disinterest

      Воздух в просторной студии был прохладен и свеж от кондиционера, но из-за собственного напряжения, Ноа было душно и противно. Шнапп сидел в кресле из черной искусственной кожи, пальцы непроизвольно теребили край футболки. Рядом, через пустое кресло, рассыпавшись с характерной для нее грацией, смеялась Милли. Ее смех был таким знакомым, таким домашним якорем в этом иногда странном море славы и съемок. Парень ловил ее взгляд и улыбался в ответ, но внутри уже начинала скрестись тревожная мышь предчувствия. Глава отдела промоушена Николь, женщина в безупречном пиджаке, щелкнула лазерной указкой по презентации на огромном экране. — Итак, команда, — ее голос был бодрым, как утренний кофе. — Это наш финальный рывок. «Очень странные дела» навсегда останутся в истории, и мы хотим проводить их с достоинством. Полтора месяца в Нью-Йорке. Это будет интенсивный промо-тур: вечерние шоу, фанатские встречи, пресс-дни, финальные большие интервью. Мы создаем финальную, и абсолютно незабываемую волну.  На экране всплыла схема с датами, городами (хотя основная база — Нью-Йорк), и… условиями проживания. Ноа прищурился и гулко сглотнул.  — Мы предлагаем вам два варианта, — продолжила Николь, и наиграно широко улыбнулась. Когда она активно взмахивала руками, парень замечал зелено-лиловые пятнышки на загорелой коже у воротника футболки. По слухам, которые иногда доходили до Шнаппа, он знал, что женщина многие годы не может уйти из абьюзивных отношений.  — Премиальные отели в Манхэттене, все оплачено. Или… — она сделала драматическую паузу, — аренда жилья в городе. Но с одним условием. Для атмосферы единства, которую мы так хотим транслировать, и для вашего же комфорта, мы предлагаем селиться парами. Это не обязаловка, но сильная рекомендация. Чтобы не было скучно, и чтобы вы таким образом  поддержали друг друга». В студии прошел оживленный гул. Ноа сразу же повернулся к Милли, его глаза загорелись детской надеждой. — Миллс, — позвал он, наклоняясь. Его голос дрожал от предвкушения и возможностей. — Это же для нас! Мы снимем что-нибудь крутое. Возьмем игровые приставки, и обязательно выберем квартиру с джакузи и видом на Централ-парк. Как в старые времена, даже лучше, правда?  Подруга положила руку ему на запястье, и в ее глазах Ноа прочел извинение еще до того, как она заговорила. — Ноа, крошка… — заговорила тихо Браун , едва ли не шепотом. Её пухлые губы слегка  слипались из-за малинового блеска. Парень с излишним вниманием глядел, как меняются блики на чужих губах, осознавая, что сейчас разрушаться его нелепые мечтания. — Я тебе не говорила, но... мне дали поблажку. У меня же Лав. Ей всего три месяца и я не смогу её бросить на такое время. И ещё Джейк… Они сказали, я могу приезжать только на ключевые события. Мне не нужно быть там все время, понимаешь?  Ощущение было таким знакомым и таким остро отрезвляющим. Будто пол ушел из-под ног, а он остался висеть в пустоте. Лав, с недавнего времени его крестница, его маленькое солнышко, — конечно, она была важнее всего. А также Джейк. И вообще семья Милли. До сих пор ему было тяжело осознать, что у его лучшей подруги детства — настоящая семья, где она жена и мать. Но даже это не заглушало жгучую боль покинутости. — О, — только и смог выдохнуть Ноа, и запоздало кивнул. Парень достал телефон, желая успокоить Браун и не показать, как это всё-таки задело его. Он сделал вид, что смотрит на экран, ища что-то очень важное. — Да, конечно. Это же правильно. Ты должна быть с ними, да.  Подруга облегчено выдохнула и сжала его предплечье в последний раз. Она взмахнула каштановыми волосами и откинулась обратно в своё кресло. Шнапп сильнее сжал пальцами край футболки и ткань сопротивляясь громко заскрипела. Черт, таким темпом вся его верхняя одежда растянется. Радовало только то, что ему больше не хотелось вгрызаться зубами в горловину футболок от тревожности, как было в детстве. Он кое-как отучил себя от этой привычки, потому что было противно от слюнявой ткани и мелких дырочек оставленных острыми зубами.  Обсуждение вокруг только набирало обороты. Калеб и Гейтен, словно два магнитных шарика, сразу же нашли друг друга, хлопая по плечам и обсуждая, в каком районе искать квартиру с крутыми ресторанами. Сэди, спокойная и совсем безмятежная, уже говорила по телефону с братом, договариваясь о его квартире в Бруклине. Взрослая часть каста — Наталья и Чарли, просто переглянулись и пожали плечами: они-то уже давно жили в Нью-Йорке, это для них было просто плюсиком к их повседневной жизни.  Ноа откинулся на спинку кресла, стараясь дышать ровно. И это тоже было не впервые. Это чувство «неуместности» преследовало его с самого начала. Первый сезон, где он был больше концепцией, чем персонажем. Пока все — Милли, Финн, Гейтен, Калеб, а после и Сэди — сходились на съемочной площадке и за ее пределами, становясь семьей, он был мальчиком, который только-только возвращается. Во втором сезоне он вложил в Уилла всю свою душу, пытался встроиться, влиться. Но к тому моменту связи уже были выкованы в огне первых безумных успехов. Он был рядом, он был частью, но всегда с привкусом легкой отстраненности. Будто он опоздал на самый важный поезд. И вот вновь, парень ощущал, что опять опаздывает. Его взгляд, сам того не желая, нашел Финна. Тот сидел вполоборота, упираясь рукой в спинку кресла Джо Кири, и что-то горячо ему доказывал, озорно улыбаясь.  — Да брось, Джо, будет весело! — голос Вулфарда сегодня немного хрипловатый, долетал до Шнаппа. — Мы найдем студию с барабанной установкой, ты сможешь репетировать. Будем заказывать пиццу в четыре утра. Просто представь!  Но Джо, уже погруженный в свой взлетающий музыкальный проект, лишь отрицательно качал головой, добродушно отмахиваясь.  — Финн, братан, я даже чемоданов не возьму. Буду с концертов заскакивать на день-два. Мне сейчас нельзя осесть.  Ноа моргнул, и случилось это. Финн, как будто почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, обернулся. Его темные глаза встретились с глазами парня. На секунду в них не было ничего — ни тепла, ни холода. Просто констатация факта: «А, Ноа». Потом он, кажется, вспомнил о ситуации. Взгляд его скользнул по студии, по быстро образующимся парам, и вернулся обратно к Шнаппу. Вулфард поднял бровь, сделал легкий, почти незаметный жест подбородком в сторону Ноа и сказал, не повышая голоса, но так, что слова прозвучали с леденящей ясностью:  — Шнапп, похоже, мы с тобой остались без пары. Будем терпеть друг друга эти полтора месяца?  Предложение было брошено как кость псу. Без энтузиазма, или даже вежливой улыбки. Просто констатация и решение логистической задачи. Абсолютно резонно, если честно. Парень почувствовал, как кровь приливает к его щекам. Он кивнул, слишком резко. — Да, — выдавил он. Но даже просто найти сил на натянутую улыбку у Ноа не получалось. — Конечно, без проблем.  — Отлично, — Финн дернул ртом, и тут же отвернулся, возвращаясь к беседе с Джо, как будто только что поставил галочку в списке дел. — Тогда я займусь поиском жилья. Пришлю тебе позже детали. Всю дорогу до своей временной гостиницы, а потом и в путь до адреса, который прислал Вулфард (кратко, без лишних слов: «Адрес. Ключ под ковриком. Заезжай после трех»), Ноа преследовали воспоминания. Они были яркими и слегка болезненно-сладкими. Воспоминания о тринадцатилетнем мальчике, который смотрел на практически — пятнадцатилетнего Финна Вульфарда как на воплощение всего крутого и недосягаемого в этом мире. О том, как замирало сердце, когда Финн клал ему руку на плечо и сжимал, хваля его игру. О долгих разговорах в чужом трейлере, где пахло попкорном и дорогим одеколонном Вулфарда. Финн был одним из его «гей-пробуждением» — тихим, паническим, восхитительным и одновременно ужасным. Это было так просто и так сложно: однажды Шнапп просто понял, что ждет не дождется, когда увидит его снова. А потом что-то почему-то сломалось. Финн отдалился. Его ответы в соцсетях стали короче, встречи на нейтральных территориях — реже и натянутее. Уже казалось невозможным оставаться где-то только вдвоем без ребят, всё становилось диким, просто абсурдно неловким. Ноа винил себя, возрастную разницу и занятость. Это было больно, как потеря части себя, которую только-только начал осознавать. И потом, о чудо. Пятый сезон, вновь Уилл и Майк. История, которую он всегда чувствовал, но которую так беспощадно оборвали и просто выкинули в мусорку. Успокаивающие слова Вулфарда. Сначала неловкие, затем все более глубокие. И снова — разговоры и безмятежный смех. Коллега снова был рядом, теплый, настоящий, действительно его Финн. Старая симпатия вспыхнула с новой, взрослой и безнадежной силой. Шнапп дышал полной грудью, наивно думая, что время наверстало упущенное. Парень зачем-то пытался действовать. Предлагал сходить на новый арт-хаусный фильм («Занят, Ноа, сорян»), прислал трек новой группы, которую, как он знал, Вулфард оценит («Круто, спасибо»), затеял разговор о книгах, на которые Финн отвечал односложно. А потом был тот злополучный вечер после завершения съемок. Несколько коктейлей, общая эйфория от финала. Ноа, набравшись смелости (глупой, детской смелости), позволил себе легкий, почти невинный флирт. Комплимент внешности, чуть более долгий, чем нужно, взгляд, случайное прикосновение к руке. Вулфард замер. Он не отстранился резко, нет. Не сделал ему что-то грубое, или же сказал. Финн просто… будто выключился. Его глаза, секунду назад теплые, стали гладкими, как лед на озере. — Не надо так, Ноа, — сказал он тихо и осторожно, но так, что каждое слово врезалось в память. — Это не… Просто, не надо.  Шнаппа мгновенно спустили с небес на землю.  Да и все, занавес упал. Вулфард стал вновь вежливым, профессиональным и бесконечно далеким. Ноа сгорал от внутреннего стыда. Парень осознавал всю глубину своего самообмана. Он тянул эту дружбу в одиночку. Он был навязчивым и нелепым. И теперь ему предстояло жить с этим человеком, который был для него всей вселенной и самым болезненным отказом, в течение полутора месяцев. Квартира, которую нашел Финн, была по истине — шикарной. Лофт в Сохо с высокими потолками, кирпичными стенами и панорамными окнами. Все было стильно, минималистично и абсолютно бездушно. Как выставочный образец, ей богу. Коллеги еще не было. Шнапп закатил свой чемодан в меньшую из двух спален (большая, с выходом на крошечную лоджию, очевидно, была занята парой ботинок Вулфарда у кровати). Он сел на белоснежный, жесткий матрас и начал механически разбирать вещи, немного требующимися руками. Каждый свитер, каждую книгу он клал на полку с чувством, что почти замуровывает себя в склеп. Ноа должен жить здесь. Вместе этим безразличным холодом. И самое нелепое — со своими призрачными, никчемными чувствами. С воспоминаниями о смехе, который когда-то был общим. Он должен был вновь стать профессионалом. Сыграть и эту роль — роль коллеги, который не обременяет, не требует, не надеется. Ему ведь не впервой, легче легкого, ведь так? За окном Нью-Йорк гудел своей бесконечной, равнодушной жизнью. А в груди у Ноа Шнаппа лежал тяжелый, холодный камень. И все, что парень мог сейчас это думать: как же он будет дышать эти полтора месяца в одном доме с человеком, который когда-то научил его, что такое дыхание, а потом лишил его воздуха.