничать, сеъхать, как с горки, а вышло только пофлиртовать. На месте Мэнди бы отвесила себе такую отрезвляющую оплеуху, чтобы в глазах заискрило, а на ноги только скорая подняла. На щеках начальницы предательски зарделся румянец, который чуть сгладила едва уловимая улыбка. Кортни только отдавала себе приказ, раз за разом: «держи себя в руках».       Держать было нечего. Разум сильнее тела. И там, на глубоко подсознательном, она уже чувствовала аккуратные полукруглые ногти у себя на коже, свежие цитрусовые духи, легкий ореховый шлейф, путалась пальцами в длинных, шелковистых каштановых прядях, чувствуя телом, как ее собирает по частям каждая секунда в объятиях настоящей героини, а не мнимой. Кортни быстро заморгала, пытаясь на себя плюнуть с расстояния повыше. Выйти из тела, оценить обстановку от третьего лица. Сбить из-под ног у ответственности табуретку, повесить ее, как трофей на стену.       Ветер гулял по городу, как восвояси, даже где-то по-хамски заползал под одежду, щекотал бессовестно. Сумка ударилась о бедро, в ней звякнула банка, по каким-то дурацким причинам не выпитого энергетика. Вот поэтому и уснула так по-детски в офисе, как у себя дома. Сил по-хорошему не оставалось: ни на себя, ни на Роберта, ни даже на Бекона. Хотя от него радости было больше всего. На одинокий ужин — лапша быстрого приготовления, а потом в постель. Тесную, холодную не то от пота, не то от сырости. Еще и сверху саднил сквозняк от приоткрытой форточки.       Раз удалось отдохнуть, нужно набраться сил что-то сделать. Падая Блейзер в машину, Кортни открывает банку, делает глоток — лимонная выпечка с газировкой ощутимо бьют по зубам, порченному желудку и свежему стоматиту. Мэнди, пристегиваясь и невзначай пристегивая ее, аккуратно забрала из рук банку, сделала такой же глоток, поморщилась, констатируя:       — Вкусная отрава.       Кортни кольнула себя мыслью — почти непрямой поцелуй. Но по приезде обязательно надо будет по-настоящему поцеловать Роберта. Как-то соскучилась она по таким ласкам без продолжений. А банка, тем временем, нашла покой в подстаканнике со стороны водителя. Там ей и место, в целом. Все равно прежней радости от напитка не нашлось.       — Остановишь в паре кварталов? Я бы хотела пройтись.       — Без проблем, — короткие дежурные фразы, судя по ее тону, уже надоели. Гнойником назревал какой-то неприятный разговор, вот-вот надорвется и забрызгает собой все зеркала заднего вида и окна. Кортни закусила губу, потянулась рукой к радио, включила так тихо, как только можно, Мэнди столкнулась с ее рукой, но не обратив нарочно внимания, скользнула как сквозь — подкрутила музыку громче. Ну и позор. Сквозь землю бы провалиться.       — О, это же Сабрина. Ей ни единого «Грэмми» не досталось, слышала? — тишина колебала не только душевное равновесие, но и голову с ушами. Роящиеся мысли надо было истребить, как термитов. Бессмысленные разговоры о пустом, безынтересном, как Невидиве показалось, только усугубят скорую ссору. По крайней мере, Роберт закономерно вздыхал, жалуясь, что ничего ни о ком не знает, и слушал не больно внимательно. И сейчас Кортни заранее виновато бросила взгляд на банку, в которой все еще взрывались пузырьки газа.       — Да так всегда. Фаворит никогда не побеждает, — строгий тон, как от начальницы, сменился на дружеское тепло. Горло как сладким чаем с медом ошпарило, и догнало как ромашкой — удалось выдохнуть с неподдельным спокойствием. За окном поплыло куда-то вдаль здание SDN, а по радио играл легкий хит минувшего лета. Кортни поймала за хвост саму себя. Ей перехотелось исчезать, растворяться и становиться невидимкой. Хотя все карты были в руках, — Справедливости ради, у Леди Гаги правда отличный альбом. В старом стиле. Я под него ностальгирую.       — Не смеши, ты не такая старая, чтобы ностальгировать.       — Может быть, — Мэнди хохотнула, чуть вытягивая шею, чтобы получше рассмотреть, что за поворотом. Вдоль щек натянулись неглубокие морщинки, захотелось прильнуть и поцеловать — это желание Невидива сглотнула куда поглубже к горлу, и проскакивая по пищеводу мимо сердца, оно предательски обожгло. Как будто кусок оказался больше, чем можно в себя вместить.       Гирляндой за тонированным стеклом разбросался ночной город, его улицы обвивались удавкой вокруг шеи, нехорошие памятки то и дело всплывали, как мертвецы из-под воды. Злоключения оравой маленьких паучков запускали клычки в кожу, по Кортни словно что-то ползало. Пару раз пришлось поймать на себе полный непонимания, и, как померещилось, разочарования взгляд.       Все-таки она неисправима. И своими следами будет петлять всю оставшуюся жизнь, чуть исцеляясь и запуская в себя новую порцию яда. И новую, и новую, и так каждый раз, когда станет легче. Быть может, подхалимством хорошо выходило зарабатывать чужое расположение, но себе же не наплести ничего о восхищении, великом росте и изменениях. Кортни и в чужие-то слабо верилось, не выходит у нее, с кучей костылей, и все поправки — себе во вред, значит, и у остальных, должно быть, предположительно, наверное, с огромной вероятностью, тоже. Самоубеждения работали на первые пятнадцать секунд, сколько не залепливай пробоину жвачкой, а напор воды и дерьма, что накопилось внутри, все равно поздно или рано, главное, никогда не вовремя, рванет.       В этом доме клиент сломал ей челюсть, а в паре домов от этого, в гараже, установили под ребра импланты. Она тогда еще неделю ходила, свернувшись в три погибели, и умудрялась даже в позе креветки наслаждаться новым шансом выкурить побольше и послаще. Врезать бы себе посильнее, быть может, тогда бы дошло. А здесь, на втором этаже, ей заплатили кругленькую наличкой за порезы на спине, если она не вскрикнет. После того стала коротко стричь волосы. Их слишком много трогали. Мрачнело с каждым километром, словно ее специально решило протащить, как банки по асфальту, по всем этим мерзейшим историям. Высеченным на таких низовьях, что там, как в Марианской впадине, ютились в тесноте такие чудовища, рядом с которыми человека мгновенно разорвало бы от давления.       Мэнди правда остановила машину подальше от дома, с видом на мост. Дойти — как рукой подать, но место живописное, настолько киношное, что даже глаза заслезились от огоньков и софитов, что сжирали собой город, как болезнь сжирала легкие. Кортни вышла из машины, глубоко вздохнула. Где-то в глубине груди завибрировал вязкий комок. Плевать. Попытается вылечить легкие после того, как разберется с рукой. Перебиты нервы, два пальца не чувствовали и не шевелились, как ни прилагай усилия. Поднять руку без того, чтобы заорать гиеной, не выходило, а при любом осмотре Кортни взрагивала, как мелкая псинка на приеме ветеринара. Не в обиду Бекону — но взрослой женщине негоже уподобляться песику.       Рана не пожалела времени напомнить о себе, и резво защипала живые нервные окончания. В локте закололо, как онемением, только в десять раз хуже. Так, что потемнело в глазах.       Роберт, сука, за тебя не то, что пулю поймать, а мусор вынести жаль.       И от таких мыслей внутри все тоже шло кувырком. Толку делать добро, идти на поводу своих моральных принципов, если потом только болезненно морщиться, пока вокруг всем — крайне плевать, чего там нагеройствовала? Каждый за себя додумал бы, ветеранша боевых действий или у наркоманки рука отнялась. Смотрели-то одинаково криво, особенно когда под вечер приходилось вылезать за оксиконтином. Страшнее все равно было обернуться и признаться, что Блейзер смотрела на нее также.       С первого дня — ни единого грубого слова, остроты или двусмысленного намека. С первого дня до окоченения пронзали идеи как-нибудь к ней завалиться, нареветься вдоволь, так, чтоб до сопливых пузырей и красной морды на утро, да только ломать собой, как неуправляемой кувалдой, чье-то безмятежное бытие казалось кощунством. Кортни Мэнди зла не желала, но почему-то всем, кому она его не желала, она все равно умудрялась его делать. Мэнди такого счастья в дом на своих руках заносить не хотелось. Не вытравит ведь потом, как не мог вытравить и Роберт. Прицепится пиявкой, допьет до последней капли крови, и отвалился, как положено, отъеденная до пуза и довольная. Само собой, в чужих глазах.       — Ты так притихла. Что-то в голову лезет? — и до сих пор — та же человеческая обходительность, немыслимая внимательность, которой для Кортни — чересчур. Возможно, с минуты на минуту ее стошнит от переедания. Она сделала шаг назад. Предупредительный. Вся напряглась, сжалась, как эти противные, скользкие детские игрушки в виде слизней, запуталась сама в себе, как жвачка в волосах. Вырезать все живое, пусть отрастет новое, а не отрастет — так и черт с ним. Сломанное разобрать на запчасти. Чтобы хотя бы так была не бесполезна.       — Не думаю, что тебе хочется это знать, — и все равно ноги понесли сами собой, обойдя машину, лбом уткнулась в плечо подруги. Накатила такая слабость, схожая до мелочей с той, которая пришла с пулей в плече. Будто сейчас умрешь. Провалишься в небытие перед агонией, пять минуток отдохнешь и снова обрушишь на себя целый шкаф с книгами, одна прилетит в нос, другая в глаз, третья выбьет зуб, а знаний, на кой черт бросался на амбразуру, не прибавится. Нечестно.       Теплая, нежная рука, правда отдавала отдушкой цветочного крема, пригладила жесткие, непослушные волосы, скользнула на спину. Кортни казалось, что она во сне, над ней не бескрайнее ночное небо, а потолок в дурке. Это впервые, когда Блейзер коснулась ее так тесно за пределами рабочей этики.       Тогда, на утро после драки, от держания за руку по телу бегал ток. Нарочитая рациональность, которая всегда заявляла свою ценность над чувствами, продиктовала, что то просто адреналин шутил. А ощущения все не забывались. Как что-то, важность чего еще не осознавалась больным мозгом, который носило по спирали и шатало от малейших невзгод. Как что-то, что нельзя так просто списать со счетов, от того оно так часто стреляло в голову. С Мэнди хотелось подержаться за руку, когда нервно, но стыд, одолевавший всякие порывы, решал за нее. За Кортни вообще много чего решало: от стыда, страха и неопытности в свой третий десяток, до ее прошлого, диагнозов и упущенных возможностях. Черт. Она и сейчас взяла ее за руку. Мягкие пальцы погладили иссушенные ладони,                   Невидива рефлекторно попыталась вырвать руку, но в итоге только крепче их сплела.       Своими заусенцами касаться ее чистоты, мягкости и невинности. Она правда никогда не давала и повода в себе усомниться, ошибалась, наверное, но без труда решала созданные собою же проблемы. Слишком хороша, чтобы быть правдой. А Кортни слишком плоха, чтобы ее просто касаться.       Не от большой любви. От дикого голода.       — Даже если не хочется… Я сама предложила тебя подвести.       — Ты мне выбора не оставила.       — Да. Вот такая вот я злодейка, — Мэнди взлохматила ее прическу. Из горла вырвались пару смешков, которые на окончаниях переходили в плач:       — Блять, не шути так. Я тебя стукну, — Кортни горлом чувствовала, что вот-вот захлебнется в соплях, — Ты специально это устроила, да?       — Угу, — бесстыдно призналась Блейзер, отчего живот неволей задергался от еще больше смеха.       Вот же стерва. Даже здесь за нее все решила.       — А послезавтра ты начнешь выбирать, что я буду на обед, да?       — Если попросишь.       Не удержалась — легонько шлепнула по боку, пока не поняла, насколько близко находилась. А ровно настолько, что золотая цепочка на шее у Мэнди запотела и из блестящей стала матовой. И все от ее дыхания. И, возможно, испарина с мурашками — тоже ее вина.       Медленно, даже вразвалочку, сквозь все яркие вывески в безопасной части города, полной света и обычной полиции, они миновали яркие, еще открытые магазины и уже открытые бары, то и дело сталкиваясь с девушками в блестящих платьях и их кавалерами — ничем не примечательными. Рот на замке можно держать сколько угодно, только глаза говорили сами за себя. Кортни не отрывала глаз от Мэнди. Как припаянная. И без всякой неловкости, словно всю стыдливость оставила в машине, бросила в траву, как ненужные для дела улики, чтобы ее причастность невозможно было доказать — словом, сделала все так, как привыкла и умела. Себе не изменяла, и в том нельзя укорить.       Только вот не всем так легко давалось не изменять себе, изменяя себя до неузнаваемости. Не сломаться под новыми опорами, балками, не обвалить в первый же легкий ураган хлипкий потолок. У Кортни, казалось со стороны, все разрушено до основания, в этих обломках она себя похоронила задолго до того, как они таковыми стали, и несмотря на хоть какие-никакие преференции не понимала до последнего, зачем и что тут делала, а главное — куда это ее заведет, если сейчас так худо от добра.       Плескалась не в своей тарелке. Тонула в море вопросов, которые задать не то, что стыдно, а попросту неприемлемо. Словно каждый первый родился со знанием всех ответов, а ей одно так не свезло. И менять что-то откровенно поздно, перекраивать уже сто лет как ношенную одежду, залатанную игрушку, лишь бы какие-то дети не плакали. Мэнди видела, как она постоянно кусала губу, сдирала одну и ту же корку, которая пряталась в складках темной помады и от того незаметно — как удобно, — кровила. Дурацкая привычка, ковырять заусенцы до того, что они наутро наливались лимфой и гноем, а затем спрятать это все за черным, контрастным лаком, каждый раз нанесенным все неаккуратнее, впопыхах, словно за его использование приложат головой о стену.       Кортни — человек последовательный. И следы свои заметающий профессионально настолько, что даже жутко. Однажды поступил вызов на уборку после убийства, и пока на это не вызвался кто-то другой, все мысли были в том, чтобы отправить Невидиву. Жаль, она тогда была отстранена — отказалась бы ехать, хотя бы посмеялась. Смеялась она все реже. Как-то вымученно, больше для виду. Чувство юмора, конечно, ублюдское, и насколько Мэнди полагала, слать шутки про ампутантов, когда сама на грани, не больно-то уместно, но Кортни даже от них перестала улыбаться. Кто-то словно намеренно с каждым днем опускал уголки губ, доедал те силы, на которых она раньше скакала и визжала от радости, обнималась с коллегами, поздравляла лучезарно и несомненно искренне. Ярко гореть, быстро потухнуть — как это в них похоже. Если у Мэнди, быстро уставшей от геройства и своего лица на билбордах, нашлась инерция, чтобы не сгореть до тла, Кортни явно всех толчков не хватило.       Значит, собака куда глубже зарыта.       — Как у тебя с Робом?       — Не думаю, что хочу это обсуждать. Давай о тебе лучше. Твой… бывший все еще шлет в офис веники, — снова натужный смешок. Вспомнила, как Призма попыталась подмести одним из букетов Феномачо пол.       — Дело же не в вениках. Ты как мороженое.       — Чего? — количество неприличных ассоциаций к такому сравнению нарисовалось в немыслимых числах всего за пару секунд.       — Растаяла. Растеклась. Фу, нет, еще хуже… — Мэнди потерла переносицу, приземлившись на скамейку. На ее ключицы, выглянувшие из-под ворота рубашки, рухнули поцелуями разноцветные огоньки: золотые и лиловые. В них Блейзер будто блестела. Она пользовалась каким-то спреем для тела? Кортни скользнула взглядом чуть глубже. Сверху вниз открывался прекрасный вид на бюст. Сегодня лифчик у нее красный. Отвратительный выбор под зеленую рубашку.       — Это я тоже не горю обсуждать… Сама все вижу. Не хочу сейчас об этом думать. Вообще ни о чем. Мэнди вытянула губы трубочкой, повела их в сторону, рукой зарылась в пучок и одним движением распустила его. Если бы не обстановка, Кортни непременно бы подумала, что ее соблазняют. В таких обстоятельствах она просто не думала. Любовалась. Поглощала глазами до последней клеточки тела, до последней ниточки капилляра под тонкой кожей. Как хищница. Точно на своем месте.       — Просто выскажи, что у тебя на душе. Я без подслушек. Можешь убедиться, — Блейзер демонстративно раскинула руки в стороны, призывая ее досмотреть. Еще и облапать начальницу не хватало. Для полного счастья.       Надо будет переписать ее в телефоне. С «Начальницы.», на что-то вроде «Блейз» или «Мэдс». Недолго пришлось с собой торговаться — будет «Мэдс». Брюнетки ей нравились все-таки больше. И синее сердце обязательно — то платье тоже невероятное. Наблюдая исподтишка, хотелось напугать, чтобы не расслаблялась. Прижаться всем телом, руками обхватить за талию, где платье красивее всего ложилось складками, подчеркивая все до единого достоинства. И что там она плела, что мало, не сидит, не к лицу, не по размеру. Кортни бы для нее такое украла. С десяток. И по-чесноку бы отмотала срок. Ничего не жалко. Даже глупостей.       Смотреть, принимать, одно… Оно непросто, особенно когда привыкла отбирать, выдирать зубами, брызгая во все стороны кровью — чужой и собственной. А вот отдавать, выворачивать наружу и без того уродливые фигуры, признаваться, что слон в комнате как-то неудобен — вовсе невыносимо. Надо ли оно — тыкнуть пальцем туда, где сломано, раз от того оно не починится? Или лучше спрятать подальше, под старые опухоли, зашить старыми шрамами, и… Ответом на вопрос отозвалась ноющая боль в плече. Заигрывать и терпеть боль вечно невозможно. А уколов Кортни с собой не взяла. Должна была быть дома уже в три. А задержалась до… позднего часу. Взгляд скользнул на Casio у Мэнди на руке.       Цифры, как назло, римские.       Она этот взгляд, брошенный невпопад, заметила. Спешно сняла часы, чтобы выбросить куда-то в кусты себе за спину.       — Я не дам тебе сбежать, — Мэнди похлопала по месту рядом с собой, закинула ногу на ногу. Какие у нее красивые ноги. Новая идея-фикс — лечь ей на колени. Не прямо сейчас. Когда плечо перестанет так подводить и лишать ее всех удовольствий.       — Если они тебе не нравились, могла бы мне отдать… Мне они бы больше пошли.       — Ты бы по ним ничего не поняла.       — Да иди ты… — Кортни цокнула, присела рядом. Неприлично близко. Поерзала неуверенно, чтобы в итоге все равно коснуться ее коленом. Плевать уже. И так собиралась влезть ей глубоко под плоть, что живую, что мертву. Или ждала, что ей выложат все, как на блюдо в дорогом ресторане.       И в любом случае не ошиблась. Bon Appétit.       Слова не лились, как безудержный поток. Над каждым бредом, что собирался вырваться изо рта, Кортни впервые в жизни думала. Потерла нос, незаметно прикусила заусенец — на пальце рядом ногтем выступила алая роса. Губы поджались, остатки помады растворились слюной. Мэнди как-то совсем незаметно сплела их руки, в своих двоих грела ее обе. На грани истерики кровь переставала поступать совсем к рукам и ногам, но только вот истерики или хотя бы повода для нее не предвиделось. Кортни поджала ноги, хрустунла в обе стороны шеей. Ветер опять разразился щекоткой, только теперь в носу и по линии челюсти. От того, что нос зачесался, заслезились предательски глаза. Жевалки задрожали, как на минусовом морозе — о таком она только слышала все в тех же документалках.       Ждать ответа Мэнди готова целую ночь, а он непременно последовал бы. В глазах, жестах, крупной дрожи, как от ударов плетью, читалось больше, чем в любых характеристиках и заявлениях врача. Да что там, даже угадывать не приходилось. Все с самого обеда было на лицо, да что там, с самого того утра, когда Невидива впервые поймала за кого-то пулю. Слезы разливались по щекам разводами туши, как в модных сериалах — нехотя пришлось отпустить одну из рук, вытереть это с щеки. Непременно же станет ковырять себя, на что похожа со стороны, когда губа подгибается в рогалик, зубы скрипят, а между бровей вылезает уродская впадина. Наружу лезло сожаление, адская боль, скопленная годами каким-то барахольщиком.       — Слушай, я… совершенно все, что я делаю, возвращает меня туда, откуда я начинала. Я просто… беспомощный, блять, ребенок, — Кортни сглотнула, пальцами сжав ее пальцы. Не больно, скорее, чтобы проверить чувствительность, которая, судя по гримасе ужаса в следующее мгновение, все еще не вернулась, — Нахрена пытаться что-то изменить, если один хер я… — она краем глаза скользнула на плечо, пока не решила, что такого жеста мало, и мотнула в сторону своего бандажа головой. Как будто бронежилет на все тело можно упустить из виду, — Просто больной инвалид, только с разным анамнезом.       От накатившей откровенности накатила, как запоздалая контузия, противная жалость.       Вряд ли ее кто-то когда-то жалел. Да и отчего жалость так давила своей несуразностью? Разве это из ряда вон — жалеть тех, кто тебе близок, когда ни твоей, ни их вины недостаточно, чтобы изменить прошлое, а бешеной тревоги — чтобы изменить будущее? Мэнди постаралась отогнать от себя весь раздрай, личные страсти, которые рыболовным крючком Кортни подхватила и вытянула на поверхность, по которой сейчас расходились круги, словно по воде. А ведь ее глаза нередко сравнивали с океаном. До скрежета заезженное клише закрутилось в голове испорченной пластинкой. Смотря в глаза, особенно такие чистые, лгать невозможно. Собственные радужки дрожали, как у загнанного зверя. Кортни было открыла рот, собиралась чего-то сказать, но слава Богу, ее перебили, чему та молча обрадовалась. У Мэнди мысли складнее:       — Ты жалеешь, что так подставилась?       — Честно? — она выдохнула, словно для уверенности. Как будто этот ответ готовила всю жизнь. Мэнди кивнула, не делая вид, что ее вовсе не цепляет их диалог. Холодной субординации ей сполна хватало дома, чтобы утолить жажду по привычному безразличию.       Роберт, может, и был неплохим парнем, но не на курсе антидепрессантов. И не для Кортни, у которой для любви в груди не просто уготовано местечко, а кружилась черная дыра, — Немного да. Мне больше больно, чем радостно. А толком ничего не изменилось… Я там же, где была.       — Не там, где тебе хотелось бы?       — Да. Совсем не там, — сдалась, проиграв в устроенной собой же перестрелке.       Положила голову на плечо Мэнди, закрыла глаза, положила их руки ей на колени. Как только удавалось всегда быть такой теплой? Даже в такие суровые ветра, что шли с моря специально, чтобы разбросать по телам легко одетых девиц мурашки, — И, кажется, совсем не понимаю, где бы мне было… хорошо. Как будто вдали от… Этого, — и сразу после, шмыгнув носом, растворилась, как и не было. Рук по-прежнему не отпускала. Никуда не сбегала. Ответила на вопрос, как могла — задыхаясь, спотыкаясь и роняя совсем неуместные ударения по словам. Как будто с ней первые так заговорили, загнали корабль в бухту после нескончаемых штормов, а ногам все равно казалось, что они качались на палубе. Кортни вернулась также быстро, как пропала. В этот раз — чтобы провалиться Мэнди в объятия. Зарыться любопытным носом в ткани рубашки, прижаться ухом к груди, убедиться, что она живая, а не выдуманная, сошедшая со звезд, как мираж и знамение. Плечо выламывало наружу, распирало на местах швов и вколов, пульсация перескочила на шею.       До чего необъяснима жажда к мирной жизни сразу после того, как из добрых побуждений чуть не умрешь. Общая нота, которую удалось ухватить на шумных дуновениях, повышенных тонах, среди удушья и высокого давления в ушах. Блейзер даже как-то не по себе — словно ее давно забитые двери вынесли топором, как в «Сиянии». И со страхом пришлось встать лицом к лицу. Выдержать его. В облике такой Кортни, которая, точно пытка, касалась несвязными, нервными речами, самых потаенных страниц биографии, которые сжечь да забыть, а память — не бумага и не все стерпит. Большие бремена с собой таскались до конца, пока не отвалятся сами за ненадобностью или не придавят с концами.       Кортни из-под завалов надо было доставать. Не как ценного сотрудника — как ценную саму по себе.       Спать ту ночь так и не удалось. Захотелось пересложить все вещи, пересобрать чемоданы и сумки, которые с момента переезда к Робертсону так и остались неразобранными, скорее, растасканными — еноты так разворовывали помойки. От таких сигналов себя из прошлого себе в будущее Кортни удавиться хотелось. Это же сколько мозгов нужно, чтобы на своих ногах прийти туда, откуда так быстро захочется сбежать? Даром предвидения ее, увы, не наградили, но судя по всем когнитивным тестам, что в интернете, пройденным от бессонницы, что в SDN, интуиция у нее имелась — видимо, как и все остальное, где-то в черных неприметных ящиках. А по верхам только шипы, яд и злое рычание неуспокоенного хаоса в грудной клетке. Какой-то идиот однажды ляпнул, что астма — от подавленных эмоций, агрессии, недолюбленности и недоверчивости. Кортни тогда дала ему в нос, правда, переборщила и у бедняги вылетел передний зуб. Но чем дольше тянулось время, неизбежно нависший над ней риск status asthmaticus, тем правильней казался этот брошенный невпопад бред. За попытками хоть где-то пристроиться, вшить себя, как заплатку, в мозаику, неуместный элемент, похоронена она сама — со своим оскалом, когтями, навыком не просто крыть матом, а говорить «нет», не гнаться за мнимой радостью, минутной и мимолетной, а отказывать себе во вреде. Зазорно не перед Робертом, не перед Мэнди. Перед собой. Словно крутилась на детской карусельке, руки по привычке крутили кольцо, а от скорости уже хлестала кровь из носа и полопались капилляры в глазах. Нужно остановиться, но так, чтобы на сходе кто-то подхватил в руки.       Она уже жила у Мэнди, когда только подалась в «Феникс». Недолго, и за то время успела спереть сережки. У нее уютный кремовый интерьер, бархатные диваны, мало острых форм, цветы на каждом подоконнике, стеклянные столы, на рабочем — сдохший кактус и машущий лапкой манэки-нэко, а на кухне дурацкие стаканы — с солнышками, ягодками, овечками, и такие же дурацкие детские тарелки, на дне которых в супе утоплена кошка, собака или рыба, и вместе с ними — какие-то фарфоровые с позолоченной каймой, как в ресторанах. И раз убираться тихо, ночью, без всяких сил и разговоров, не видя смысла объяснять очевидное, то только к ней. Попытаться хотя бы так что-то изменить. По голове, по ушам с обеих сторон, оглушительный удар. Снова сломя голову бежать, лишь бы к кому, кто хоть раз пригрел на груди. Унижать себя, сбивать цену, плевать, кто возьмет, все — только бы не чувствовать себя брошенной. Под рассветным лучом, что резнул по глазу, Кортни поморщилась, и так и не поняла, чего весь день и всю ночь слезились от малейшего дискомфорта глаза. Разнежилась? Ну и позорище.       В отрицании очевидного вариться — одно удовольствие. Она о том рисовала каракули во время скучных собраний шариковой ручкой на полях чужого блокнота, давилась кофе, который приносила Мэнди. Специально выучила, что латте должен быть на миндальном молоке и с добавлением соленой карамели. Стаканчик раз за разом хотелось швырнуть ей в рожу. Намеки липки к ней, как фиговые листочки, прикрывая несостоятельность. Подобрать слов, чтобы перестать себя раздербанивать, оказалось сложнее, чем прикрыть собою своих. Да и вообще все искренне шагало так ненароком по острию, шаг криво и летело в бездну.       — Мэ… Блейзер, я какой-то херней занимаюсь, — возмутилась Невидива, перетаскивая очередной файл с отзывами в корзину. Подруга — так теперь в третьем лице в ее разговорах звалась Блейзер, — решила отстранить ее от дел с концами, не мучить, пока рука не вернется в строй, но и мелкими больничными перебиваться не могла позволить. Кортни упорно казалось, что просто издевалась — перебирать отзывы, тыкать какие-то галочки в таблице. Ну и чепуха.       Поворчать — дело святое. Не лукавя признавалась себе в сердцах, улыбалась, отводя голову в сторону — сидеть за столом Блейзер, пока на носилась с отчетами, раздавала указания и командовала, было по-своему приятно. Кресло продавлено по ее фигуре, Кортни в нем тонула и от того, поджав ноги, помещалась полностью. Вытянутой рукой водила мышью по коврику, курсором — по экрану. Да хоть что бы делать, забить мысли наглухо, чтобы не разговаривать с самой собой. Сосредоточенности не хватало, но так хоть не саднило под ямкой на шее, что бесполезная бездельница. Деньги были нужны позарез, а честно заработанные — так вовсе вдвое ценнее. Крыша не ехала от противоречий, как тогда, в работу на два лагеря. Да и сейчас лагеря никакого не было. Была любимая начальница и самоотверженное желание ей угодить.       Любимая. Ну, а какая ж еще?       Никогда она не разбирала, мужчина ли, женщина — кто не будет давать покоя по ночам и чьи страницы скроллить в общественном транспорте или такси. До талого верила, что с возрастом интерес к девчонкам развеется сигаретным дымом, но на пороге — двадцать восемь, на уме — Блонди «Мэнди» Блейзер, начальница, подруга, и, увы, не объект фантазий. С женщинами никогда до обжиманий в простынях не доходило. Даже за деньги.       Про себя Мэнди часто шутила, что свою невидимку видит насквозь, и порой невпопад вместо смеха хрюкала над этим. Не в той компании, не в той обстановке, порой и в гордом одиночестве, и в последних обстоятельствах всегда вставал вопрос: почему еще не с ней?       И по кривому лицу от разбирания почты все читалось, как с ладони. Она еще сама с собой не договорилась, не определилась, чего бы ей хотелось и в каком отражении на себя смотреть. А пока можно только толкать, аккуратно, как дом строить — по кирпичику, а не сразу бетонную коробку под ключ. Не решать проблему вагонетки, пока она не едет на тебя — самое верное ее решение.       — Ничего не херней. Ты мне помогаешь.       — Как будто тут что-то непосильное, — Кортни фыркнула, умудрившись одной рукой зажать какое-то сочетание клавиш. На пальцах больной руки блеснуло кольцо. Когда не нужно жертвовать тушкой, Кортни вполне себе заметная. И любит себя украшать. Надо бы правда присмотреть ей часы, хотя бы к увольнению — которое ни для кого не секрет и, возможно, кто-то даже купил хлопушки, чтобы его отметить, как следует.       — Я с этим компьютером на «вы». Он на MacOC, — парировала Мэнди.       — Старперша.       — Ты однорукая невидимка с астмой. С тобой в «Бункер» играть можно, — от такого собеседница опешила. Оторвалась от дела, как позволяла надетая на тело клетка, развела руками, Блеснул и септум в носу. Интересно, а он не мешал ей целоваться? — Не хочешь, кстати…       — Я после такого точно с тобой в «Бункер» играть не буду.       — Нет же… Я хотела предложить встретиться у меня. Не сегодня, на следующей неделе… Да как можно так мельтешить! Серьезно, как школьница. Не на свидание же звала… Хотя, наверное, стоило бы.       — На свидание зовешь? — Кортни сама поняла, что сказала, только через пару мгновений.       Окатило, как из ведра со льдом, сразу пробрало до дрожи. Дыхание тут же подвело, Кортни предательски кашлянула себе в ладони, пытаясь через редкие потоки воздуха выдавить из себя «извини». Ингалятор предательски выскользнул из рук на пол, хрипы гуляли вверх-вниз по трахеям, жаля, мешались с кислотой, проступившей на языке с гребанной неудачной шуткой. Еще бы в слюнях захлебнуться, и пусть последними словами будет скабрезный флирт — его можно выбить, как эпитафию, каллиграфией или готикой: «Здесь покоится невероятная дура, которая задохнулась, флиртуя со своей крашихой».       Можно было не додумывать, как скользко под ногами у Мэнди от таких замечаний. Никому неприятно от сальных подкатов, еще и от не самой симпатичной и рукопожатной своей коллеги. И от девушки. Когда сами совсем недавно порвали со своими избранниками сердца. Словно трактором по клумбе, все давя.       Мэнди быстро метнулась к ней, вернула в руки ингалятор, и уже через пару секунд спасительный аэрозоль провалился каплями в легкие.       — Дошутишься, — она сложила руки на груди, смотря на Кортни с толикой надежды.       Вдруг ей удалось не выхаркать последние мозги. Зная, что такие приступы ударяли не просто так, а в моменты тревоги, просто сложить дважды два. Быть может, Блейзер прямо сейчас изобрела самый оригинальный способ догадаться о взаимности. Надо бы запатентовать.       — Короче, я согласна. И я не это имела в виду. И вообще забудь, что я только что сказала, — потерла бровь, рассеченную едва заметным шрамом, отвела взгляд куда-то к стеллажу за спиной, забитому наградами и кубками, и раздув щеки, как хомяк, выпустила воздух. Противный спиртовой привкус лекарства заставил поморщиться, высунув язык.       — Тебе принести чего на обед? Ты не завтракала, — точно по команде позабыв о недавнем игривом тоне, Мэнди вполне четко и достойно оправдала ее ожидания. Кортни даже улыбнулась до зубов, вспомнив свою недавнюю шутку.       Она правда таскала откуда-то невероятно воздушные маффины, гребаный морковный торт со сливочным кремом, карбонара, от которой не тошнит через час. И не моргая делилась этим с каждым, кто забегал ненароком в кабинет, пока Кортни стыдливо задерживала дыхание — сил разговаривать и держать дежурную улыбку не оставалось никаких, особенно с теми, кто до этого о ней не вспоминая, нарисует из воздуха с сотню вопросов. Обходительно поинтересуется ли здоровьем, или бросит комментарий — колкий, неловкий или бесшумный. Казалось, нормально разговаривать в этом местечке не разучилась только Блейзер, и то через раз проскакивало. Видимо, оно заразное — ничем другим свой гнилой язык Невидива оправдать не могла.       — Хватит. Меня. Охаживать, — за потраченные деньги правда становилось настолько стыдно, что суммы, которые исчисляла бугхалтерия, на все дороже доллара зудящая «дорого», пронизывали по костям колючими проволоками. Можно признать, что Мэнди не чеками разбрасывалась, а пыталась как-нибудь позаботиться, облегчить мрачный период чем-то, кроме своей улыбки или вульгарной шутки, которые на хлеб не намажешь. А желудок у Кортни, дай Бог, урчал, как по часам.       — Ладно. Возьму на свой вкус. А у себя дома жду в субботу в пять. За час до начала. Поможешь, побудем наедине…       — Иди уже, — злобу из себя выдавить не вышло — даже цедя пожелания убраться сквозь зубы, Кортни не могла сдержать уголки губ и глаз. Те потянулись друг к другу, сталкиваясь в ямочках на щеках, — И возьми у этих ребят визитку, — сразу после дверь захлопнулась, но сквозь щелку проема перед этим Мэнди успела ей кивнуть. Сразу, как дверь заперлась на ключ, Кортни победно подняла кулак в воздух, откинулась на кресле, а ноги положила на стол — аккурат на ту стопку, которую начальница еще утром указала отправить в шредер. Не обязательно же сразу, если можно найти применение получше, верно?       И все равно оно все фонило неправильностью. Разломала все границы, сожгла мосты, нашла очередную спину, за которой прятаться, и все не раздумывая, не прицениваясь, даже не отдавая себе отчет. Найти бы в ее ящиках, где только адронный коллайдер не лежал, и степлер, или нитку с иголкой, закрыть себе рот, оставить все пошлое и безвкусное, чего Блейзер по определению не достойна, внутри. Не бросаться на близких со своими попытками исправиться. Это не опора, а паразитизм. На Роберте, на ней. На своем больном воображении, искаженном под такими ударами, которые не каждая бронированная дверь вынесет. На тех образах, что сами собой рождались в голове, взрывались сверхновыми, пока в глазах сверкали искры от любого перенапряжения. Она правда растаяла, под невыносимыми температурами, в неподходящей среде. Замечала невооруженным глазом, что в Мэнди тоже ютились, забитые в угол конскими амбициями, эти дурные мысли — смыться, забыться, не прикасаться никогда к костюму героини, который ей стал удавкой на шее. Только вот отпускать разом столько лет жизни — все равно, что под поездом разорваться на части. Потом не встать.       Обнаруживать себя в кресле за ноутбуком, а не в палате после трепанации черепа, потому что неудачно грохнулась из окна — тоже непривычно. Словно отсекла от себя что-то, но не родное, близкое и искренне любимое, а саркому, опухоль, при том не в операционной, а как в тех фильмах про выживание — мачете, в тропическом лесу, и рану залатала листьями. Пора переставать смотреть в экран, когда Роберт что-то смотрит. Эти сцены полголовы собой забили. И до чего же с облегчением выдохнула, вспомнив уже проскочившую мимо памяти утренюю беседу. Разъехались, без лишнего пафоса и обид. Но один черт — виновато и противно от себя, словно поводила за нос и привела к начальной точке. Лечить чужое одиночество, когда свое налипало солевыми кристаллами к коже, разъедая и без того воспаленный дерматит.       По пальцам и не перечислить, за сколько решений последних месяцев она сама себя готова отвести на скотобойню. Но разговор с Блейзер, пустой до ужаса, и тот час же переполненный ею, ее болью и невысказанными тревогами, не вылеченными ранами и не вытащенными занозами в горле, точно к ним не относился. Не по себе было обмякнуть в чьих-то руках не из-за лихорадки или кровопотере, а от того, что сдалась, махнула белым флагом, и ветер тому свидетель, унес тайну с собой в сторону океана, который не переплыть, в котором не утонуть. Только болтаться где-то в безвремье, перебирая руками волны, как пряди волос, в который хотелось до сих пор уткнуться носом, невзначай поцеловать висок, сделать вид, что все произошло само собой, по пьяне или по глупому стечению обстоятельств, оправдаться тем, что разнежилась, что раскусила себя сама, как орешек, переломав зубы и от того так стыдливо, не думая, перешла все заборы делового этикета, которые, право, Мэнди не старалась возводить.       С первого чертового дня. Впервые передернуло от лишнего, откровенно нелепого жеста — руки на плече, от которой тело пробрало дрожью. Затем бестактные замечания, которые почему-то на общепринятом, Кортни непонятном, звались «комплиментами»: помаде, прическе, часам. Так редко, дотошно, попадая каждый раз в самую цель и заседая глубоко, Мэнди цеплялась за нее якорями, когда в трюме воды уже по колено, и тут только мириться. Совсем уж волосы дыбом встали, когда узналось от самых незаинтересованных, как с пеной у рта Блейзер не давала устраивать выговоры, беседы и ставить запреты попусту. Изо всех сил бы не придавать этому значению, но себя не надуришь — никто за нее так не трясся, как Мэнди, и казалось, на такое не ответить никаким исправлением, никакой хорошей работой. Всю себя отдать, и то не восполнить те бреши, которые, должно быть, оставались от усилий, вложенных черти в кого и черти зачем. В одной из таких ям бы пристроиться, закрыть глаза, уснуть под звездным небом и не думать ни о каких ответах, о том, что навстречу чужим шагам нужно делать и свои. Кортни вообще бы предпочла не вставать. Чтобы понесли на руках.       Но разве это по-геройски? Или хотя бы по-злодейски?       Съемная комната с видом на океан, подальше от старой квартиры и знакомых, как свои пять пальцев, криминальных районов, не веяла никаким уютом, но и безжизненной ее не назвать. В углу стоял найденный на барахолке старый торшер, от него пованивало пылью, но светил он так, чтобы не раздражать — куда-то ниже уровня глаз, и за то получил свое достойное место. На постели разбросана одежда, Кортни не спешила никогда убирать ее в шкаф, спала прямо вместе с кучей. Вешалки еще не успела купить, и не спешила — напольная, тоже антикварная, но уже хозяйки квартиры, дубовая и недвижимая, неплохо справлялась со своей задачей.       В стакане шипела таблетка, а руку, которую только освободили от оков, приходилось поддерживать второй, чтобы нарисовать стрелку. И все равно выходили неровные. И даже не позлишься толком, сломав карандаш или бросив его в стену. Ниже места выстрела чувствительность никакая, рука не поддавалась никак. Когда врач назвал сроки реабилитации, было принято стратегически бездарное решение — забить. Хотя бы на время. Перестать волочить за собой кулек сожалений, оставить его на дороге, пройти вперед, разведать обстановку, а там, если что, вернуться и наесться таким «добром» сполна, до отвалу. Все-таки путь к ее сердцу лежал через желудок, а травиться прямо сейчас, когда для того, чтобы перебить вкус таблеток, надо разжевать еще три и почистить зубы, как-то совсем мазохистски.       Причинять себе боль ей все-таки не понравилось. Ни гоняться за чужими целями ради имплантов, которые уродливо торчали под облегающим платьем, ни подставляться под пули ради кого-то, кто далеко не обещал это оценить, ни светиться там, где можно столкнуться с какими-то комментариями. Пожелания здоровья? Просьба сделать селфи? Очередное предложение наведаться к репортерам, когда все, что действительно хочется — переломаться от боли без очередных уколов под одеялом, продрожаться, проораться, захлебнуться лишний раз в слюнях. Что может быть хуже, чем эта маска, которая так и норовила захлопнуться медвежьим капканом и навсегда оставить растерзанной? Как будто еще не хватало, ей Богу.       Даже заявление на увольнение не писалось. То почерк корявый, то в комнате темно, то нет настроения, то песня в голове заела и вместо своего имени рисовались ее строчки. Кортни даже решила ту бумагу не выбрасывать. Когда-нибудь, может, Блейзер покажет — вместе посмеются.       И до чего же страшно, что мир на ней словно клином сошелся.       Опять простая вежливость, непринужденная забота, невесомые, как перышко, замечания, серьезные, пусть и нетрудные шаги навстречу. А Кортни вросла в землю, стояла, как вкопанная, не знала, куда себя приткнуть, и где в веренице этих поступков — она. И за что к ней столько терпения, благодарности и расположения, если даже в голову не приходило сделать что-то в ответ. Да и что? У Мэнди не просто все есть, у нее сверх. И голова не в раздрае, психика в целости, по крайней мере, все трещины она успешно скрывала, не вываливая приступами гнева на кого-то другого. А у Кортни по-прежнему чесались руки кому-нибудь врезать. Даже если рабочая теперь на то была не способна.             Спасибо, что не отрезали. Пока что.       Телефон замигал в глубине столика, среди всех баночек, забытых кружек и свечек, которые ей, благо, в этот раз хотя бы захотелось достать из коробок. На экране два сообщения. На одно вообще не хотелось отвечать, а на второе она сразу ответила коротким «уже выезжаю».       Опаздывать на такую встречу. Круглая идиотка. Словно не только о ней мечтала: чтобы с Мэнди, не на рабочем месте, на «ты» без укора, совершенно честно по именам, не дергаясь от того, что кто-то заметит что-то непристойное в переглядках, многозначительных ухмылках и бесконечных попыток разобраться, как же будет удобнее держаться за руки. Чтобы ее обнять, крепко, сколько хватит сил, раствориться, как та гребаная шипучая таблетка, осесть сладким осадком на ее губах — это вовсе предел мечтаний. Но не значит же, что недостижимый.       Перед встречей, любой, хоть сколько-то важной, губы надо пытаться разгрызть в кровь — иначе не считается. Как шкодливого ребенка, Кортни пыталась отвлечь себя всем, чем угодно, хоть жвачками, хоть тем ногтями, на которых все равно уже облупился лак, который можно дальше сдирать, но все равно на пороге дома заметила, что дожевывает последнюю сухую корку. Парфюм с жасмином, который еще дома казался свежим, сейчас внезапно превратился в удушливую испарину на груди. Ее силуэт отражался в стеклянных вставках на двери, и справедливости ради, что шрам от пулевого, перешитый и перекроенный, казалось, стократно, что имплант, не выглядели так ужасно, как казалось дома. Видимо, стоило все же вкрутить лампочку для верхнего света, и включать его хотя бы перед выходом.       — Привет, — Мэнди открыла дверь, другой рукой потянулась обнять гостью. Тут же стало не по себе. Опять чертова разница температур. Если Кортни дрожала от холода, то Мэнди, наверное, устроила бы из любой ванной горячий источник. Но поддалась — обняла в ответ, обеими руками, так сильно, как хотела, но явно слабее, чем могла. Вот бы себе в прошлое отправить послание, что о самопожертвовании будешь жалеть каждый раз, когда кого-то будешь обнимать, — Вкусно пахнешь.       — Ты оставила себе то платье? — от комплимента по плечам пробежал теплый разряд, она едва заметно поежилась, сдерживалась. Вдруг не то подумает.       — Нет. Нашла похожее. Чтобы ничего не вываливалось, — она вообще не спешила отстраняться, и кажется, даже удобнее переместила руки. Нет. Просто погладила по спине. Как в гребаном Диснейлэнде — принцесса ни за что не разорвет объятия первой.       — Жаль. Мне нравилось, когда вываливалось, — Мэнди сжала пальцы у нее на спине, неожиданная хватка отозвалась машинальным желанием отпрыгнуть.       — Заходи, — хозяйка дома выдохнула, остранилась сама — заметно нехотя, прижала руки к телу, будто не знала, куда их деть. То положит ладонь на бок, то поправит волосы, то обопрется о дверной косяк. Нервничала. С чего бы.       — Ты засаду устраиваешь?       — Нет.       — Не дрожи так. Что-то случилось?       Да. Достаточно.       Обнимать, как ни в чем ни бывало, крепко, надежно, сжимать крепко в руках, прятать так от всего мира, девчонку, что еще недавно была готова устроить поножовщину за лишний неправильный взгляд — это какой-то новый уровень блаженства, который просто так, словами, не объяснить. Не сдержать в улыбке, не выразить взглядом — наверняка, со стороны она заблестела, и видно это было из космоса. Надо будет спросить у Феномачо. Тем более, что очередной букет, хотя бы из цветов, а не из вонючих фруктов, благоухал на столе. Свежие цветы дома радовали, можно было представлять себя героиней «Отчаянных домохозяек». Интересно, а Кортни смотрела? Если нет, надо бы с ней.       Для Блейзер держать в голове свою подчиенную — уже обыденность. Она не проваливалась в грезы, не перебирала факты, раз за разом гадая, куда заведет очередная колкость, где бы подлечить очередной синяк, не играла. Принимала правила и строго шла по ним, ни шагу назад. Даже если Кортни бы ни сделала ни шагу вперед. Влюбиться не за что-то, а вопреки всем вредительствам, скандалам, что звенели цепями, привязанными к ее ногам, как у пленницы, вопреки злым глазам и хлопкам дверью, таким, что однажды посыпалась штукатурка и треснуло стекло. По своей воле, касаниями мимолетными, теплыми словами, невзначайными жестами, повторять, повторять, повторять до успеха, приручать и не давать дичать. Чтобы знала наверняка, навсегда, что даже если мир рухнет, хоть один человек, но будет ее ждать, не закрывая глаз на злодеяния, но и все попытки стать лучше не развеивая по ветру, как пепел.       От Кортни, кстати, давно не пахло табаком. Лучше и не напоминать.       Не поменялась, не растеряла себя, как уверяла, как была уверенна сама. Просто дала себе шанс попробовать иначе. Описала вокруг верной дороги петлю, сделала круг, и вновь, по маячку, искала путь истинный, по своим неведомым радарам и системам. Главное не сбить с курса. Не спугнуть, как кошку петардой, если надо — пригреть в руках, если нужно — выслушать. Не вставлять палки в колеса, а вынимать их. Исцеление — это дорога на всю жизнь. И лучше, наверное, когда кто-то держит за руку. Не чтобы протащить, а чтобы подхватить. Как на катке. Интересно, а на катках она бывала? Умеет на коньках стоять? К ней тонна вопросов, и право, было бы лучше впрямь позвать ее на свидание, а не заигрывать с девичником, не отодвигать на безопасные дистанции. Ударная волна могла бы быть куда хуже. Потому и держать ее надо ближе. Теснее. Желательно, затолкнуть в себя. Наподольше. Навсегда.       Конспиратор из Мэнди никчемный. Поймала себя за дуростью, сама, поддатая, рассмеялась. В доме куча людей — у нее такое впервые, раньше звать к себе кого-то, чтобы отдохнуть, было в тягость. Одиночество обвивало шею, грудь, не давало развернуться, вздохнуть, подняться с кровати. Желание размеренной, спокойной жизни, перепуталось с желанием найти кого-то за пределами работы, подвигов и свершений. Кого-то, кому будет совершенно плевать, и он ее будет только обожать. Ни за что, за все одновременно, да хоть привяжется по фетишу — плевать. Кого-то, у кого хватит решимости дотянуться до, казалось бы, небожительницы, и разочароваться с треском. За красивым фасадом она самая обычная, замотанная и уставшая за троих, а то и за десятерых, увы, живая, плаксивая, пусть и собранная, в моменты напастей — все равно встревоженная, взвинченная, как заводная игрушка, которая вот-вот выскочит из рук.       Не знает, с чего показалось, что за Кортни можно также удержаться. Она ходила кругами, взбалмошная, не слышала вокруг ничего, не хотела видеть и не говорила, но вдруг откликнулась. Как в «Лило и Стиче», свалилась на голову, ангел, хотя кто угодно другой услышь такое сравнение — заржал бы до колик. Да все равно. Кому что угодно разглядывать, те то и видели, такие всполохи глубинные, спокойные воды, не волновали — море спокойно обнимало, блуждая штормами и штилями, наткнулось на пристань, не самую лучшую, и не стало ее топить. Всем хорошем достанется по хорошему, каждому виновному достанется по делам, а Мэнди больше всего хотела, чтобы Кортни досталась ей. Собственнически и бессовестно, зато без подковерных игр. И без сказок про журавлю и синиц. Колючий еж, но совсем близко к сердцу, все равно лучше — потому что душа к нему лежала, и все тут, без обид, прикрас и оправданий. Быть может, от того, что Кортни позволяла себе больше, чем Мэнди даже могла представить. В ней та самая свобода не тянуться и не тянуть никого за собой. Припасть на плечо и окунуться в другое измерение, подальше от насущных проблем и нескончаемой суеты.       На кой вообще оправдываться за то, что смотришь на чужие губы с одной мыслью — вот бы их поцеловать?       Намерение не покидало ни разум, ни тело, весь вечер. Кортни до ужаса хороша, когда ничем себя не убивала. Ни снаружи, ни изнутри. Когда в голове хоть и раздрай, но признанный ее личной ревизией поправимым.       Красно-синие светодиоды на кухне, не снятые еще с нового года, переливались и скакали оттенками кто куда, рисуя по шее, скулам и плечам фиолетовые, лавандовые, пурпурные узоры, роняя оттенок в блестки, которых Мэнди до этого не заметила. Они объяли и шрам, похожий на прилипшие лепестки диких цветов. Лучше лишний раз его не касаться, не бередить рану, но Кортни как будто сама стремилась напороться им на невесомые, пьяные поцелуи. Каждое прикосновение отзывалось коротким выдохом. Бывало и хуже, но точно на утро за такой срыв стоп-крана не будет стыдно. Коснувшись носом носа, Мэнди прикрыла глаза — влажная, липкая от пота рука подруги — или уже не совсем подруги, — неуверенно скользнула по щеке, легла на шею, плечо, с него — на талию…       Решимости бы поискать. Мэнди прильнула сама, потерявшая всякий такт, притянула Кортни к себе за шею. Из соседней комнаты валила музыка, отдавая битами в грудной клетке и связках. Влажный блеск мгновенно растаял в поцелуе, страстном и уверенном, словно обе его отрабатывали на помидорах, зная, куда заведет пара бутылок пива и совершенная свобода от чужих взглядов. Напирала Мэнди бессовестно, кончиками пальцев щекоча шею, спину, обводя ладонями линии лопаток, позвоночника, Кортни не стремилась отстраниться — скорее подразнить, не от злорадства или власти над ситуацией, а убедиться — как далеко Блейзер может зайти.       Такое внимание не пугало. Отзывалось трепетом, нежностью в нескованной груди. Добавляло мнимого благородства. Губами подалась чуть вперед, языком, описала волну шеей, а вместе с ней и блеснула по телу невидимыми пятнами, пропала на мгновение, растеряв дыхание, пока руки Мэнди толкали ее куда-то на стол. Не грубо, наоборот — слишком мягко. Непривычно. Непривычно хорошо. От того, как помада размазалась по щекам, макияж плыл от жара собственного тела, волосы электризовались сами собой, что-то вспыхнуло зажигалкой, в небольшой перерыв Мэнди отсранилась, улыбнулась — картинка перед глазами не плыла. Текила добавляла смелости, прогоняла стыд, но впервые градусы не портили момент. Они обе его запомнят, до мелочей, до деталей. Кортни убрала прилипшие волоски к ее лбу, зарылась рукой в волосы, провела по всей длине пальцами, от корней до кончиков, чтобы столкнуться ладонью с усыпанной родинками спиной. От нее скользнула на плечо, за него — дернула Мэнди на себя. Та даже не сопротивлялась, наклонилась за ней, пока обе не легли на стол. Ну как — Кортни на стол, Мэнди — на нее.       Длинные волосы упали на лицо, загораживая яркие цвета. Только через небольшие проталинки между прядями можно было разглядеть дрожь ресниц, беспокойство, которое взболтали, но не смешали с желанием вновь прильнуть. Кортни вновь провела пальцами по линии челюсть, Мэнди уткнулась лбом в ее лоб, совсем растворившись в умиротворяющей, обсидиановой темноте, которая, как бы ни пыталась рассеяться, а все равно брала верх над разноцветными огоньками.       Обычно, по утрам за такое приходилось отчитываться. Обозначать четко, что больше не повторится. Ни в едином взгляде не проскочило сожаления. Ни одна мышца не дернулась наперекор, только в унисон. Все пришло к той точке, к которой должно было прийти, и воротить нос от того, как распорядились они обе, не сговариваясь, но все время прекрасно понимая, куда заведет следующий шаг, удар током, незаметная переглядка на собрании или случайное касание. Сюда. К тому, что губы не могли насытиться, каждый вздох, движение, ощущались кожей, как свои собственные, будто они — одно тело, а в груди не горело пощады. Как и в глазах не ударялись отзвуками никакие досады.       До чего же она красивая в искусственном свете, настоящая до кончиков пальцев, с сорванными масками и вновь вывалившимся соском. Кортни молча подтянула лиф, не сдержав смеха прямо ей в лицо. Мэнди подумала, что лучше бы она всегда так смеялась: от глупостей, немного злобно, с упоением. Быстро оставила пару красных следов на ее щеке, брови и переносице. Поморщившись и совсем не спеша вытирать отметины, Невидива наконец отозвалась своим неподдельным голосом:       — И что, ты на утро об этом не пожалеешь?       — Ни капли, — Мэнди глубоко вздохнула, поерзав на ней так, чтобы в итоге опять нависнуть, — Давно этого ждала. О тебе невозможно пожалеть.