Топи

Денис и Гена ехали по трассе в кромешной, сосущей тьме. Путь их был бесцельным — просто «свалить на выходные куда глаза глядят», чтобы отдохнуть от духоты города. Гена рулил своей верной, потрёпанной жизнью «Ладой»-девяткой, которая гремела, скрипела и периодически кашляла, но ехала, сука ехала. Денис сидел на пассажирском, тупо уставившись в окно на мелькающие под светом фар редкие деревья и разбитые указатели. — Бля, Зуев, куда мы вообще едем? — спросил Денис, закуривая. — Кажется, мы уже три раза проехали мимо одного и того же леса. — Я знаю что ли, — философски ответил Гена, крутя баранку. — Трасса — она и есть трасса. Где кончится — там и вылезем. Их «вылезание» оказалось неожиданным. Откуда-то сбоку вынырнул потухший указатель, на котором едва читалось: «Топи. 2 км». Гена, не долго думая, свернул на разбитую грунтовку. — Пошли, глянем, что за Топи такие, — сказал он, словно речь шла не о неизвестной деревне в три часа ночи, а о новой пиццерии. Дорога оказалась адской. Ямы, в которые проваливалась «Лада» чуть ли не по капот, лужи с непонятной глубиной. Машина скрежетала, стонала, но ползла вперёд, как танк. Наконец, они въехали в то, что можно было назвать деревней. Две кривые улицы, по бокам — тёмные, покосившиеся избы, некоторые явно заброшены. Ни огонька, ни души. Тишина стояла такая густая, что слышно было, как Гена щёлкает зажигалкой. — Ну и жопа мира, — констатировал Денис, выбрасывая окурок в открытое окно. — Прямо как у моего отца в гараже. Они проехали почти всю деревню, когда Гена нажал на тормоз. Фары выхватили из темноты одинокий дом. Он был покрепче остальных, кирпичный, но с облупившейся штукатуркой. Окна были тёмными, дверь — закрытой, но без замка, судя по тому, что она слегка хлопала на ветру. — Ну что, Титов, — сказал Гена, выключая двигатель. — Будем ночевать в машине или рискнём? Рискнули. Дверь, скрипнув, поддалась. Внутри пахло пылью, сыростью и старой печкой. Фонариком с телефона осветили комнату: голые стены, грубая деревянная мебель, застеленная старой клеёнкой стол. Зато были две кровати с сенниками и даже печка-буржуйка. — Рай, блядь, — сказал Денис, ставя на пол сумку с пивом. — Пять звёзд. Слушай, а тут кто-то жил вообще? — А похуй, — ответил Гена, уже доставая банки. — Главное — крыша над головой и дверь закрывается. А то вдруг тут местные упыри ходят. Они расстелили на кроватях свои куртки, закусили чипсами, запили пивом. Тишина вокруг была не городской, а какой-то давящей, деревенской. Слух цеплялся за каждый шорох за стеной, за скрип половиц. — Чего-то жутковато, — признался Денис, прислушиваясь. — Да брось ты, — махнул рукой Гена, но сам прислушался. — Просто ветер. Или крысы. Выпей ещё, и всё норм будет. После первого пива и осмотра основного помещения, любопытство начало брать верх над усталостью. Света от двух фонариков на телефонах едва хватало, чтобы разгонять мрак. — Давай, глянем, что тут ещё есть, — предложил Гена, поднимаясь с скрипучей кровати. — Вдруг клад, зарыт. — Или труп, — мрачно добавил Денис, но тоже последовал за ним. Они двинулись вглубь дома. Дверь в соседнюю комнату вела в нечто, напоминающее кухню-каморку. Там стояла древняя, ржавая плита на дровах, закопчённый стол и… холодильник. Старый, советский, бежевый «ЗИЛ», похожий на гроб. Он гудел в тишине так, будто это старый корячащий автомобиль   — О, холодильник работает! — удивился Гена. — Значит, свет тут всё-таки есть, просто в доме лампочки повыкручивали. Интересно, что внутри? Он с некоторым усилием потянул за ручку. Дверь со скрипом открылась. Внутри пахло холодом, старым пластиком и… жизнью. На полках лежало несколько странных, забытых предметов. Полупустая банка с непонятным вареньем, пачка соли. И на верхней полке — аккуратно, как будто их оставили вчера, лежали шесть белых яиц в картонной упаковке и толстый, кольчатый батон докторской колбасы в целлофане. Колбаса выглядела свежей. Денис и Гена переглянулись. — Что за? — тихо спросил Денис. — Кто-то тут живёт? — Да хер его знает, — пожал плечами Гена, но его глаза загорелись азартом. — Может, старики какие, в город уехали, а продукты оставили. Или… призраки тут колбасу жрут. Он потрогал колбасу. Холодная, но не ледяная. Яйца тоже были прохладными. — Бля, они свежие, — заключил он. — Вот это удача, Титов! Настоящая халява! Чувство странной, почти воровской радости охватило их обоих. Они уже не думали о возможных хозяевах. Они думали о еде. — Слушай, я жрать хочу, как волк, — заявил Гена, вытаскивая продукты. — Нажрались чипсов и пива, а нормальной жрачки нет. Сейчас я нам яишенку с колбасой сделаю, будет пиздец как вкусно. Ты печку-то эту… буржуйку растопить сможешь? Денис, воодушевлённый перспективой горячей еды, кивнул. — Щас, поищем, чем растопить. Тут наверняка дрова или хворост есть. Пока Денис копался возле печки, находя в сенях охапку сухих лучин и старых газет, Гена принялся за дело. Он нашёл на пыльной полке чугунную сковороду, замыл её под скрипучим краном. Разбил яйца в миску, ловко взболтал их вилкой, нарезал колбасу толстыми, аппетитными кружками. Денис тем временем раздул в печурке огонь. Помещение постепенно наполнялось тёплым, живым светом от пламени и ароматом дыма. — Вот, смотри, по-домашнему, блядь, — с гордостью говорил Гена, выливая яичную массу на раскалённую сковороду. Шипение и аромат жареного масла мгновенно преобразили заброшенную кухню. — Не то, что твои дошираки. — Молчи, кулинар, — усмехнулся Денис, но смотрел на сковороду с нескрываемым ожиданием. В комнате стало жарко и уютно от огня в буржуйке. Свет пламени прыгал по стенам, отбрасывая гигантские, пляшущие тени. Гена, сосредоточенно наклонившись над старой чугунной сковородой, был в своей стихии. Он ловко подбрасывал нарезанные толстыми кружками ломти колбасы в шипящее масло, а потом вылил туда взболтанные в миске яйца. Аромат жареного лука и копчёной докторской наполнил душное помещение, заставляя слюнки течь. Гена что-то бормотал себе под нос, помешивая содержимое сковороды деревянной лопаткой. — Вот, сука, это да… Надо бы перчику, но и так сойдёт, — проворчал он, и мускулы на его предплечьях играли при каждом движении. Денис стоял у печки, прислонившись к косяку, и смотрел. Сначала на еду. Потом — на Гену. Свет огня вырисовывал его профиль: упрямый подбородок, коротко стриженный затылок, капли пота на висках от жара печи. Он видел, как ткань футболки натягивается на его спине, когда он наклоняется, как уверенно и легко он управляется с этой примитивной готовкой посреди хаоса. И что-то внутри Дениса, подогретое пивом, темнотой и этой странной, почти интимной обстановкой, начало шевелиться. Он оттолкнулся от косяка и тихо подошёл к Гене сзади. Тот не услышал его шагов из-за шипения еды и собственного бормотания. Денис встал так близко, что почувствовал исходящее от его спины тепло. Он наклонился к самому его уху, и его голос прозвучал низко, хрипло, неожиданно даже для него самого: — Знаешь, Зуев… я тут смотрю на тебя и думаю… меня блядь так возбуждает. Гена вздрогнул, лопатка на мгновение замерла в воздухе. — Чего? — непонимающе буркнул он, на пол-оборота повернув голову. Денис не отступил. Его дыхание обожгло Гене кожу на шее. — Мужчина, который готовит… особенно такой грубый, как ты, с мозолями на руках и матом через слово… это горячее, чем эта твоя сковорода. Я тут стою и хочу тебя трахнуть прямо на этом ебучом кухонном столе. Пока яичница не остыла. Слова повисли в воздухе, смешавшись с запахом еды и дыма. Гена полностью замер. Не отпрянул. Не обернулся с кулаками. Он стоял, сжав ручку лопатки, его спина напряглась. В тишине, нарушаемой только потрескиванием поленьев и шипением яичницы, было слышно его учащённое дыхание. Прошло несколько секунд, которые показались вечностью. Потом Гена медленно, очень медленно повернул голову, чтобы встретиться с Денисом взглядом. В его глазах, освещённых огнём, не было ни отвращения, ни злости. Было шок, растерянность и… проблеск чего-то дикого, задетого и заинтересованного. — Ты… совсем охренел, Титов? — выдохнул он, но в его голосе не было прежней бравады. Он был сдавленным. — От пива, что ли, поехала крыша? Денис не отвечал. Он просто смотрел на него, его собственное возбуждение было теперь таким же явным и требовательным, как голод. Он положил руку Гене на бок, чуть ниже ребер, почувствовал, как тот вздрогнул всем телом. — Пиво тут ни при чём, — тихо сказал Денис. — Просто реальность. Так что как, Зуев? Будем жрать остывшую яичницу, или… разогреем что-нибудь ещё? Он не двигался, давая тому время. Время отпрянуть, послать его нахуй, рассмеяться. Но Гена не сделал ни того, ни другого. Он просто стоял, глядя на него, а на сковороде тем временем яичница начинала чуть подгорать по краям. Гена стоял, окаменев, пока слова Дениса висели в горячем, пропитанном запахами воздухе. Шипение яичницы на плите стало навязчивым, тревожным звуком, отсчитывающим секунды его нерешительности. А потом Денис сделал первый, необратимый шаг. Его рука, тёплая и уверенная, скользнула не по спине, а вниз. Резко, без спроса, Денис засунул её Гене в штаны, под резинку боксёров. Его пальцы сразу нашли свою цель — горячий, быстро наполняющийся кровью член. — Вот же, блядь, — прошептал Денис прямо в его ухо, облизывая мочку. — Уже твёрдый, как скала. Говорил же — возбуждаешь. Готовить, сука, можешь. А как насчёт принимать? Его пальцы обхватили ствол, начали двигаться, сначала медленно, изучающе, потом увереннее. Гена резко вдохнул, его тело дёрнулось, но не для того, чтобы оттолкнуть. Он просек, опёршись ладонями о край стола, раздавив под собой крошки и пыль. Его голова упала на грудь. — Дэн… стой, бля… — попытался он выдохнуть, но это звучало как мольба, а не приказ. Его собственное бедро предательски дёрнулось навстречу движению руки Дениса. Денис проигнорировал его полу-протест. Он прижался губами к его шее, оставляя влажные, жадные поцелуи, перемежая их словами. — Не пизди без причины. Хочу слышать, как тебя рвёт на части. Как моя рука тебя заводит. И Гена застонал. Низко, сдавленно, сдав стон в кулак, но это был стон. Его сопротивление таяло, как снег на раскалённой сковороде. Он был сильнее физически, мог одним движением отшвырнуть Дениса. Но не сделал этого. Всё его тело, каждый мускул, был пойман в ловушку этого нового, запретного и сильного ощущения. Денис почувствовал это. Он убрал руку, заставив Гену бессознательно выдохнуть от разочарования. Но это была лишь пауза. Денис силой, но без жестокости, наклонил его вперёд, так чтобы Гена почти лёг грудью на грубую поверхность кухонного стола. Одним резким движением он стянул с него штаны и трусы до колен, обнажив его ягодицы. Холодный воздух ударил по горячей коже. Не теряя времени, Денис расстегнул свои джинсы, стянул их вместе с боксёрами. Его собственный член, давно уже стоящий колом, освободился. Потом поднёс два пальца к губам Гены. — Облизывай, — приказал он, и это не было просьбой. — Хорошенько. Сам приготовишь, сам и поможешь. Гена, с затуманенным от возбуждения взглядом, послушно, почти автоматически, облизвал его пальцы, его язык был горячим и влажным. Денис удовлетворённо хмыкнул и опустил руку между его ягодиц. Первый палец вошёл туго. Гена вскрикнул, его тело напряглось. — Расслабься, — прошипел Денис, но продолжал медленно, неуклонно вводить палец, растягивая плотное мышечное кольцо. — Всё, уже внутри. Дыши. И Гена задышал. Прерывисто, томно, его стоны становились громче, менее контролируемыми по мере того, как Денис двигал пальцем. Когда он добавил второй палец и начал растягивать его ещё больше, Гена зарычал, вцепившись пальцами в дерево стола. — Бля-я-ядь… — вырвалось у него, когда пальцы Дениса нашли то, что нужно. Простата. Чёткий, чувствительный узелок. Денис надавил, и Гена взвыл, его тело выгнулось в неестественной, чувственной дуге. Стоны стали громче, отчаяннее, в них уже не было ни стыда, ни попытки скрыться. Была только животная реакция на невыносимое, сокрушительное удовольствие. — Вот видишь, — Денис говорил, продолжая массировать то чувствительное место, наблюдая, как Гена теряет контроль. — Какой же ты… готовый. Вся твоя крутость, всё твоё «нахрен иди» — испарилось. Осталась только сучка, которая хочет, чтобы её выебали. И я сейчас это сделаю. Натяжение в маленькой, душной кухне достигло предела. Смазки было мало, да и была она неподходящей, но Дениса это уже не волновало. Он взял свой член в руку, направил к растянутому, влажному от слюны входу, и с одним резким, безжалостным толчком вошёл в Гену. Тот издал звук, который был далёк от стона — это был сдавленный, хриплый вопль, в котором смешались боль, шок и первая волна невероятного, запретного заполнения. Его тело дёрнулось, пытаясь бежать, но Денис уже держал его за бёдра, пригвождая к столу. — Ох… бля… — вырвалось у Гены, его пальцы впились в дерево так, что, казалось, вот-вот сломают ногти. — Не сдерживайся, — прошипел Денис, начиная двигаться, сначала медленно, позволяя телу приспособиться. Его голос был хриплым от напряжения. — Стони громче. Я хочу слышать каждый твой выдох, каждое «ах». Покажи, как тебя рвёт на части. Гена, с лицом, прижатым к холодной столешнице, попытался что-то пробурчать, но это было неразборчиво. Тогда Денис, не сбавляя темпа, шлёпнул его по ягодице — не со зла, а властно, звонко. Удар отозвался горячей волной. — Я сказал — стони! — его голос стал жёстче. — Или хочешь, чтобы я остановился и оставил тебя вот так, на полпути, с торчащим в тебе хуем? Кайфа тогда не получишь никакого. Угроза сработала. Но не так, как хотел Денис. Гена резко повернул голову, насколько мог, его глаза были затуманены, но в них тлел знакомый, упрямый огонь. — Закрой… свой ебаный рот… и делай уже своё дело, — прохрипел он, но в его голосе уже не было прежней силы. Было раздражение, смешанное с отчаянным желанием, чтобы это продолжалось. Денис усмехнулся. Он наклонился, схватил Гену за  волосы на затылке и дёрнул, заставив его выгнуть спину. — Нет, — сказал он тихо, но так, чтобы каждое слово впилось, как гвоздь. — Ты будешь стонать. И выкрикивать моё имя. Понял, Зуев? Денис. Кричи «Денис». Гена застонал, на этот раз громче, когда Денис, всё ещё держа его за волосы, вошёл в него глубже, с новой силой. — Хо… хорошо… — сдался он, наконец, его сопротивление испарилось, растворившись в море физических ощущений. — Хорошо, блядь… Довольный, Денис отпустил его волосы. Одной рукой он продолжал двигаться, находя теперь тот ритм, который заставлял Гену терять дар речи. Другой рукой он потянулся вперёд, обхватив его член, который всё это время был твёрдым и пульсирующим между его животом и столом. Он начал дрочить ему в такт своим толчкам. Сочетание двойной стимуляции стало для Гены последней каплей. Он зарычал, его тело начало бешено биться — Давай… быстрее, ёб твою мать… быстрее! — выкрикнул он, его голос сорвался, в нём не осталось ничего, кроме чистой, животной потребности. Денис ускорился. Его движения стали резче, глубже, безрассуднее. Он чувствовал, как его собственное напряжение копится внизу живота, как предвестник бури. Гена под ним стонал уже не переставая, его крики превратились в сплошной, прерывистый вой, в котором иногда прорывалось «Дэн… Денис… ааа!». Их финалы настигли их почти одновременно. Гена кончил первым — с длинным, срывающимся стоном, его семя горячими полосами выплеснулось на старую древесину стола под ним. Спазмы его внутренних мышц сжали Дениса, и того накрыла собственная, сокрушительная волна. Он вогнал в него последний, глубокий толчок и замер, издав низкий, хриплый рёв, его тело выгнулось в дугу над согнутой спиной Гены. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Нарушали её только их тяжёлое, прерывистое дыхание и тихое шипение яичницы на плите, которая к этому моменту превратилась в сухую, подгорелую лепёшку. Они лежали так, сплетённые, липкие от пота и других жидкостей, в полном молчании, пытаясь осмыслить, что, сука, только что произошло в этой заброшенной кухне посреди нигде. Денис медленно, с тихим стоном облегчения, вышел из Гены. Его тело, налитое свинцовой усталостью и удовлетворением, обмякло, и он всей тяжестью рухнул на спину Гене, прижимая его к липкому, пропахшему потом и сексом столу. Грудь к спине, живот к пояснице. Он чувствовал, как под собой дрожит мощное тело Гены, слышал его частое, сбившееся дыхание. — Бля… — выдохнул Денис прямо в его затылок, его губы коснулись мокрой от пота кожи. — Это… это надо повторить. Обязательно. Его слова, произнесённые с откровенным, почти детским восхищением, видимо, стали последней каплей. Гена, который до этого момента лежал неподвижно, будто парализованный пережитым, вдруг резко дёрнулся. Он не оттолкнул Дениса, но его тело напряглось. — Ты… — его голос прозвучал хрипло, сдавленно, пробиваясь сквозь одышку. — Ты, блядь… настоящий БДСМщик хренов. Садист ебаный. В его словах не было злости. Было изумление. Шок. И какое-то странное, неловкое признание. Признание в том, что он, Гена Зуев, который всегда считал себя тем ещё альфачом, только что позволил — нет, не позволил, а подчинился — такому обращению. И, что самое пиздатое, ему это понравилось. Дико, до дрожи в коленях. Денис не стал спорить. Не стал оправдываться. Вместо этого он приподнялся на локтях и медленно, почти нежно, начал целовать его спину. Его губы скользили по горячей, влажной коже между лопатками, по напряжённым мышцам вдоль позвоночника, покрытым тонкой сетью мелких царапин. Каждый поцелуй был лёгким, почти ласковым, резким контрастом на фоне той грубой ярости, что была минуту назад. — Может, и садист, — тихо согласился Денис между поцелуями, его голос был теперь спокойным, усталым. — Но ты… ты был хорош. Слушался в конце. Кричал моё имя. Он снова опустил голову, прижавшись щекой к его лопатке. Гена под ним вздрогнул, но не отстранился. Он лежал, прижатый к столу, и его дыхание понемногу начало выравниваться. — Яичница, наверное, сгорела, — наконец пробормотал Гена, и в его голосе прозвучала первая, неуверенная попытка вернуться к чему-то нормальному. Денис фыркнул, его грудь вздрогнула от смешка. — Похуй на яичницу, — сказал он. — Главное — не сгорел ты. Он ещё раз поцеловал его в плечо и наконец откатился в сторону, позволяя Гене подняться.