Курс на Арктику

Предрассветный сумрак цеплялся за горизонт бледно-лиловыми полосками, когда Яков Штольман, одетый в толстый свитер и рабочие брюки, поднялся на шлюпочную палубу «Зари». Воздух был холодным, влажным и на удивление тихим, таким, что даже гул машин казался приглушённым, будто корабль, уважая последние минуты ночи, шёл на самых малых оборотах. Штольмана не позвала вахта. Его выгнала наружу внутренняя, беспокойная энергия, которой не было места в тесной каюте рядом с мирно похрапывавшим механиком. Он направился не к корме, где открывался вид на бесконечный, уже знакомый след, а к носовой части, к тому месту, где под брезентовым чехлом, похожим на гигантский кокон, спал советский самолет Ш-2. Небольшой, юркий, деревянно-полотняный гидросамолёт конструкции Шаврова был принайтовлен к специальным креплениям на палубе. В экспедиционном списке он значился как «разведчик льдов», но для Якова он с первого взгляда стал «Малышом» — с неизменной смесью профессионального уважения и отеческой нежности. Штольман подошёл, скинул тяжёлый угол брезента и положил ладонь на холодную фанерную обшивку крыла. Шершавая поверхность, покрытая авиационным лаком, отдавала ночным холодом и… жизнью. — Доброе утро, Малыш, — пробормотал он по-немецки. Это был его новый ритуал на пароходе. Утро начиналось с самолёта. Не с завтрака, не с планов на день, а с тактильного контакта с машиной, которая была продолжением его воли. Яков начал обход, автоматически, на ощупь проверяя узлы крепления тросов, состояние расчалок, целостность полотна на рулях. Его пальцы пилота, умные и чуткие, читали самолёт как книгу. Вот здесь, у корневого нервюры, лак слегка вздулся от морской сырости, нужно будет просушить и подкрасить в ближайший штиль. Вот шасси на лыжах (они уже были установлены вместо поплавков для льда), крепление надёжное, но смазка в шарнирах, чувствуется, загустела на холодном ветру. Яков присел на корточки, заглядывая в моторный отсек под сложенным назад верхним крылом. Двигатель М-11, простой, как молоток, и такой же надёжный. Штольман мысленно представлял его в работе: сухой треск, первые хлопки цилиндров, набирающий обороты рёв, от которого будет дрожать вся эта хрупкая на вид конструкция из дерева и ткани. А потом необыкновенный отрыв. Чудо, повторяемое в сотый, в тысячный раз. Отрыв от серой воды, от палубы, от всех земных сложностей. Там, в кабине, оставался только пилот, пассажир, штурвал, карта и бескрайнее небо над ещё более бескрайними льдами. Но сегодня даже этот целительный ритуал не приносил покоя. Мысли, будто назойливые осы, лезли в голову, жалили, возвращались. Яков закрыл глаза, опираясь лбом о холодную стойку шасси, и перед ним встало лицо Ани. В тёмном твиндеке, освещённое лишь отблесками фосфоресцирующей волны. Её глаза, широко открытые, смотрящие в ночь. И тепло её кожи под его ладонями на предплечьях. Та трепетная, невысказанная тишина, что была между ними, теперь гудела в нём, как натянутая струна. «Идиот, — с жестокой отчётливостью сказал Штольман сам себе. — Полный, беспросветный идиот». Он открыл глаза и с силой дёрнул проверочный трос расчалки. Всё было в порядке. Всё, кроме него. Конфликт был не в чувствах. Его чувства были ясны, как этот утренний воздух. Яков никогда ещё не чувствовал ничего подобного, такого стремительного, такого всепоглощающего и в то же время такого чистого. Конфликт был в реальности. Штольман перечислил про себя, как проверочный список перед вылетом: 1. Гражданство. Он — американец. Временный специалист. Наёмник, если говорить грубо. Она — гражданка СССР. Её мир, её карьера, её вся жизнь — здесь. 2. Миссия. Его задача — добраться до места, отремонтировать «Полярную Звезду» и, если получится, улететь на ней. Её задача — зимовать год, а может, и два. Их пути кардинально разойдутся. Он не может предложить ей ничего, кроме прощания. 3. Она. Анна вся — в этом деле. В её глазах горел огонь веры в то, что она делает. Как он посмеет вносить в её мир личную, эгоистичную путаницу? Аня заслуживала ясности, карьеры, уважения, а не сложного романа с иностранцем, который в любой момент может исчезнуть за горизонтом. Это был тупик. Чёткий, беспощадный, инженерный тупик. И от этой ясности было не легче, а в сто раз тяжелее. Штольман выпрямился, откинув брезент окончательно, и потянулся, чтобы выпрямить одеревеневшую спину. Его взгляд машинально скользнул по палубе вниз. Экипаж начинал просыпаться. Кто-то вынес ведро, кто-то курил у борта. И там, у входа в кают-компанию, он увидел её. Аня. Она была в той же тёмной рабочей юбке и светлой блузе, с непокрытой головой. Она что-то говорила Кате Сушкиной, второму радисту, улыбаясь, и жестикулировала, видимо, обсуждая планы на день. Утренний свет золотил её волосы, выбившиеся из «корзиночки». Анна выглядела свежо, собранно и… бесконечно далёко. И тут движение выше привлекло его внимание. На крыле ходового мостика, прислонившись к поручням, стоял Кирилл Владимирович Лисин. Он был одет как всегда безупречно, с чашкой чего-то дымящегося в руке. Но начальник экспедиции не смотрел на море по курсу. Его взгляд был направлен вниз, на Аню. И это был не взгляд начальника, оценивающего работника. Это был взгляд сосредоточенный, изучающий, полный тихого, безраздельного внимания. В нём читалось не просто одобрение, а нечто большее, присвоение, любование, планирование. Как коллекционер смотрит на редкий экспонат, который вот-вот займёт предназначенное ему место в витрине. Яков почувствовал, как по его спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с утренней свежестью. Всё его естество, всё мужское нутро взбунтовалось против этой картины. Зрелый, влиятельный мужчина, облечённый почти неограниченной властью на этом корабле, и юная, увлечённая, абсолютно незащищённая девушка. Это было отвратительно. Это было опасно. Яков не знал, догадывается ли Аня об этом внимании. Воспринимала ли она Лисина лишь как умного, требовательного покровителя? Скорее всего, да. В этом и заключалась вся опасность. Яков отвернулся, снова натягивая брезент на «Малыша» с резким, отрывистым движением. Ревность? Да, конечно, она была, жгучая и беспомощная. Но сильнее ревности было предчувствие беды. Штольман стоял у своего самолёта, машины, которую мог починить, понять, подчинить. А там, внизу, разворачивалась другая, непонятная и грозная игра, правил которой он не знал, и в которой его участие могло только всё испортить. Яков затянул последний узел так сильно, что верёвка врезалась в ладонь. Боль была чёткой, простой и горько приятной. Хоть что-то в этом мире ещё поддавалось контролю. ——— Двадцать седьмого июля море было спокойным, как зеркало, подёрнутым лёгкой дымкой. «Заря» размеренно рассекала воду Финского залива, оставляя за кормой прямой, как стрела, пенный след. Большинство участников экспедиции занимались своими делами: кто на палубе приводил в порядок снасти, кто в кают-компании изучал карты. Яков, выполняя поручение завхоза, с мрачным упорством пилил доски для временного загона на нижней палубе. Рядом мычали его будущие подопечные. Внезапный, отрывистый крик с мостика прорезал ленивую тишину: — Прямо по носу! Катер! Подаёт сигналы! Мгновенно на палубе возникло оживление. Все, кто мог, бросились к левому борту. Яков отшвырнул пилу и взбежал по трапу наверх. Уже с главной палубы было видно: в нескольких кабельтовых, беспомощно покачиваясь на едва заметной зыби, дрейфовала небольшая деревянная моторная лодка. Возле неё два человека отчаянно махали руками, а один, сняв куртку, размахивал ею над головой. — Беда, — коротко бросил капитан Воронин, появившийся на мостике с биноклем. — Лево на борт, тихий ход. Приготовить буксирный конец и штормтрапы! «Заря» плавно развернулась и через десять минут остановилась рядом с катером. Теперь можно было рассмотреть подробности. Лодка была простой рыбацкой, на носу — финский флажок. Двое мужчин, один пожилой, с седой щетиной, другой помоложе, выглядели измождёнными. Их лица были обветрены, одежда мокрая от брызг. Увидев над собой высокий борт советского парохода, они закричали что-то, но их слова тонули в шуме волн и ветра. — Финны, — скупо констатировал боцман. — Кричат, а чёрт поймёт что. На палубе собралась толпа. Вышел и Лисин, с лицом, выражавшим скорее досаду, чем озабоченность. «Задержка. Формальности. Лишняя трата времени», — читалось в его бледных сжатых губах. — Ну-ка, есть кто, знающий их язык? — крикнул капитан Воронин в толпу. Ответом было молчание. Моряки переглядывались. Учёные пожимали плечами. Аня, стоявшая рядом с Катей Сушкиной, вдруг вспомнила. Несколько дней назад, когда они с Ниной вешали занавески в каюте, та, смеясь, что-то напела странную песенку. — Это финская, от бабушки, — сказала тогда Нина, заметив её удивлённый взгляд. — Я в деревне под Ленинградом росла, там финны жили. Язык с детства в ушах звенел. — Нина! — вырвалось у Ани. Она развернулась и бросилась в сторону кают. — Позовите Нину Нежинскую! Через пару минут на палубу, слегка запыхавшись, но с идеально поправленными волосами, вышла Нина. Она быстро оценила обстановку: капитан, начальник экспедиции, вся экспедиция в сборе, все смотрят на терпящих бедствие и… теперь на неё. — Товарищ Нежинская, вы понимаете по-фински? — спросил Воронин. — Понимаю, — важно кивнула Нина, и в её голосе впервые зазвучал тон не надменной буфетчицы, а человека, в чьих руках судьбы. — Я в финской деревне выросла. — Спросите, в чём дело, — приказал капитан. Нина подошла к самому борту, сделала рупор из ладоней и крикнула что-то гортанное, певучее. С катера мгновенно пришёл оживлённый ответ. Диалог длился несколько минут. Нина то кивала, то хмурилась, переспрашивала. Вся палуба замерла, слушая этот непонятный, но вдруг ставший таким важным язык. В этот момент Нина была центром вселенной. Она горделиво ловила на себе восхищённые и удивлённые взгляды команды. Даже Кирилл смотрел на неё с новым, оценивающим интересом. Наконец Нежинская обернулась, её глаза горели азартом. — Говорят, плыли от Турку к маяку на островке, по своим делам. Рассчитали бензин плохо, кончился позавчера. Два дня их мотает по заливу. Вчера немецкий пароход встретили, сигналили, но те только с мостика посмотрели и прошли мимо. Ни воды, ни еды почти не осталось. На палубе пронёсся возмущённый гул. «Немцы, сволочи!», «Двое суток в открытом катере!». Лицо капитана Воронина стало решительным. — Немедленно взять на буксир. Поднять людей на борт, накормить, обогреть. Но тут вмешался Лисин. Он сделал шаг вперёд, его голос прозвучал холодно и рационально: — Минуточку, товарищ капитан. Взять на буксир — одно. Но им же нужно горючее. У нас свой график, свой лимит. Мы не можем распылять стратегические запасы на… случайных рыбаков. Тем более иностранных. — Он бросил взгляд на катер, и в нём читалось не сострадание, а идеологическая принципиальность и вредность: помогать «буржуям», да ещё и тратить на них ресурсы экспедиции, это не в его правилах. Аня, стоявшая рядом, сжала кулаки. Она видела измождённые лица финнов. Простая человеческая жалость пересилила осторожность. Она тихонько, так, чтобы слышал только начальник, тронула Лисина за рукав. — Кирилл Владимирович, — прошептала она, глядя на него снизу вверх. — Мы же не можем их так оставить… Они же погибнут. Давайте поможем им. Пожалуйста. Яков, стоявший неподалёку, случайно оказался в зоне слышимости этого тихого разговора. Он увидел, как строгое, непреклонное лицо Лисина дрогнуло. Начальник экспедиции взглянул на Аню, и в его глазах на миг мелькнуло что-то мягкое, почти отеческое, но с оттенком чего-то более глубокого и личного. Кирилл Владимирович вздохнул, и тон его голоса изменился, стал театрально-великодушным. — Вы, как всегда, права, Анна. Гуманизм — не пустое слово. Да и, если вдуматься, горючего нужно им немного, пустяк. — Он громко, на всю палубу, обратился к корреспонденту «Правды», который уже достал блокнот. — Товарищ Берзин! Вот вам и первый материал! «Советская полярная экспедиция приходит на помощь рыбакам, брошенным на произвол судьбы капиталистическим судном!» Интернациональная солидарность в действии! Это была блестящая, мгновенная рокировка. Из вредного бюрократа Лисин превратился в мудрого, гуманного руководителя и дальновидного пропагандиста. Яков наблюдал за этой метаморфозой с растущим холодком в груди. Он понял, что Лисин изменил решение именно и только потому, что его попросила Аня. Её тихий голос оказался сильнее его принципов. Это открытие было тревожащим и отвратительным одновременно. Операция пошла быстро. Катер взяли на буксир. Финнов подняли на борт, где их тут же окружили заботой: врач, сухая одежда, хлеб с салом, кружка горячего чая. Нина, как звезда, парила рядом, переводя вопросы и ответы. Она наслаждалась своей ролью, ловя одобрительные взгляды Лисина. Для неё это был триумф, доказательство её нужности не только в буфете. Когда финны, отогревшись и получив канистру бензина, с бесконечными благодарностями (переведёнными всё той же сияющей Ниной) отчалили, на палубе воцарилось приподнятое настроение. Сделали доброе дело. Унизили «немцев». Получили материал для газеты. Все были довольны. Лисин подошёл к Ане, которая с облегчением смотрела на удаляющийся катер. — Ну что, Анна, — сказал он громко, заботливо, положив руку ей на плечо в отеческом, но чуть затянувшемся жесте. — Как вы после всей этой суматохи? Не укачало? Небось, первый раз в такой ситуации? — Всё в порядке, спасибо, Кирилл Владимирович, — вежливо ответила Аня, слегка отстраняясь, но воспринимая это как обычную начальственную заботу. — Качку переношу хорошо. Яков, наблюдавший за этой сценой, почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Этот публичный жест, этот тон, всё это было частью игры, которую он теперь видел. Лисин не просто заботился. Он метил территорию, напоминал всем (и, возможно, ей самой), кто здесь её главный покровитель. Не в силах больше это выносить, Яков резко шагнул вперёд. Его лицо было напряжённым, голос прозвучал почти грубо, перекрывая общий гул: — Кирилл Владимирович! Все обернулись. Лисин медленно снял руку с плеча Ани и вопросительно поднял бровь. — Товарищ Штольман? — Дайте мне работу, — отрывисто сказал Яков. — Настоящую работу. Я не могу больше праздно ходить, пока другие трудятся. Пусть скажут мне, что делать, включат в бригаду. Лисин оценил его взглядом — взглядом человека, который видит всё: и напряжение, и причину. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой усмешке. — Работы, конечно, хватит, — произнёс он ледяным тоном. — Поскольку вы так стремитесь к труду… У вас хорошо получается столярное дело. Займитесь, пожалуйста, обустройством еще одного, уже постоянного загона для скота в трюме. Чтобы наши коровы и поросята не разгуливали где попало. Чертежи и инструменты вам выдаст механик. — Он дал ему самое физическое, грязное и далёкое от Ани и от неба задание, какое мог придумать. Яков лишь кивнул, развернулся и направился вниз, чувствуя на спине тяжелый, удовлетворённый взгляд начальника экспедиции. Он шёл мастерить коровник, а в голове у него громко стучала одна мысль: он всё правильно понял. Игра была в самом разгаре, и он, сам того не желая, только что сделал в ней свой первый, неуверенный ход. Он вел прямо в тупик.