Точка схода

Феликсу всего-то было семнадцать, и уже как три года он чувствовал ярую симпатию к одной особе. Тот же был идеалом всего, чего можно было пожелать: высокий черноволосый альфа с глубокими черными глазами, пронзительным взглядом и пухлыми губами. Резкие черты лица подчеркивали всю его мужественность, а мускулы на руках только добавляли сексуальности. Крепкий бицепс, венистые руки и широкие плечи — мечта каждого омеги. Хван Хёнджин коим и являлся. Уже двенадцать лет занимается боксом, всегда спокойный и сдержанный. Хоть и было много внимания от другого пола, но интереса особого у него к ним не было, как заметил Феликс. С одной стороны, это было только ему выгодно,но все же  какой нормальный мальчик четырнадцати лет пойдет признаваться в любви шестнадцатилетнему? Так же и подумал Феликс. Сейчас же Хвану девятнадцать, прошло три года,но сути не меняет все равно сыково признаваться. И вообще, с какого это перепугу омега должен признаваться, а не альфа? Так же думает и Феликс. Поэтому и до сих пор смотрит на Хёнджина со стороны. Феликс вообще не был никаким там гадким утенком. Мальчик небольшого роста, хрупенький: узкие плечики, тонкая талия с плоским животом и пухленький зад. Внешность ангела: мягкие черты лица, красивые глазки-бусинки, курносый носик и пухлые губки, а по щекам разбросаны веснушки. Всему этому шарм задавали белокурые волосы, что спадали на плечи. Один словом — самый красивый омега на свете. Так сказал отец,а значит, этому не перечить. Отец Феликса был тренером по боксу с более чем двадцатилетним стажем. Феликса он таскал с собой чисто потому, что по-другому не мог. Папа-омега Феликса к сожалению умер от рака легких, когда Феликсу стукнуло  тринадцать лет. Именно поэтому с тринадцати лет Феликс был вынужден после школы ходить к отцу в спортзал  лишь бы с горем не пропасть и не скучать дома. Феликс был и не против вообще. Всегда смотрел на других с интересом, иногда сильно пугался, потому что с одной стороны они классно махали руками, но когда доходило до драк на ринге и видеть всю эту кровь не хотелось. Но пришлось. И то зачем его отец с собой таскает, если он не помогает ему? Поэтому добровольно-принудительно пришлось вытирать её с ран и обрабатывать их у бойцов. Там же он видел, как один боец сам по себе непримечательный, но красивый, что уж не налюбоваться и в тот момент уже что-то екнуло. Но когда тот начал подниматься благодаря своей упорности, терпению и труду, тогда точно было понятно, что екнуло, причем давно. Да, Хёнджин. Да, Хван. И да, самый горячий альфа, которого видел Феликс. Сейчас же Феликсу семнадцать, нужды ходить за отцом хвостиком в спортзал нету. Но ради своей симпатии можно. Он не против полюбоваться альфой со стороны лишним не будет. Феликс пришел в спортзал сразу после уроков. На дворе стоял конец апреля, светило по-настоящему теплое весеннее солнце, поэтому он добрался до места лишь в легкой ветровке, накинутой на плечи. В руках он сжимал ремень своего школьного рюкзака. Он был одет в свободные серые спортивные штаны и простую белую футболку, но даже этот бесформенный наряд сидел на нем удивительно хорошо, подчеркивая и хрупкость стана, и изящные линии тела. Он словно светился изнутри, и простая одежда лишь оттеняла эту внутреннюю, почти неземную красоту. Прячась от яркого света, Феликс зашел в знакомое полутемное пространство зала, где пахло потом, краской и старым деревом. Его отец, стоя спиной, наблюдал за парой бойцов, отрабатывавших связку. Феликс тихо подошел и коснулся его локтя, давая знать о своем присутствии. Отец обернулся, и его суровое лицо смягчилось. Он крепко, по-мужски обнял сына за плечи, притянул к себе и наклонился, чтобы губами коснуться его светлых, пахнущих весенним воздухом волос. Не говоря ни слова, Феликс направился в маленькую подсобку, служившую отцу и кабинетом, и раздевальней. Скинул рюкзак и ветровку на потертый кожаный диванчик и, сделав легкий, почти невесомый вдох, вернулся в зал. Он пристроился у стены, в тени, откуда открывался хороший обзор. Его глаза привычно скользнули по знакомым лицам, отрабатывающим удары, но почти сразу же, словно магнит, нашли одну-единственную фигуру. Он наблюдал, как отец что-то объясняет, поправляет стойку одного из парней, и все это время краем сознания, каждой клеточкой кожи, ощущал присутствие Хёнджина где-то здесь, в этом же пространстве, наполненном стуком груш и тяжелым дыханием. Феликс стоял у стены, прислонившись к прохладному бетону, и наблюдал. Глаза его скользили по залу, привычно выхватывая детали, которые за четыре года стали частью его личной географии. Вот трещина на потолке, похожая на молнию. Вот отслоившаяся краска на углу ринга. А вот и он. Хёнджин работал на дальней груше. Он был сосредоточен, отрешен от всего. Каждый удар был не просто движением, а сконцентрированной силой, резкий выдох, свист рассекаемого воздуха, глухой, упругий удар в наполнитель. Мускулы на его спине и плечах играли под тонкой ткани майки, ловя и отражая тусклый свет из высоких окон. Феликс смотрел, как тот двигается легко, почти по-кошачьи, несмотря на мощь. Это был гипнотический танец, жесткий и красивый. Отец что-то крикнул другому ученику, и звук голоса на секунду отвлек Феликса. Он перевел взгляд, увидел, как отец поправляет стойку молодого парня, кладет свою грубую ладонь ему на спину. Это был знакомый жест, жест контроля и поддержки одновременно. И почему-то в эту секунду Феликс остро почувствовал легкое щемящее чувство не зависти, нет, а чего-то другого. Как будто он всегда был здесь, по эту сторону зала, у стены, в тени, а весь этот мир мужской силы, пота и усилия был чем-то, к чему можно лишь прикасаться взглядом. И тут Хёнджин закончил комбинацию. Резко остановился, схватился за качающуюся грушу, чтобы унять ее колебания. Его грудь сильно вздымалась. Он повернул голову, чтобы смахнуть пот со лба предплечьем, и его взгляд, темный, еще не остывший от адреналина, метнулся через зал. Он встретился с взглядом Феликса. Это длилось не дольше удара сердца. Но Феликс почувствовал, как по его спине пробежал разряд. Не испуг, а чистое обжигающее внимание. Хёнджин не улыбнулся, не кивнул. Он просто смотрел. Смотрел прямо и пристально, будто видел не просто сына тренера у стены, а что-то еще. Что-то, что заставило его на мгновение замереть. Потом альфа медленно, почти нехотя, отвел глаза, словно вспомнив, где находится. Он снова ухватился за грушу, принялся бинтовать кисти, но его движения теперь казались Феликсу чуть более резкими, чуть менее отточенными. А Феликс стоял, чувствуя, как жар разливается от щек к ушам и ниже, к самой ключице. Воздух в зале внезапно показался ему густым и сладким, как сироп. Он сделал незаметный, предательски дрогнувший вдох. Отец снова окликнул его, спрашивая что-то о школе. Феликс обернулся, заставив губы сложиться в подобие улыбки, и заговорил, но сам слышал свой голос как бы со стороны, приглушенно. А краем сознания он все еще видел ту темную фигуру у дальней груши и чувствовал на себе отпечаток того тяжелого, пронзительного взгляда. Он горел, как клеймо. Дальше начались спарринги. Отец вызывал бойцов на ринг парами, и воздух в зале быстро наполнился новыми звуками: частым стуком прыжков на носках, хриплыми выдохами, сухими хлопками перчаток по защите, а иногда и приглушенным, мясистым ударом в корпус. Феликс оттаял у стены и включился в привычный режим. Он стал тенью, которая двигается по периметру: поднести бутылку с водой, подать полотенце, принести свежие бинты и обработать раны.Его тонкие пальцы ловко раскупоривали флакон с антисептиком, когда кто-то, спускаясь с ринга, показывал ему рассеченную бровь. Он делал всё автоматически, отвечал кивком на благодарности, но его внимание, как стрелка компаса, постоянно отклонялось и возвращалось к одной точке. Хёнджина оставили на конец. Так было всегда. Он был тем, на кого равнялись, и тем, кто задавал тон. Пока другие дрались, он сидел на скамейке у дальних матов, прислонившись спиной к стене. Он не отвлекался,а наблюдал за всем,что происходит на ринге. Его темные глаза, холодные и аналитические, следили за каждым движением на ринге, за каждой ошибкой, каждым удачным уклоном. Иногда его взгляд скользил в сторону Феликса, когда тот наклонялся, чтобы обработать ссадину другому бойцу. Этот взгляд был тяжёлым и неспешным, будто Хёнджин не просто смотрел, а изучал, его действия, его сосредоточенное лицо, его хрупкую фигуру в клубах пыли, взбитой чьими-то кроссовками. Феликс чувствовал этот взгляд на своей спине, словно физическое прикосновение. От этого его собственные движения становились чуть более резкими, а в груди снова начинала биться та самая тревожная, живая дробь. Он краем глаза видел, как Хёнджин медленно разминал кисти, обматывал и перематывал бинты на мощных запястьях, неторопливый и уверенный ритуал хищника перед выходом. Ожидание становилось осязаемым, как сгущающийся в воздухе запах крови, пота и нашатыря. И вся эта яростная возня на ринге, все эти крики и стуки отходили на второй план, превращаясь лишь в шумовой фон для тихой, сосредоточенной силы, копившейся в углу зала. Последний спарринг дня всегда был главным событием. Отец приберегал сильнейших напоследок, и сегодня, как обычно, против Хёнджина вышел его постоянный спарринг-партнер  коренастый, выносливый боец, которого в зале звали просто Хун. Разница в их стилях была очевидной с первых секунд: Хун двигался как танк, методично и тяжело, а Хёнджин как клинок,очень быстро и, на удивление, точно. Свисток отца разрезал воздух, и они сошлись. Первая минута прошла в разведке осторожных перемещениях, пробных ударах по перчаткам. Потом Хун пошел в наступление. Он начал теснить Хёнджина к канатам, работая корпусом в тугие, глубокие удары, от которых даже у наблюдателей перехватывало дыхание. Хёнджин уходил с линии атаки легкими подскоками, но один из апперкотов все же зацепил его по ребрам, заставив резко выдохнуть. И тогда что-то изменилось. Лицо Хёнджина, до этого сосредоточенное и нейтральное, стало холодным. Он перестал отступать. Вместо этого он начал входить в дистанцию резко и близко. Его перчатки застучали по защите противника чаще и жестче. Это был не грубый напор, а точная, хирургическая работа. Он бил не в случайные места, а в одни и те же точки на корпусе противника, осаживая его, разрушая ритм. Рассечение появилось неожиданно. В свалке, когда они оба рванулись вперед, затылок Хуна  по инерции встретился с надбровной дугой Хёнджина. Раздался негромкий, костный щелчок. Хёнджин отшатнулся, и на его левой брови, прямо под изгибом, показалась темная щель. Сначала она просто была мокрой, а потом из нее медленно, словно нехотя, полезла кровь. Алая полоска растеклась по веку, затекла в ресницы. Хёнджин даже не потер глаз. Он лишь резко тряхнул головой, сбрасывая капли с глаза,и снова пошел вперед. Теперь в его движениях появилась холеричная сконцентрированная ярость. Кровь, казалось, не ослабила, а разожгла его. Он пропустил очередной тяжелый удар от Хуна тот пришелся вскользь по скуле, оставив на коже красный, мгновенно вспухающий след. Но взамен Хёнджин всадил два коротких, невероятно резких крюка в печень. Хун  согнулся, лицо его исказила гримаса, и он на миг опустил руки. Этого мига хватило. Хёнджин не стал добивать в голову. Он просто отступил на шаг, давая противнику опомниться, но его взгляд, острый и неумолимый сквозь пленку крови на глазу, говорил яснее слов,он выиграл. Отец, наблюдавший с каменным лицом, не стал дожидаться больше. Он резко свистнул, влезая между ними. Спарринг был окончен. Оба бойца, тяжело дыша, опустили руки. Хёнджин стоял, опустив голову, позволяя крови капать с подбородка на пол. Его лицо было изувечено: глубокая садина над глазом, из которой сочилось, распухшая и порванная изнутри губа, красно-багровый след на скуле. Дышал он ровно, но слишком глубоко, как будто легкие не успевали наполняться. — Хватит, — отрубил отец, окидывая Хёнджина оценивающим взглядом. — Феликс, забери его в раздевалку. Обработай как следует. Остальные ещё дерутся, нечего отвлекаться на это.  Феликс, который все это время стоял, вжавшись в стену, и чувствовал, как у него холодеют пальцы, молча кивнул. Он взял старую металлическую аптечку, уже зная на ощупь каждую царапину на ее крышке. Хёнджин, не глядя ни на кого, спустился с ринга и пошел к двери в подсобку-раздевалку. Его шаги были тяжелыми, но четкими. За дверью царил другой мир тихий, полутемный, прохладный. Пахло сырым бетоном, дешевым мылом и теперь ещё и резким, медным запахом свежей крови. Хёнджин сел на длинную деревянную лавку, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза. Он вытянул перед собой окровавленные руки, положив их на колени ладонями вверх. Феликс поставил аптечку рядом и принялся за работу. Сначала он промыл рану на брови. Смоченная в антисептике вата окрасилась в ржавый цвет. Он работал молча, сосредоточенно, пальцами раздвигая кожу, чтобы промыть саму щель. Хёнджин не шевелился, лишь мышцы на его лице подергивались, когда жидкость касалась открытого мяса. Потом губа. Она была разбита изнутри, осколок зуба, казалось, оставил на ней неровный, болезненный край. Феликс попросил, негромко приоткрыть рот. Хёнджин послушно разомкнул челюсть, и Феликс, осторожно придерживая его за подбородок, промокнул рану. Он видел, как напряглась шея альфы, как сжались мышцы на скулах. Он чувствовал исходящее от него тепло и слышал его дыхание, такое ровное, но все еще глубокое. Последней он обработал ссадину на скуле, уже превратившуюся в багровый кровоподтек. Кожа там была горячей и тугой. Всё это время в зале гремели удары, слышались крики и свистки отца, но здесь, в этой каменной коробке, царила своя, отдельная тишина. Она была густой, наполненной лишь звуком их дыхания, одного спокойного, другого нарочито ровного. Феликс накладывал повязку на бровь, и его пальцы, заворачивая край пластыря, на миг коснулись влажных от пота висков. Хёнджин не открыл глаз. Он просто сидел, позволяя ему делать свою работу, принимая его прикосновения как нечто само собой разумеющееся, как дождь или ветер. И в этой молчаливой покорности, в этой доверенной близости, была такая странная, невыносимая интимность, от которой у Феликса перехватывало дыхание куда сильнее, чем от вида крови. Феликс закончил с бинтами. Теперь нужно было убрать пот и остывшую кровь, размазавшуюся по шее и плечам. Он встал, и, поскольку старая скамья была невысокой, оказался чуть выше сидящего Хёнджина, между его расставленных ног. Взял чистое полотенце, смочил уголок в прохладной воде из бутылки. Первым он прошелся по шее, где сухожилия напряглись тетивами. Кожа была горячей и влажной. Потом по лицу, осторожно обходя свежие повязки. Движения его были методичными и  почти что профессиональными. Он вытер лоб, скулы, сильный подбородок, смывая с них следы боя. Хёнджин не сопротивлялся, его веки были полуприкрыты, длинные мокрые ресницы отбрасывали тень на щеки. Потом Феликс взял мазь от синяков. Начал с плеч, где под кожей уже проступали темные, глубокие пятна. Его пальцы втирали прохладный гель в твердую, нагретую мускулатуру. Он чувствовал каждую впадину, каждый бугор рельефа под своими подушечками. Работал молча, сосредоточенно, стараясь не думать ни о чем, кроме задачи. Руки Хёнджина лежали на его собственных коленях ладонями вверх, пальцы слегка подрагивали от остаточного адреналина. Когда Феликс, наклонившись, перешел к обработке его мощных предплечий. Хёнджин, не открывая глаз, медленно, будто нехотя, убрал руки со своих колен. И положил их тяжелые, теплые, все еще в бинтах, на ноги  Феликса, чуть выше сгиба коленей, что были напротив Хвана. Он не обнял, не притянул. Просто положил для удобства или поддержки,наверное. Феликс вздрогнул всем телом, словно от прикосновения к открытому проводу. Его пальцы замерли на смазанном предплечье. Воздух перестал поступать в легкие. Вес этих рук, их тепло, проникающее сквозь тонкую ткань штанов, были невыносимо реальными. — Не порвал? — тихо спросил Хёнджин. Голос его был низким, хриплым от усталости и недавнего напряжения. Он говорил о шве на брови. Феликс сглотнул, заставил себя двинуться снова, растирая мазь круговыми движениями. — Нет, чистое рассечение. Должно затянуться быстро, если не тревожить. — Он удивился, как звучат его собственные слова так ровно, спокойно, будто не он стоит здесь, а кто-то другой. Хёнджин кивнул, почти незаметно. Его большие пальцы непроизвольно провели по ткани штанов Феликса, не осознавая этого движения. — Холодная мазь, — пробормотал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде облегчения. — Да, — коротко ответил Феликс, переходя на вторую руку. Он чувствовал, как под ладонями Хёнджина мышцы на его собственных бедрах непроизвольно напряглись. — Должно снять отек. Наступила пауза. Шум из зала доносился как далекий гул. Здесь же было тихо, и это молчание было наполнено тысячью невысказанных вещей. Феликс закончил с руками. Ему следовало отступить, но он не мог. Эти руки на его бедрах держали его здесь прочнее любых канатов. — Ты… не боишься, — наконец произнес Хёнджин, не как вопрос, а как констатацию. Он наконец приоткрыл глаза и посмотрел снизу вверх. Его взгляд, уставший, но все такой же пронзительный, был направлен прямо на Феликса. — Привык уже, — соврал Феликс, отводя глаза к баночке с мазью.Дальше их разговор не продолжался,Хенджин прикрыл глаза и он сих пор тяжело дышал. Феликс перевёл дух и, словно действуя на автопилоте, взял чистый бинт, чтобы зафиксировать мазь на самых крупных синяках на плечах Хёнджина. Его движения снова стали механическими отточенными. Он обматывал и закреплял, его пальцы касались горячей кожи, а в голове гудело от одного только вопроса,как бы не облажаться перед предметом его обожания. Хёнджин не убирал рук. Казалось, он даже расслабился, позволив тяжести своих конечностей полностью лечь на Феликса. Его большие пальцы теперь просто лежали неподвижно. — Отец говорит, ты больше не обязан тут быть, — вдруг произнёс Хёнджин, глядя куда-то мимо него, на потрескавшуюся краску на стене. — Говорит, вырос уже,незачем бояться одному быту. Феликс почувствовал, как что-то ёкнуло у него внутри. — Я знаю, — пробормотал он, завязывая узел. — Просто не хочу одним быть дома,да и папе тут помогать прихожу. — Зачем? — вопрос прозвучал прямо, без предисловий. Хёнджин наконец перевёл взгляд обратно на него. В его глазах не было ни насмешки, ни даже простого любопытства. Был чистый незамутненный интерес. Феликс замер. Зачем? Потому что три года. Потому что от одного взгляда на него сжимается всё внутри.И да,столы папе помогать тоже.Ну и потому что эти тихие минуты в раздевалке  единственное, что у него есть. — Кто-то же должен, — выдавил он наконец, опуская глаза к бинтам. — А отец и так вечно занят и устает. Это была слабая отговорка, и они оба это понимали. Хёнджин молчал так долго, что Феликс уже решил, что разговор окончен. Он собрался убирать аптечку, сделать шаг назад, вырваться из этого плена. Но Хёнджин слегка сдвинул руки, не убирая их, а просто сместив чуть выше, к талии, будто неосознанно пытаясь его удержать. — Спасибо, — сказал он тихо, почти неслышно. И в этом слове, в его непривычно мягком звучании, было что-то, от чего у Феликса перехватило дыхание сильнее, чем от любого удара. Феликс лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его рука, всё ещё сжимавшая тюбик с мазью, дрогнула. Шум из зала нарастал, очевидно, тренировка подходила к концу. Скоро сюда хлынут остальные, и этот хрупкий, невероятный миг рассыплется. Хёнджин глубоко вздохнул и, наконец, медленно, неохотно убрал свои руки, положив их снова на собственные колени. Контакт прервался, но ощущение его веса и тепла будто впиталось в кожу Феликса Феликс осторожно отпустил край бинта, убедившись, что повязка держится крепко. Работа была закончена. Он потянулся к открытой аптечке, чтобы начать складывать флаконы и баночки обратно. Его движения были медленными, почти нерешительными, будто он инстинктивно тянул время в этом тихом, отдельном мире, где пахло йодом, мазью и теплом их тел. Хёнджин же только внимательно наблюдал за омегой.Он сидел, прислонившись к стене, наблюдая, как двигаются тонкие пальцы Феликса, раскладывая вату по размеру, закручивая крышки. Тишина снова стала густой, но теперь она была не напряженной, а странно спокойной.  — Твой отец прав, — внезапно, тихим голосом, произнес Хёнджин. Он говорил так, словно продолжал мысль, начатую минуту назад, но на самом деле это было новое начало. — Ты и правда самый красивый омега. Слова повисли в воздухе, простые и необратимые. Феликс замер, тюбик с мазью выскользнул у него из пальцев и с глухим стуком упал на дно металлической коробки. Звук эхом отозвался в тишине. Он не поднял глаз, боясь, что ослышался, что это была  его собственная игра или навязчивая фантазия. — Что? — выдохнул он, больше похоже на стон, чем на вопрос. — Ты красивее всех, кто сюда приходит, — повторил Хёнджин, и в его низком голосе не было ни насмешки, ни легкомыслия. Была лишь усталая, обезоруживающая прямота. Он смотрел на профиль Феликса, на пушистые ресницы, прикрывающие растерянные глаза. — Всегда думал об этом. С тех пор, как ты тут появился. Такой светлый и чистый. На тебя смотреть всё равно , что в окно после дождя посмотреть. Феликс почувствовал, как по его спине пробежали мурашки, а в горле встал ком. Он наконец повернул голову, встретившись с темным, серьезным взглядом. В нем была какая-то новая, незнакомая глубина. — Зачем ты это говоришь? — прошептал Феликс, и голос его предательски дрогнул. Вся его храбрость, всё равнодушие, которые он годами оттачивал, рассыпались в прах от одной простой фразы. Хёнджин медленно покачал головой, будто и сам не до конца понимал. — Не знаю. Просто надоело молчать. Надоело делать вид, что не замечаю, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что я не вижу. Феликсу стало жарко. Он хотел отвернуться, отрицать, убежать. Но его удерживало  что-то неизведанный интерес.  — Ты мне нравишься, Феликс, — сказал Хёнджин еще тише, почти шепотом, и эти слова прозвучали как окончательный приговор, как ключ, поворачивающийся в замке. — Долго нравишься. Не знал, как…подойти. Ты всегда такой осторожный, будто фарфоровый. Боялся сломать. Признание было настолько неожиданным, настолько желанным и страшным одновременно, что у Феликса потемнело в глазах. Три года тайных надежд, украдкой украденных взглядов, бесконечных монологов в собственной голове и всё это теперь уместилось в несколько простых, немного корявых фраз. — Ты… — он попытался что-то сказать, но слова потерялись где-то между неверием и нахлынувшим счастьем, таким острым, что оно причиняло боль. — Ты же никогда даже не смотрел. — Смотрел, — возразил Хёнджин, и уголок его распухшей губы дрогнул, будто в попытке улыбнуться. — Просто ты не видел. Я мастерски делаю вид, что не смотрю. Признание повисло в воздухе, густое и невероятное. Феликс не смел дышать. Он смотрел на Хёнджина широко раскрытыми глазами, в которых смешались шок, неверие и щемящая надежда. Слова отказались складываться в предложения, язык будно онемел. Он молчал. Слишком долго. И в его молчании, в этой немой растерянности, мелькнула тень сомнения. Хёнджин, никогда не отличавшийся безграничным терпением, медленно выдохнул. Тень усталости и чего-то похожего на разочарование скользнула по его лицу, еще не успевшему остыть после боя. Без слов он встал напротив Феликса, возвысившись,закрывая его своей тенью и  смотря на него внимательным взглядом  Но в этот момент Феликс, движимый чистым инстинктом, прежде чем та полностью исчезла, альфа накрыл маленькие ладошки своими большими перебинтованными руками,аккуратно беря и большим пальцем погладив тыльную сторону руки. Легко, только кончиками пальцев, останавливая движение. Хёнджин  теперь он стоял прямо перед Феликсом, который казался ещё более громадным, заполняя собой всё пространство. Он отпустил одну его руку.Вместо того,чтобы убрать ее,его  вторая рука поднялась и осторожно, давая тому время отпрянуть, прикоснулась к лицу Феликса, проводя шершавым большим пальцем по его щеке. — Ну что? — спросил Хёнджин тихо, почти беззвучно. — Хотя бы скажи, чтобы я перестал чувствовать себя полным идиотом. Феликс наконец поднял на него взгляд. Всё, что он копил три года, все немые признания, которые он прокручивал в голове, спрессовалось в одно простое, честное слово. — Да, — выдохнул он. Голос был хриплым от сдерживаемых эмоций, но твёрдым. — Ты мне… ты мне тоже нравишься. Это было всё, что нужно было услышать. Медленная, ленивая улыбка тронула губы Хёнджина, смягчив его суровые, избитые черты. Она не была широкой или лучезарной. Она была сдержанной, глубокой, настоящей улыбкой облегчения и тихого торжества. Он не стал говорить ничего больше. Вместо этого он наклонился и, обняв Феликса за узкие, хрупкие плечи, притянул его к себе. Объятие было крепким, но нежным, полным осознания его хрупкости. Феликс уткнулся лицом в его грудь, в майку, пропахшую потом, кровью и чем-то неуловимо своим, хёнджиновым. А потом он почувствовал, как губы альфы коснулись его макушки. Это был не поцелуй даже, а скорее тёплое, продолжительное прикосновение, безмолвная печать на только что произошедшем. Они стояли так в тишине раздевалки, среди разбросанных бинтов и флаконов. Шум из зала был далёким и не имеющим значения. Мир сузился до точки соприкосновения двух тел, до тихого биения сердец, наконец нашедших общий ритм.