Омытые золотом

      Полумрак холодом ложится на плечи, скользит змеёй вниз, жилистым брюхом сквозняка облизывает позвоночник и наконец ныряет к пояснице. Покусывает, заставляя Мидея громко вобрать носом воздух. Мгла копошится цветными мушками, игриво покружив между пальцев. Сгущается до желания схватить её голыми руками, впиться в фантомную материю и с треском порвать.       Фаенон понуро сидит на кровати. Не шевелится, как высеченная мастером статуя, только голову лениво поднимает. Следит с искрой интереса, сверкнувшей в глубине лазурной радужки; она озаряется утраченным блеском — как озёрная гладь, над которой летит падающая звезда, рассекая кровавым хвостом бездну небосвода.       В груди сжимается. Неприятно, тянуще. Как рана, которая никак не может зарасти.       — На тебя без слёз не взглянешь, — хмыкает Мидей, распахивая дверцы на балкон. Ночь озаряется светом искусственного солнца — лучи, ореолом расходящиеся от светила, стрелами летят мимо. Непривычная яркость режет глаза, привыкшие к полотну тьмы — Мидей морщится, отворачивается на мгновение, а уголок губ Фаенона дёргается в усмешке. Сломанной. Надрывной. Он продолжает молчать, снова опустив опустошённый взгляд на руки, сцепленные в замок.       Солнечная игривость больше не скрывает пятна золотой ржавчины, расползшиеся на бинтах. Небольшие, но уже видные — Мидей прикусывает губу, сжав руки в кулаки, пока от ногтей не остаются следы-полумесяцы. Фаенон заперся в своих апартаментах несколько дней назад — не открывал дверь ни Аглае, ни взволнованной Трибби, ни приходящим с Сумеречного двора лекарям. Лишь слабо отвечал, что с ним всё в порядке.       Мидей тоже думал, что придётся забираться через балкон. И он совсем не ожидал, что входная дверь действительно приоткроется, а сам Фаенон, глянув на него побитым щенком, позволит войти.       — Бери чашу с водой, — громко командует Мидей, — и иди за мной.       Фаенон удивлённо хлопает глазами:       — С каких пор ты приказы тут раздаёшь?       — С этих самых, — скрещивает руки на груди и глядит до того пронизывающе, что Фаенон зябко ведёт плечами. Морщится едва заметно, храбрится, но это — тоже пустое. — Фаенон, — его имя вырывается в сжавшийся воздух низким рычанием, — или ты идёшь сюда сам, или тебя затащу я.       — А выбор?       — У тебя его нет.       — Ты ужасен!       Он отвечает ещё одним хмыком и скрывается в тёплой лучистости. Скрипят ножки стульев, протащившись по полу, одним рывком двигается ближе небольшой округлый столик. Мидей раздражённо притоптывает носком сапога, пока не слышит, как по комнате расползаются тихие и приближающиеся шаги.       Мягко вплыв на балкон, Фаенон плюхается на низенькое кресло, поставленное рядом с хмурым, как грозовые тучи, Мидеем. Звякает принесённая чаша, а вода в ней идёт рябью.       — Снимай, — кивком головы Мидей указывает на старый бинт, щитом укрывающий и раненый живот, и распоротую руку.       Фаенон склоняет голову к плечу.       — Может, сначала поужинаем?       Пытается отшутиться. Разрядить обстановку, чтобы она стала не такой давящей. В другой ситуации Мидей оценил бы шутку — и даже съязвил бы в ответ. Вечность дневного света больше не скрывает соцветия синяков, распускающихся на мраморной коже; кровавая едкость забивается в нос. С предплечья, увитого сетью вен, падает старый бинт, а Фаенон, пожевав нижнюю губу, протягивает руку ближе к Мидею.       Касание — неудержимость дрожи. Ещё один неодобрительный выдох капает в воздух смоляной вязкостью; подушечки пальцев аккуратно проходятся рядом со сбитыми костяшками, плавно поднимаясь к запястью, где суматошно бьётся пульс. Фаенон сдавленно шипит сквозь сжатые зубы, стоит лишь холодной тканью омыть воспалённую кожу, а непослушные волосы, упав на лицо, скрывают зажмуренные глаза.       — Зачем ты полез один? — проглотив рвущуюся наружу брань, спрашивает Мидей. — Геройство в зад клюнуло?       — Никого больше рядом не было, чтобы защитить людей.       Мидей бросает на него тяжёлый взгляд. Фаенон мог попробовать позвать кого-нибудь, а не пытаться одолеть монстров в одиночку. Он ведь не бессмертный. Просто человек — да, воин, равный самому Мидею, но не бессмертный. Если Танатос распахнёт для него врата подземного царства, то уже не отпустит.       Фаенон — дурак.       Мидей переживал. Не признается вслух, но он так до отвратительного сильно беспокоился, когда поползли первые слухи о том, что одного из златиусов в критическом состоянии доставили к лекарям. А затем Фаенон заперся в своих апартаментах. Даже не ел толком, кусает Мидей внутреннюю сторону щеки, ну точно — дурак.       Золотая кровь, разводами прилипнув к мокрой тряпке, тускло блестит в искусственных лучах. Фаенон поджимает губы, когда на глубокий порез ложится чистый бинт; вскидывает голову, мягким взглядом впиваясь в Мидея. Есть в нём нечто до сумасшедшего искреннее, трепетом ломающее кости. Фаенон выглядит невозможно уязвимым и открытым. Настоящим.       — Пообещай, — Мидей сжимает его ладонь в своей, всматривается в облачную воздушность глаз, под которыми успели залечь тёмные круги, — что в следующий раз начнёшь хоть немного думать головой.       Фаенон вздыхает. Думает. Обещания в их деле — невиданная блажь; какой герой бежит, поджав хвост? Как можно остаться в стороне, если есть возможность спасти чью-то жизнь? И Мидей понимает это лучше, чем кто-либо ещё, но всё равно ждёт.       Одно слово, чтобы успокоить.       Один жест, чтобы сердце разорвалось на лоскуты от чувств, штормом плещущихся внутри.       Фаенон наконец мягко улыбается. Накрывает горячую ладонь Мидея своей — голова идёт кругом от контрастов температур, от фантомного пара, поднимающегося вверх. И, немного поколебавшись, кивает.