В окопе или Катюша

      По дороге домой меня знатно потряхивало. За каждым кустом мерещились враги или дикие звери. Было удивительно тихо, хотя вдалеке виднелись сигнальные огни.       Деревня уже спала, когда я вернулась. Лаяли беспокойные собаки за чужими заборами. Вскоре показался дом тёть Наташи, взявшей меня с сестрой под крылышко, когда сгорел наш дом. Ой, она мне такое устроит… Поделом мне. Обычно я возвращалась до темноты, но сегодня задержалась на два часа. Я проскользнула через калитку и тихо поднялась на крыльцо. Не успела войти, как налетела тёть Наташа, женщина лет сорока, полная, в платке и сорочке.       — Где тебя носило, полоумная?! — она ответила знатный подзатыльник. Я охнула и поморщилась, потирая голову. Тёть Наташа оглядела меня и воскликнула: — Что с сарафаном?! И колготы!.. Боже!.. что с тобой случилось?!       — Тише, тише, тёть Наташа. Всё со мной хорошо, я просто упала.       — Господи!.. куда?!       — Не так уж важно…       — Где ты была? Я уже место себе не могла найти! Думала, ты подорвалась где-то или тебя схватили!       Она сцапала меня за плечи и стала плакать. Тёть Наташа всегда была женщина сердобольная.       Мне стало жутко стыдно.       — Я была с Серёжкой, — лучше так, чем правда.       Тёть Наташа перестала рыдать. Мне не понравился настороженный взгляд. Страшно представить, что она там подумала. Я покраснела.       — Серёжка твой… Катенька, он старше, с войны, ты подумай… глаза у него такие… смотри, не потеряйся, — сказала она и поджала губы. Отпустила меня, и мы пошли в комнату.       В углу была печь, на которой сидели дети тёть Наташи, два мальчика. На кровати с железными прутьями спала моя сестрёнка, Манька. По лавкам были ещё трое сироток, всё сплошь детки соседей, чьи матери погибли или были отправлены в Германию, а отцы их на фронте. Добрая тёть Наташа всех собирала.       — Он очень хороший. Когда война закончится, мы поженимся, — объявила я, не понимая, чего она так переполошилась. Серёжка никогда не даст меня в обиду, да и сам не обидит. Тёть Наташу это не успокоило.       — А вдруг нет? Вдруг передумает? А ты уже… хранить себя нужно, Катенька, до свадьбы. Ты девочка умная, красивая, и такое!       — Мне неловко, тёть Наташа.       — А с парнями гулять до ночи — ловко?! Ах ты кошка такая! — она хлопнула меня полотенцем по мягкому месту.       Дети глазели, разбуженные её громким голосом. Потом младший, Петенька, заплакал. Тёть Наташа отвлеклась, и мне настало спасенье. Я быстро пошла умываться, готовиться ко сну. В голове вертелись мысли про того фашиста из ямы, Фрица. Я сказала, что приду завтра и принесу ему поесть. Наверное, надо взять ещё бинтов и одеяло какое, ночи-то студёные.       Не знаю, с чего я так зацепилась за этого человека. Он был мне чужим, он был мне врагом и злодеем. Однако сердце болело. Конечно, не так как за Серёжку. За того я боялась больше, чем за себя, особенно, когда жизнью рискует, кидаясь под пули. Дважды он лежал в госпитале, а ещё плохо слышал на одно ухо, оглох из-за пулемёта. Бедненький, как же больно мне было видеть, что война его калечит. Но что я могла сделать? Только висеть у него на шее, да письма слать, плакать по ночам в подушку, а утром улыбаться, приносить венки из полевых цветов. Это хорошо, что сейчас он тут, рядышком, через поле. А потом уйдёт, а я буду тосковать. Ладно, лишь бы вернулся.       Фриц был совсем другой. Чуждый, непонятный, но жалкий, как побитый щенок. Не могла я бросить его умирать, не могла. Уйду прочь, стану такой же как они все… как все…       Я застирала одежду и пришла к сестрёнке. Села на кровать, чтобы расплести косы. Манька не спала.       — Кать, — позвала она, — а почему тётя Наташа на тебя злится?       — За дело, Манька, за дело.       — За какое?       Я легла рядом, на скрипучую кровать, и поцеловала маленькую сестрёнку в лобик. Она зажмурилась.       — Я опять к Серёже ходила и долго с ним была.       — Серёжа хороший, — кивнула Манька. Она прилепилась ко мне. — Когда он придёт? Я хочу с ним поиграть в прятки.       — Скоро, Машенька, скоро. Он побьёт фашистов и придёт. А теперь давай спать. Спокойной ночи.