Двойной портрет со взбитыми сливками

‎Между многоэтажек и суеты

Я нашел тебя – луч красоты

Ты был нереален, я хотел

Каждый день рисовать на холсте.

Монеточка — «Ушла к реалисту»

Фэн Синь настойчиво всматривается в пустующий уже несколько часов лист. И чем яростнее он пытается выжечь в нем дыру, тем сильнее пальцы стискивают карандаш. Еще чуть-чуть и того постигнет участь собратьев. ‎ ‎Да что там несколько часов — его скетчбук пустует и по несколько недель. Творческий простой, словно чума, настигает снова и снова, сколько заразу ни выводи. Иногда кажется, что следовало бы, как в древности, просто сжечь прокаженный дом целиком. ‎ ‎Вот только что сжигать в его случае, не совсем ясно. Наброски пробовал, полноценные картины — тоже. А мозг уже без всякой помощи давно расплавился от учебы. ‎ ‎Колокольчик на двери оповещает об очередном госте. Внутрь врывается колючий мороз, но Фэн Синь не поднимает глаз. ‎ ‎— Добро пожаловать. — Звучит не очень-то приветливо, менеджер бы не одобрил. Но здесь только Фэн Синь и его отчаяние, а оно уж точно не лучший судья, поэтому он продолжает стучать карандашом по бумаге. ‎ ‎Как оказалось, самое худшее, что можно сделать для вдохновения, — поступить на творческую специальность, выжигающую всю любовь к делу без остатка. Вероятно, рисовать милых зверюшек на кофейной пенке — единственное, на что Фэн Синь теперь может надеяться. ‎ ‎— Кхм-кхм. ‎ ‎Безрадостные размышления прерывают постукивания по стойке и не особо вежливое покашливание. Фэн Синь, надеющийся, что гости будут раздеваться дольше, поднимает голову и натыкается на острый взгляд. ‎ ‎Глубокий взгляд. Взгляд великолепных, ослепительно красивых обсидиановых глаз, поглощающий мысли и затягивающий в себя, будто черная дыра. ‎ ‎Боги. ‎ ‎Или… Бог? ‎ ‎— Вы примите заказ или ещё кого-нибудь подождем? — изгибает бровь сошедший небожитель. ‎ ‎— Я… ‎ ‎— А-Цин, чего тут застрял? — щебечут сзади, и на чужое плечо опускается рука с длинными, обжигающе красными ногтями. Затем и заострённый подбородок. ‎ ‎Оу. ‎ ‎— Что-нибудь выбрали? — выдавливает Фэн Синь, еле ворочая сухим языком. ‎ ‎Да разве бывает кто-то настолько красивый? Пусть даже и в небесном пантеоне. Но, конечно, конечно же, у Фэн Синя нет ни шанса — чёртовы наманикюренные ногти. ‎ ‎— Уж было время, спасибо, — закатывает глаза этот самый «А-Цин». ‎ ‎Пока Фэн Синь готовит американо и молочный коктейль с двойной порцией взбитых сливок, он, кажется, роняет и проливает всё, что только можно. Глаза сами тянутся вместо питчера к фигуре за столиком у окна. ‎ ‎Он кладет на блюдце шоколадный кусок торта и мрачно ухмыляется. Это типичный набор для свидания. Еще и одним чеком, естественно. ‎ ‎Звенит колокольчик на стойке, но А-Цин больше не подходит. ‎ ‎— Большое спасибо. — Вместо него с улыбкой подхватывает поднос спутница, подмигивая на прощание. Наверное, такой и должна быть идеальная девушка для обладателя темных глаз, сверкающих то серьёзностью, то недовольством. ‎ ‎Фэн Синь тут же хватает скетчбук и жадно зарисовывает всё, что может подметить его заточенный взгляд. Тонкие черты профиля и непроглядный космос волос, хвостом спускающийся на лопатки. Длинные пальцы. Белоснежную шею. Ему даже кажется, что можно увидеть надменный взмах ресниц, несмотря на расстояние. Или это просто угадывается по гордой осанке, Фэн Синь не знает. ‎ ‎Но он не отпускает из рук карандаш, пока чужие лопатки не скрываются за шерстяным пальто, а затем и за входной дверью. Фэн Синь, как лучший работник года, даже не прощается. ‎ ‎Зато теперь у него есть нечто, что, как он думал, бывает лишь в сказках. Самая настоящая муза. ‎ ‎Он проводит кончиками пальцев по краю листа, чтобы не смазать собранные сокровища. В его руках А-Цин может быть мрачным лесным духом, сжимающим тонкими пальцами обсидиановый посох. Может быть олицетворением холода, дарующим своим существованием огонь — как уголь его глаз из студёных шахт обжигает взглядом кожу. Или бледным принцем, запертым в мертвой тишине покоев. ‎ ‎Он может быть кем угодно. Бесконечной вариацией вдохновения. ‎ ‎И воображения, когда будни Фэн Синя закручиваются в водовороте мыслей о возможном бархате кожи, распущенных прядях и теплой, домашней улыбке на вечерней кухне. Он нуждается во всем, что имеет отношение к А-Цину. Во всех его проявлениях. ‎ ‎И когда через долгие несколько дней Фэн Синь вырисовывает на капучино снежинки и поднимает голову, чтобы поприветствовать гостей, тело прошибает током. ‎ ‎Это он. ‎ ‎Снова в этой кофейне, что не славится вежливым персоналом. Стряхивает с волос самые красивые на свете снежинки. И летящие за окном, и тем более белеющие в чашке тут же меркнут на фоне тех, что соприкоснулись с божественным сиянием. ‎ ‎Но он снова не один. ‎ ‎К стойке подходит девушка, делая точно такой же заказ, и на этот раз Фэн Синь всё-таки замечает, что американо без сахара она ставит на свою половину столика. Вот, значит, как. ‎ ‎А-Цин же отпивает из трубочки сахарную бомбу и отправляет вслед за ней ложечку торта. Что же у них за отношения такие, что на десерт для девушки он поскупился? Или она всё же дама другого вкуса? ‎ ‎Следующая череда визитов наталкивает на мысль, что так оно и есть. К одному кусочку торта никогда не добавляется второй, точно так же, как и сахар в американо. Интересные они противоположности. ‎ ‎Со временем Фэн Синь перестаёт ненасытно хвататься за самые крошечные детали из страха, что его муза безвозвратно растворится в сугробах за окном. Вместо этого он сам растворяется в толстой стопке портретов, каждый из которых исправно подписывает «А-Цин». ‎ ‎Нежное, пропитанное лаской прозвище остаётся сладостью на губах его девушки вместо всех десертов мира. И Фэн Синь страстно поглощает все его ответы, доносящиеся с привычного столика у окна. Потому что чужой «А-Цин» к нему не подходит. ‎ ‎Фэн Синь забрал себе все послеобеденные смены, и всё равно в каждый из дней именно она делает заказ. Она улыбчивая, общительная, расспрашивает Фэн Синя обо всём на свете, и сразу ясно, кто в их паре отвечает за социальные взаимодействия. ‎ ‎Но ему так и хочется прокричать: «Опять ты? Дай ему приблизиться, дай ему оплатить. Отойди, пожалуйста, ты загородила своего волшебного парня. Если уж забрала его себе, не мешай оставшимся в стороне неудачникам любоваться, раз это всё, что у нас осталось». Но Фэн Синь молчит, сжимая зубы, а она каждый день прикладывает свою карту. И не отдаёт ведь, а прячет в сумочку. ‎ ‎Если её карта привязана к его счету — это, к сожалению, не просто свидания. А что-то куда более серьёзное. ‎ ‎Фэн Синь варит кофе, дёргается от любого звона двери и рисует, рисует, рисует. Дома, в университете, в забитом автобусе, если под конец удается присесть. И особенно в кофейне, когда она вдруг становится прибежищем небожителя от очередной метели. ‎ ‎— Извините, — тягуче звучит женский голос напротив. ‎ ‎Фэн Синь поднимает голову. ‎ ‎— Можно, пожалуйста, повторить напитки, — она улыбается, показывая ямочки, и накручивает прядь на палец. Красивая, насколько Фэн Синь вообще может судить. Не удивительно, что выбор А-Цина остановился на ней. ‎ ‎Взгляд привычно скользит за её плечо, высматривая, не направлены ли в их сторону глаза, способные загипнотизировать любого смертного. Но, к удивлению, диванчик вовсе пуст. ‎ ‎— Вы всегда такой неразговорчивый или только с привлекательными девушками? — она склоняет голову набок, и грудь в игривом вырезе колышется от глубокого дыхания. ‎ ‎— Почему же? С привлекательными девушками разговорчив. ‎ ‎Фэн Синя накрывает осознанием, что он сказал, только когда сбоку, у витрины с десертами, доносится приглушённый смешок. Улыбка дергается на накрашенные губах, но нужно отдать девушке должное, кроме этой мелочи она сохраняет невозмутимость. ‎ ‎— Извините, — спохватывается он. — Я не это имел в виду. ‎ ‎— Уж надеюсь. Я мужчин всяких встречала, но обычно грубят при расставании. А тут что-то новенькое. ‎ ‎— Нет-нет, вы очень красивая, особенно ваш… э-э… ‎ ‎Парень. ‎ ‎Нет, Фэн Синь, думай! Что другим бы понравилось на его месте? ‎ ‎— Ваш овал лица. ‎ ‎Ну и глупость. Так не сказал бы ни один гетеросексуальный парень. ‎ ‎Она хихикает и соблазнительно проводит тыльной стороной руки по подбородку, скользя вверх. Или это должно быть соблазнительно, Фэн Синь не уверен. Если бы это сделал А-Цин, оно точно бы таким было. ‎ ‎— Это вы как художник говорите? Тогда спасибо. ‎ ‎— Да, я вроде как разбираюсь в этом, — несёт очередную чушь Фэн Синь. Когда уже можно просить приложить карту, чтобы не показаться грубым? ‎ ‎— А что вы рисуете? Мне всегда было так любопытно. ‎ ‎И прежде чем он успевает среагировать, она перегинается через стойку и хватает его скетчбук с прижатым между страниц карандашом. Прямо на сегодняшнем портрете А-Цина с хлопьями снега, запутанными в распущенных волосах. ‎ ‎— Подо… — запоздало тянет руку Фэн Синь, но девушка с распахнутыми глазами уворачивается и пролистывает ещё несколько страниц. Затем распахиваются и ее губы. ‎ ‎Пиздец. ‎ ‎Это полный пиздец. ‎ ‎Они ведь без сомнений скажут, что он псих, и никогда больше не вернутся. А как же Фэн Синю заканчивать университет без этого парня? Как ловить вдохновение? ‎ ‎Где его потом искать, если они со своей девушкой вдруг решат расстаться? Фэн Синь не может это упустить. ‎ ‎Но вместо того, чтобы кидаться с жалобами о сталкерстве на Фэн Синя, она отдаляется и с размаху врезает скетчбук в грудь А-Цина. ‎ ‎— Я с тобой в жизни никуда больше не пойду! Ты у меня всех парней отбил, сволочь. ‎ ‎— Да я сразу сказал, что вариант так себе, — спокойно отвечает тот, кивая на Фэн Синя. ‎ ‎Девушка показательно цокает, хватает с вешалки куртку и, кинув в их сторону испепеляющий взгляд, выходит из кофейни, даже ее не надев. ‎ ‎Фэн Синь, отказываясь что-либо соображать, лишь беспомощно смотрит, как парень опускает взгляд на рисунки. Пролистывает с десяток страниц. Тихо фыркает. ‎ ‎— Это жутко. ‎ ‎Ну конечно, это покажется таким без контекста. Да и с контекстом, честно говоря, тоже. Теперь и не отмажешься. ‎ ‎— Я… я… ‎ ‎- Но я буду не против, если угостишь меня вон тем кусочком с тройным шоколадом. ‎ ‎Фэн Синю кажется, будто это всё — абсурдный сон при температуре, в котором герои ещё и говорят на выдуманном языке. Он недоуменно моргает. ‎ ‎— Просто я на мели. Меня всегда Цзянь Лань угощала за то, что я соглашался поддерживать её в нелёгких попытках завоевать твое сердце. Но, видимо, больше мне не перепадёт. ‎ ‎Не говорите, что зато что-то может перепасть Фэн Синю? Что за немыслимые блага он совершал в прошлой жизни, чтобы в этой заслужить такое? ‎ ‎— Я же «так себе вариант», еще и жуткий, — пытается Фэн Синь, потому что очень вероятно, что он просто не так понял и… ‎ ‎Ходячее олицетворение красоты поднимает с пола выпавший карандаш и что-то черкает на листе. ‎ ‎— Зато рисуешь красиво. ‎ ‎Он протягивает скетчбук назад, где на сегодняшнем портрете у надписи «А-Цин» зачеркнута «А» и витиеватым почерком подписано «Му». А рядом маленький набросок с чиби человечками: девушка, смотрящая на бариста глазами-сердечками и бариста, точно так же смотрящий на ее друга с заштрихованным хвостиком. ‎ ‎— Му Цин. Я бы пока предпочел так. ‎ ‎Пока. ‎ ‎Фэн Синь собирается умереть прямо сейчас. ‎ ‎— Ты случайно не в академии через дорогу учишься? ‎ ‎— Эм, нет. Нет, я… Откуда такие деньги у человека, вынужденного подрабатывать на полставки? ‎ ‎— А что, у них не плохие гранты, — пожимает плечами Му Цин. — По себе знаю. ‎ ‎И, не говоря больше ни слова, он усаживается за родной стол. Фэн Синь дрожащими руками засовывает мороженое в шейкер, укладывает кусок торта на самую красивую тарелку и прикладывает собственную карту к терминалу. По пути он переворачивает табличку на «закрыто», будто это не делает его самым худшим сотрудником в истории. ‎ ‎Зато, занимая место напротив Му Цина, он может увидеть надменно взлетающие ресницы так близко, что готов заплакать от счастья. ‎ ‎— Может, покажешь свои рисунки? — решается Фэн Синь, когда от торта исчезает уже третья ложка. ‎ ‎— Они не такие жуткие, так что не очень интересно. ‎ ‎— Но мне инте— ‎ ‎— Лучше отплачу тем же. — Его губы трогает крошечная улыбка, от которой перехватывает дыхание, как от первого снега в детстве. ‎ ‎Му Цин достаёт из сумки собственный скетчбук и принимается рисовать, пока взгляд его пристальных глаз, сканирующих черты, выжигает на сердце Фэн Синя еще больше места для бесконечного восхищения. Кажется, если тот будет смотреть и дальше, оно расплавится так же, как и его мозг. А после растечется в знакомые линии и застынет портретом Му Цина. ‎ ‎Черт, Фэн Синь бы отдал за это всё. ‎ ‎Но сначала за возможность узнать, настолько ли сладкие эти губы, как призрачный вкус, остающийся на языке лишь при одном взгляде на них.