Курс на Арктику

Путь от Владивостока до Ленинграда показался Якову довольно интересной поездкой из одной реальности в другую, почти фантастическую. На «Красине» всё было ясно: лёд, сталь, конкретная работа, общее дело перед лицом стихии. Они все были полярниками. На суше же все было по другому. Решение о маршруте приняли за него. Объяснили просто и железобетонно: «Пароходы на Север идут рейсами, следующий пойдет только через месяц. А сухопутный путь надёжнее. Вы наш гость, мы обеспечим вам проезд». Яков понимал подтекст: на борту ледокола он был временной заботой, а теперь, на материке, становился объектом дипломатического протокола. Его движение должно было быть контролируемым, предсказуемым и, желательно, незаметным для лишних глаз. Якова посадили в спальный вагон поезда Владивосток-Москва на знаменитом Транссибе. Это путешествие стало для Якова странным, затянувшимся сном наяву. Первая неделя ушла на то, чтобы привыкнуть к ритму: стук колёс, бесконечная смена пейзажей за окном — от сопок Приморья к бескрайним, как океан, желтеющим степям Забайкалья и Хакасии. Он видел новенькие города, выросшие вокруг гигантских строек, и убогие, почерневшие от времени деревни, будто застывшие в прошлом веке. Контраст был ошеломляющим. В Новосибирске, на огромном, пахнущем дымом и мазутом вокзале, к нему в купе подсели двое. Не просто попутчики, сразу завязавшие беседу на техническую тему. Один — инженер с «Сибсельмаша», ехавший в командировку, говорил о планах, о прогрессе, с горящими глазами показывал журнал «Техника молодёжи» со статьёй о арктических станциях. Другой, помоложе, в простой гимнастёрке, скромно представился студентом-географом, но задавал слишком точные вопросы о аэронавигации над тундрой. Яков отвечал сдержанно, по-деловому, понимая, что это не просто любопытство. Это была проверка и одновременно вербовка идей. Его знания, его опыт был для Советов интересным ресурсом. С ним говорили как с ценным специалистом, но взгляд «студента» был холодно-оценивающим. Штольман чувствовал себя образцом в витрине: смотрите, как мы гуманно обращаемся с иностранцем, вопреки вашей западной пропаганде. Вторая неделя — Урал, потом Европейская часть. Пейзаж менялся, но ощущение грандиозного, неуклюжего движения вперёд всей страны оставалось. Он видел, как у полотна дороги женщины в платках вручную ремонтируют путь, а через сто километров мощные паровозы новых серий, мчащие составы с углем на запад. Это было зрелище титанических усилий, где героизм соседствовал с каторжным трудом. Профессиональный ум Штольмана восхищался размахом строек, а человеческое сердце сжималось от невольной жалости к людям. В Москве поначалу ему не показали Красной площади. Встретили на перроне, разместили в гостинице «Националь» с видом на Кремль, но попросили «не удаляться». Два дня ушли на встречи в здании на Лубянке, столь же монументальном и мрачном, как и его репутация. Разговоры были вежливыми, но строгими. Якову ещё раз объяснили условия: он возвращается в США, собирает необходимые детали (список был согласован), после чего ему будет предоставлена виза для ремонта самолёта. Его маршрут обратно в СССР будет согласован, скорее всего, через Ленинград и Мурманск. «Мы заинтересованы в успехе вашей миссии, капитан Штольман. Это будет наглядный пример плодотворного сотрудничества». Фраза «наглядный пример» звучала как приговор. Яков понимал, что стал пешкой в большой игре, разменной монетой в демонстрации «мирного сосуществования». И только потом, ещё через сутки пути в мягком вагоне «Красной стрелы», он прибыл в Ленинград. Город встретил его иной, более сложной и меланхоличной торжественностью. Его поселили уже не в гостинице, а в квартире. «Для длительного проживания в ожидании рейса удобнее», — сказали ему. Длинный путь через весь континент завершился здесь, в каменных декорациях бывшей имперской столицы, которая, как взрослеющий зверь, теперь копила силы для рывка в Арктику — ту самую Арктику, что ревниво отняла у него самолёт и привела сюда. Путешествие в две с половиной недели и семь тысяч километров закончилось. Теперь начиналось томительное ожидание. Но этот путь дал ему нечто важное для внутреннего мира, для понимания себя, своей семьи. Яков перестал быть просто спасённым лётчиком. Он стал наблюдателем. Штольман увидел страну-лабораторию, страну-стройку, страну-казарму. И все же Ленинград заворожил его. Широкие проспекты, выстроенные как декорации для невидимого спектакля, строгие фасады, хранящие память о другом веке, и повсюду — люди. Много людей. Они двигались не так, как на Аляске — не размашисто и немного угловато, а собранно, с каким-то внутренним, невидимым напряжением, будто каждый нёс в себе часть общего большого задания. Его поселили в комнату на Моховой, в квартире, где кроме него жила семья какого-то инженера с завода имени Кирова. Комната была маленькой, но светлой, с высоким потолком и лепниной, напоминавшей о прежних хозяевах. Яков аккуратно разложил свои нехитрые пожитки: пару книг на русском, который научился бегло читать, блокнот с расчётами для двигателя, толстую папку с документами от Амторга и подшивку советских газет за последний месяц, которые он собирал для матери. Он не курил. Вместо этого, когда нужно было сосредоточиться, он мёл пол или бегал по утрам вдоль Фонтанки, пока город только просыпался. Сейчас же, днём, его главным занятием стали прогулки и самостоятельные экскурсии. Яков выучил маршруты трамваев, мог часами сидеть в Летнем саду, следя за игрой света на листве, или бродить по Петроградской стороне, пытаясь мысленно совместить карту города в голове с реальностью. Время. Его здесь было слишком много. Недели ожидания. Штольману нужно было оформить выездные документы, дождаться, пока где-то в кабинетах решат, на каком попутном судне он отправится обратно в США — через Европу или, что было бы логичнее, через Панамский канал. Каждый день начинался с визита в контору на Невском, где вежливый, но бесконечно усталый товарищ Семёнов разводил руками. — Дело идёт, товарищ Штольман, идёт. Ваши бумаги согласовывают. Судно подберём. Вы пока отдыхайте, осматривайте город. Культурную программу составьте. Яков выходил на улицу и «осматривал». Он бродил по набережным, разглядывая громады броненосца «Аврора» и Адмиралтейскую иглу, ходил в Эрмитаж, поражаясь масштабам коллекции и толчее экскурсантов в кепках и скромных платьях. Он слушал, как вокруг звучит русская речь — не та, певучая, ностальгическая, на которой говорила с ним мать, а другая: рубленая, полная новых, непонятных ему сокращений и идиом, звонкая, уверенная. Он ловил слова «пятилетка», «стахановец», «враг народа». Он был здесь наблюдателем, невольным этнографом на чужой планете. Иногда его навещал молодой инженер с «Красина», который, как бы между прочим, интересовался системой антиобледенения. Яков не вредничал, делился. Они сидели за столом, чертили схемы, спорили о свойствах сплавов. Это были лучшие часы. В остальное время его глодала тоска по делу, по работе рук, по рычагу в кабине. Он писал длинные письма отцу, подробно описывая устройство ледокола, советские навигационные приборы, характер людей. «Они, как их металл, пап, — писал Яков. — Грубоватая ковка, но заточенная под одну задачу. И в этой задаче они неуязвимы». Письма матери были короче и полны бытовых деталей, которые, как он знал, её тронут: «Сегодня видел старушку, очень похожую на тётю Марфу из Вильно. И пироги здесь продают с капустой, совсем как ты печёшь». Но чаще Штольман просто стоял у окна, глядя на тополя во дворе, и чувствовал, как медленно ржавеет от бездействия. Он был птицей в золотой клетке вежливого коммунистического гостеприимства. Его «Полярная Звезда» ржавела на льду где-то у острова Хершел, а он торчал здесь, в этой душной комнате, в городе, который был ему одновременно и бесконечно интересен, и бесконечно чужд. Яков исправно покупал «Правду» и «Известия». Арктике отводилось почётное место на первых полосах. «Лётчик Чкалов совершил перелёт на Дальний Восток… Экипаж ледокола «Ермак» выполнил… Научная станция на Земле Франца-Иосифа передала…» Яков читал, выписывал термины, сравнивал. Масштаб исследований поражал. То, что на Аляске было делом одиночек-энтузиастов вроде него с отцом, здесь было государственной программой, фронтом работ. Это восхищало, кружило голову и настораживало одновременно. Там, на льду, он уважал волю и ум отдельного человека. Здесь же чувствовалась воля государственной машины, огромной и безличной. Кто знает, что у коммунистов на уме. Как-то раз, сидя у «Медного всадника», он наблюдал за демонстрацией физкультурников. Ровные колонны, скандирующие лозунги, сияющие лица. Рядом с ним на скамейке присел старик в поношенном, но чистом пальто. — Сильно, да? — вдруг сказал старик, не глядя на Якова. — Впечатляет, — осторожно согласился Яков. — Дрессировка, — тихо, почти беззвучно и даже зло пробормотал старик и, словно испугавшись собственных слов, быстро зашагал прочь. Яков остался сидеть, ощущая холодок под рёбрами. Это было слово-щелчок. Он видел и другое: измождённые лица уборщиц в подъезде, пугливую спешку людей при виде не то милиционера, не то НКВД, очереди за товарами, растянувшиеся на целый квартал. Но Яков видел энтузиазм молодых инженеров, с которыми иногда заговаривал в библиотеке, — они горели идеями, верили, что строят новый, справедливый, красивый и передовой мир. И видел тупую, рабскую покорность в глазах иного мелкого чиновника, ставившего ему печать. Коммунизм, о котором он читал в теориях, здесь обретал плоть — и плоть эта была противоречивой, пугающей и в то же время притягательной. Однажды, в особенно скучный день, Яков сел на трамвай и уехал на окраину, к новым стройкам. Он смотрел на рабочих в промасленных робах, на копры, забивающие сваи, на подростков, таскавших кирпичи. И его охватило странное чувство. Не восхищение и не отвращение. Признание. Это была та же масштабная, почти индустриальная решимость, с которой «Красин» резал лёд. Только здесь она была направлена не на природу, а на саму жизнь, на переделку города, страны, человека. Его отец в своей мастерской в Номе боролся со стихией. Здесь со стихией боролись цехом. И от этого зрелища становилось и жутко, и завидно. Штольман понимал, что никогда не будет своим в этом порыве. Но он также понимал, что его личный путь одиночки в небе над льдами, возможно, уходит в прошлое. Будущее было за этими бригадами, за этими планами. И он, застрявший здесь, чувствовал себя последним представителем вымирающего вида. Яков писал отцу: …Советы, отец, строят не просто страну. Они строят новую религию. Свои храмы (заводы и дворцы культуры), своих святых (стахановцев и лётчиков-героев), свои молитвы (лозунги). И, как в любой религии, здесь есть искренняя вера, фанатизм и лицемерие. Я пока не могу понять, что перевесит… Меня держат вежливо, но крепко. Жду своего судна. Интересно, смогу ли я, вернувшись с запчастями, починить не только самолёт, но и своё понимание этого места? По вечерам, когда в квартире стихало, Яков раскладывал на столе свои чертежи. Но мысли упрямо возвращались к Арктике. К льдам и шуму мотора, который везде был голосом свободы. Здесь, в этой каменной клетке величественного города, он впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему одиноким. Не одиночество избранности, какое было у него на Аляске, а одиночество постороннего, запертого в чуждом, пульсирующем организме, законы которого он смутно угадывал, но принять не мог. ——— В Арктическом институте на перешейке между суровой советской реальностью и юношеской мечтой царил свой, особый порядок. Здесь заразительно пахло энтузиазмом ученых, свежей типографской краской с только что отпечатанных карт и слабым запахом озона от электрооборудования. В большом зале, заставленными столами, под зелёными абажурами ламп трудились два десятка хорошо образованных человек. Среди них, в дальнем углу у окна, — Анна Иванова. Ей был двадцать один год. Аня почти закончила учёбу на метеорологическом факультете и уже второй год работала здесь лаборанткой. Работа была её спасением и её стихией. Аня быстро научилась с невероятной скоростью и точностью наносить на синоптические карты данные: цифры атмосферного давления, стрелки ветра, изотермы. Её тонкие, нервные пальцы двигались уверенно, линия карандаша была тонкой и чёткой. Коллеги уважали её за собранность и безупречные расчёты, но близко пока не подружились. В новенькой чувствовалась не холодность, а какая-то внутренняя сосредоточенность, словно часть её внимания всегда была устремлена куда-то далеко, за пределы этой комнаты. Так оно и было. В дальнем, самом защищённом уголке Аниного сердца жило знание о той, другой жизни, от которой осталось совсем немного, и, главное, метрика. Это знание не было открытой раной, а ощущалось как тихая, заветная тайна-мечта. Аня знала, кто она, и это было главное. Она не рыдала над своей тайной по ночам и не строила планов мести. Кому? Аня просто знала. Как знают, что где-то далеко есть родная страна, в которой ты никогда не был. Эта уверенность рождала в ней странную, спокойную нежность. Аня была уверена — абсолютно иррационально уверена — что те люди, Виктор Иванович и Мария Тимофеевна Мироновы, любили её. Что она, Аня, родилась в любви, в заботе, в красоте того белого дома с колоннами, обрывки которого хранила память. Это знание было её внутренним стержнем, скрытым ото всех. Оно объясняло ей саму себя: откуда эти руки, тянущиеся к пианино, откуда эта тяга к точности, гармонии и красоте. Аня не была случайностью. У неё были корни. Даже если их нельзя было откопать. С Кириллом Владимировичем Лисиным Аня познакомилась год назад, на торжественном вечере в честь дня рождения института. Нужен был аккомпаниатор. Кто-то из старших товарищей, знавший, что Аня «музыкальна», предложил её кандидатуру. Она с готовностью села за плохо настроенное казённое пианино и стала играть. Что положено: бодрые марши, «Интернационал», пару массовых комсомольских песен. Она играла технично, без души, но безупречно ритмично, чётко выделяя вступление для выступающих. Лисин, тогда ещё не её начальник, а важный чин из управления кадрами, заметил девушку не сразу. Заметил — когда Анна, закончив играть, встала из-за инструмента. Он увидел не просто девушку. Кирилл Владимирович увидел все: спину, не согнутую годами тяжёлого труда, а прямую, от природы. Высоко поднятая голова, развернутые плечи, все в Анне выдавало лёгкую, неуловимую грацию. Руки, опущенные вдоль тела, — длинные, с выразительными кистями, никак не крестьянские. В её движениях, когда она поправляла скромное платье, была та самая порода, которую Лисин, будучи отрёкшимся от своих корней, узнавал с полувзгляда. Кирилл Владимирович быстро навёл справки. Сирота. Из сибирской глубинки. Отец — охотник, мать — работница. Отличница, комсомолка, на хорошем счету. И в тоже время эта осанка, эти руки, это умение держаться у рояля. Противоречие заинтриговало Лисина. Кирилл Владимирович уловил в ней фальшь, но не ту, что осуждают, а ту, что можно использовать. Красивый, ценный предмет с тайной. Лисин начал с малого. Узнал, что девушка снимает угол в ужасной коммуналке у вокзала. Через месяц ей, как перспективному кадру, «выделили» отдельную комнату в хорошем доме на Петроградской стороне. Чистую, светлую, с высоким окном. Когда Аня, ошеломлённая, пыталась робко благодарить своего нового, внимательного начальника, он лишь махнул рукой: «Пустяки, товарищ Иванова. Талант надо беречь. Вам там, среди пьяниц и хапуг, и сгореть недолго. А нашей молодой советской Родине нужны специалисты». В его заботе не было ничего личного. Вернее, было всё личное, но тщательно закамуфлированное под государственную необходимость. Лисин благородно «растил кадры». И присматривался. Аня принимала его покровительство с чувством глубокой неловкости и растущей тревоги. Ей было не по себе от проницательного, оценивающего взгляда Кирилла Владимировича. Но отказаться от комнаты, от его помощи — значило выказать ничем не мотивированную неблагодарность, бросить тень на себя. Анна научилась держаться с начальником вежливо-нейтрально, сводя контакты к минимуму, уходя в работу с ещё большим рвением. Её спасала уверенность, что главная тайна, та, что про метрику — надёжно спрятана. Аня и представить не могла, что Лисину интересна не конкретная тайна, а сама таинственность Анны, её отличие от серой массы. Именно эта комната, это обретённое крошечное личное пространство, хорошая работа, дали ей наконец силы и средства на поездку в Затонск. ....Поезд шёл долго. Аня смотрела в окно на мелькающие поля, леса, станции Среднерусской равнины. Она не строила радужных планов. Аня ехала не за чудом, а за… информацией. За материальным подтверждением своей прежней жизни. Чтобы коснуться камня, увидеть место. Затонск встретил её сонной, провинциальной бедностью. Пыльные улицы, покосившиеся заборы, запах навоза и полыни. Аня действовала методично, как на работе. Сначала она отправилась в бывшую церковь Рождества Богородицы. На ее месте стоял одноэтажный кирпичный барак с вывеской «Клуб имени товарища Кирова. Кружок игры на домре и хорового пения». У входа сидел старик-сторож, щурясь на солнце. На её робкий вопрос об архиве он махнул кривой рукой: — Архив? Дочка, да какой архив… В семнадцатом всё полыхало. Кто из ярости народной, кто просто мародёрствовал… Бумаги церковные — первые в костёр летели. Печка-голландка трое суток потом топилась, сказывали. Ты кого ищешь-то? — Никого, — быстро ответила Аня. — Так, историей интересуюсь. — Историей… — старик фыркнул. — У нас тут одна история — советская. И та ещё не дописана. Дом с белыми колоннами Анна нашла быстро. Он стоял в стороне от главных улиц, в переулке, заросшем акациями и липами. Белый, когда-то наверняка красивый, теперь он казался пришибленным и требовал ремонта. Прежняя красота угадывалась под слоем побелки, под уродливыми пристройками для котельной, под огромным, криво прибитым плакатом «Даёшь вторую пятилетку!». На табличке у резной, когда-то, наверное, красивой двери значилось: «Музей Революции и социалистического быта. Отдел: Разоблачение помещичье-буржуазного быта». Аня застыла, чувствуя, как что-то сжимается внутри в тугой, ледяной ком. Это был не дом. Это был мавзолей. Она зашла внутрь. В бывшей гостиной, где, возможно, стояло то самое пианино из её смутных воспоминаний, теперь висели портреты Маркса, Энгельса, Ленина. На роскошном, но потрёпанном диване лежала кукла в пионерском галстуке с табличкой «Дети СССР — счастливое будущее!». На стенах — разъяснительные тексты о том, сколько крепостных душ имели прежние владельцы и как они угнетали народ. Воздух пах нафталином и пылью. Ничто здесь не говорило о Викторе Ивановиче и Марии Тимофеевне Мироновых. Они были стёрты. Превращены в абстрактных «эксплуататоров», в негативную величину, на фоне которой ярче сияло настоящее. У выхода, на скамейке под липой, сидела старуха, такая древняя, что, казалось, она помнила ещё те времена. В последнем, отчаянном порыве Аня подошла к ней. — Бабушка, вы не помните… кто тут раньше жил, до музея? Старуха медленно подняла на неё мутные, выцветшие глаза. Потом эти глаза вспыхнули сухим, яростным огнём. — Помню! Как не помнить! Проклятые буржуи! Мироновы! Кровопийцы! — Она закашлялась, тряся костлявым кулаком в сторону дома. — Дочку свою барскую на руках носили, а мой Ванька, плотник у них, с голоду пух! Да все они, окаянные, в ту ночь и сгинули! Народный гнев, он праведный! И дом — божья искра его подпалила! Так им и надо! А что отстроили, так не для них, а для нас, для народа! Ты чего про них вспоминаешь, девка? Нехорошее это дело… прошлое ворошить. Теперь наше время! Аня отступила под этим потоком ненависти, выдержанной, как крепкий, горький самогон. Она ничего не сказала. Просто развернулась и пошла прочь, сначала быстро, потом почти бегом, пока не выбежала на пустынную дорогу к станции. Она не плакала. Слёз не было. Было ощущение, что её саму только что приговорили к небытию. Её прошлое было уничтожено. Оно было объявлено преступным. Не имеющим права на память. Она, Анна Миронова, была дочерью «кровопийц», «проклятых буржуев». И каждый, кто узнает правду, посмотрит на неё так же, как эта старуха, с ненавистью и презрением. Обратная дорога в Ленинград была грустной, но спокойной. Аня смотрела в окно, и в душе не было отчаяния. Был ясный, холодный вывод. Закрыто. Поиски здесь, в этом прошлом, окончены. Она не нашла семьи, но нашла её могилу. И теперь была совершенно свободна. Свободна строить свою жизнь. Ту метрику Анна сохранила не как ключ к двери, а как память. Благодаря бумаге с завитушками, Анна помнила «откуда» она. Оставалось решить — «куда» направить себя и свою жизнь. Вернувшись в свою комнату, она достала сложенный листок. Посмотрела на имена. «Спите спокойно, — мысленно сказала она незнакомым родителям. — Я жива. И буду жить. Не здесь, не в этом прошлом. Где-то там, где ещё нет ни музеев, ни проклятий. Где только лёд, ветер и работа». Она положила метрику в старую шкатулку и задвинула её на самую дальнюю полку. Глава была перевёрнута. Впереди была только учёба, диплом и та самая Арктика, что манила её с карт в институте чистым, безжалостным, честным пространством. Остальное — тупики, в которые она больше не собиралась заходить. Пора было прокладывать свой маршрут. ——— День выдался на редкость ясным и тёплым для начала сентября. Воздух, уже отдававший лёгкой прохладой с Невы, был прозрачен и звонок. Солнце, уже не палящее, а ласковое, заливало светом гранитные набережные, позолоту шпилей и шершавую поверхность дворцовых фасадов. Казалось, сам город взял короткую паузу между лихорадочным летом строительства и надвигающейся осенней распутицей. На Дворцовую набережную, к самому парапету, высыпала шумная группа студентов Ленинградского гидрометеорологического института. Это была полевая практика. Они с большим старанием и азартом тащили деревянные планшеты с закреплёнными бланками наблюдений, психрометры для определения влажности, тяжёлые анероиды в кожанных футлярах и маленькие флюгеры. Задача — зафиксировать микроклимат у открытой воды, измерить направление и силу речного бриза, сделать первые в учебном году привязки к реальной местности. Среди них, как обычно, была и Аня. Она стояла чуть в стороне от общей веселой суеты, внимательно вглядываясь в показания барометра. На ней было простое синее платье, поношенное, но чистое, поверх — лёгкий вязаный жакет. Темно-русые волосы были собраны в аккуратный, тугой пучок, открывавший тонкую шею и сосредоточенный профиль. В руках — карандаш, которым девушка с лёгкостью выводила цифры. Она уже почти была инженером, и это чувствовалось во всём: в уверенных движениях, в умении одним взглядом охватить прибор и записать данные, в той особой, деловой сосредоточенности, которая отличает профессионала от ученика. Анна мечтала о будущем всерьёз: о картах, которые будут строить по её данным, о кораблях, что пройдут по проложенным ею маршрутам, о станциях на далёких островах, где её расчёты спасут чью-то жизнь. Это была не романтика ради романтики, а романтика дела, пользы, и это наполняло её спокойной уверенностью и ощущением важности того, что ты делаешь. Неподалёку, на той же набережной, задумчиво сидел на гранитном парапете Яков Штольман. Он доел последние крошки тёплого, с капустой, пирожка, купленного у бойкой торговки, допил кефир и теперь просто наблюдал. Наблюдение стало его привычкой, способом понять этот город. И сейчас внимание Штольмана привлекла именно эта группа. Не их внешний вид, а та самая увлечённость, азарт, с которой они возились со своими странными приборами. Яков видел, как один парень, размахивая флюгером, что-то горячо доказывал другому. Как девушка в очках старательно вытирала колбочку термометра. В их движениях было то, что он понимал и ценил больше всего на свете — искренняя поглощённость делом. Здесь, в этом имперском центре, Штольман неожиданно увидел отголосок того же исследовательского духа, что двигал им и его отцом в мастерской в Номе. И тут его взгляд скользнул чуть дальше и остановился на Ане. Штольман замер. Незнакомая девушка стояла, слегка отвернувшись, и солнечный луч, пробиваясь сквозь редкие облака, выхватил её из общего фона. Он увидел сначала осанку, ту самую, прямую и лёгкую. Потом — чистый овал лица, тонкие брови, сосредоточенно сведённые к переносице. И когда незнакомка, записав данные, подняла голову, чтобы свериться с показаниями другого прибора, Яков увидел её глаза. Большие, светло-синие, цвета осеннего неба над Аляской. В них не было ни кокетства, ни рассеянности, только ясный, пронзительный ум и глубокая внутренняя сосредоточенность. В Якове что-то ёкнуло. Не просто признание красоты, ведь красавиц он видел и в Номе, и в Нью-Йорке. Это было что-то иное. Узнавание. Как будто он месяц ходил по этому городу в поисках ключа, и вот он — перед ним. Девушка, в облике которой странным образом сочетались та самая «нездешняя» грация, которую Яков смутно искал, и серьёзность профессионала, которую он уважал. Она была похожа на ожившую мечту — и о той, загадочной России матери, и о своём деле, о будущем, которое он хотел строить. Практика у студентов подходила к концу. Преподаватель что-то прокричал, студенты стали собирать инструменты. Аня аккуратно упаковала свой планшет, поправила непослушную прядь волос. Потом она обернулась к подругам, что-то сказала, и на её лицо наконец-то легла улыбка. Она была негромкой, сдержанной, но от этого — ещё более ослепительной. Яков, не отдавая себе отчёта, встал, завороженно глядя на девушку. Студентки, смеясь и переговариваясь, двинулись через площадь в сторону Невского. Яков, после секундного колебания, пошёл за ними. Решение созрело мгновенно и бесповоротно. Он должен познакомиться. Хотя бы попытаться. Штольман нагнал их у Александровской колонны. Подошёл легко, с той самой открытой, обезоруживающей улыбкой, которая так хорошо работала на Аляске. — Простите за беспокойство, — заговорил он по-русски, стараясь говорить чётко, но его акцент сразу выдавал в нём молодого иностранца. — Я видел, как вы работали. Это очень интересно. Вы… студенты? Метеорологи? Девушки, это были две приятельницы Ани, очень оживились. Иностранец! Молодой, видный, в хорошем, хоть и простом, пиджаке, с тёмными кудрями и смелыми серо-голубыми глазами. — Гидрометеорологи! — с гордостью поправила одна из них. — Мы облака ловили! — со смехом и кокетством добавила другая. — И ветер мерили, чтобы он в нужную сторону дул! — подхватила первая. Яков улыбался, кивал, но его взгляд постоянно возвращался к Ане. Она стояла чуть в стороне, не вмешиваясь в разговор, с той же лёгкой, вежливой полуулыбкой. Девушка смотрела на него спокойно, но в её синих глазах он прочитал не интерес, а осторожность. И ту самую сдержанность, которая так отличала её от подруг. — Это прекрасное дело, — искренне сказал Яков. — Я сам немного связан с небом. Я лётчик. — Он увидел, как в глазах девушек вспыхнул ещё больший интерес и восторг. Аня лишь слегка приподняла бровь. — Позвольте отметить такое важное занятие? — Он сделал широкий жест в сторону лотка, где продавали эскимо. — Мороженое? Как символ… ясной погоды? Подружки захихикали и, переглянувшись, дружно согласились. Яков, поймав наконец-то взгляд Ани, спросил её: — А вы? — Спасибо, — вежливо, но твёрдо сказала она. — Но мне, к сожалению, нужно спешить. На работу. И прежде чем он успел что-то возразить — предложить проводить, отложить мороженое, — Аня легко кивнула подругам: «Девчата, до завтра!», — и, повернувшись, быстро зашагала в сторону Троицкого моста. Её движения были стремительными и решительными. Она не оглянулась ни разу. Яков, купив мороженое, понял, что совсем опоздал. Он стоял, растерянно глядя ей вслед. Яков почувствовал не просто досаду, а щемящее, до боли, разочарование. Он только что нашёл тот самый образ, который, как ему казалось, мог заполнить ту пустоту между мирами внутри него, и образ этот растворился в воздухе, как мираж. — Эй, лётчик! А мороженое-то? — позвала одна из девушек, прерывая его раздумья. Штольман вздрогнул, заставил себя улыбнуться. — Конечно. Сейчас. Он вручил эскимо, ещё раз вежливо улыбнулся и, сославшись на дела, откланялся. Яков не пошёл к мосту. Он понимал, что догнать её теперь — значит показаться навязчивым, неуместным, странным. Вместо этого Яков бродил по центру ещё несколько часов, заходя на все улицы, которые вели от площади, вглядываясь в каждую проходящую девушку с тёмно-русыми волосами. Тщетно. Каков глупец! Яков не знал её имени. Не знал, где она работает. Он знал только лицо, глаза, осанку и то, что незнакомка студентка-метеоролог. И этого оказалось достаточно, чтобы образ «русской девушки с Дворцовой» намертво поселился в его сердце. Штольман уезжал через два дня на судне в Копенгаген, а оттуда — домой, на Аляску, за запчастями. Но теперь у него была ещё одна причина, помимо самолёта, рваться обратно в этот странный, противоречивый, манящий город. Причина, не имевшая ни названия, ни логики, только силу внезапно вспыхнувшего чувства, которое он увёз с собой, как самую ценную и хрупкую часть добычи.