Ведьма

Ты солдат

И на какой бы ты не бился войне

Прости я буду на другой стороне,

Я вечно буду на другой стороне…

Тибальт жил отшельником: небольшой домишко на отшибе, крепкие стены, плотные шторы, заросший садик, скрывающий от чужих глаз окруженную частым забором территорию. У Тибальта не было гостей, все, что менялось в его доме это продукты, дрова и пергаменты — на пергаментах его подчинённые писали отчёты. Вернее, не совсем его, да и отчёты не совсем ему — верховным инквизитором был отец Тибальта. Поэтому Тибальт и брал все эти отчёты на дом — отец велел разбирать их и кратко переписывать для него. Еще Тибальт работал и «в поле» — так велел отец, чтобы он набрался опыта. Правда, ведьмы попадались нечасто — чаще люди из зависти и корысти обвиняли невинных. Тот день, когда спокойствие уединенного домика на отшибе оказалось потревоженно, начался обычно — отец снова отправил его на дело, на другой конец города. Тибальт подозревал, что он просто поддерживает за счёт работы сына свой статус: мол, смотрите, какого бравого инквизитора вырастил! Тибальт был не против. Наверное… Эксплуатация со стороны родителя хоть и была общественно одобряема, но бывали же и люди, выбирающиеся из рамок узкой семейной профессии? Хотя… Возможно, им же это оборачивалось боком. Он не видел людей, кроме родичей, и не мог судить что для него лучше. Равняться на влюбчивую и нежную кузину Тибальт не хотел, на депрессивную истеричку-тётку — тем более, слабый до развлечений и алкоголя дядя с огромным животом и обвисшими аж на усы щеками тем более не был целью для подражания. Отец… Одно время он казался эталоном взрослого мужчины: принципы, непримиримость, уверенность. Затем… Этого стало не хватать. Наверное, Тибальт бы хотел найти друзей — чтобы выпивать с ними, танцевать, смеяться. Но, увы, этого было нельзя — отец вполне ясно дал понять, что любого его друга маги смогут использовать как марионетку, чтобы подобраться к верхушке инквизиции. Правда, отец сам использовал как марионетку уже его, а не абстрактного друга, чтобы в этой инквизиции задержаться… Из-за всех этих размышлений, когда Тибальт пешком добрался до места, где крестьяне встретили ведьму, он задержался взглядом на молодом мужчине в фиолетовых одеждах — кудрявые, будто вьющий виноград темные волосы, живая мимика, счастливая улыбка. В компании двух молодых людей из дома Монтекки он пил — бокалы на высоких изящных ножках ловили солнечные блики. От этой картины веяло счастьем, искрами веселья и тёплым летним днем. — Господин инквизитор! Тибальт только мазнул по компании Монтекки нечитаемым взглядом и обратил все свое внимание на своего свидетеля. Старичок смешного роста, выглядящий приятно благообразно несмотря на острые частые морщины, жестом попросил инквизитора наклониться. — Этот парень отловил трех крыс и обратил их бокалами на моих глазах, — прошипел старичок шёпотом, теряя свои довольные черты. Он явственно косился на весельчака в фиолетовом. — А бутыль вина достал из кармана, в котором и ладонь с трудом помещается! Я сразу же отправил голубя, господин инквизитор… К концу речи голос у старика захрипел, дрогнул и пропал, заставляя еле слышно шипеть. — Благодарю за бдительность, сеньор, вам лучше отойти под защиту стен, — с дежурной вежливостью ответил ему Тибальт, распрямляясь. В голове заворочалось раздражение: ну, достал вино из кармана — не украл же? И по крысам никто убиваться не будет — уличные паразиты стали произведением стеклодувного искусства. Почему ему нужно прерывать этот радостный момент? Бесчестная работа… — Молодые люди, — тем не менее оборвал смех Тибальт. — Что такое, господин инквизитор? — хитрый взгляд предполагаемой ведьмы будто облизал его плечи: Тибальт даже засомневался, парень ли перед ним. — Хотите выпить? И он даже приглашающе кивнул на четвёртый бокал, непонятно зачем стоящий на крае короба. — В следующей жизни — непременно, — не позволил себя отвлечь Тибальт. — А пока что покажите, будьте любезны, ваши кресты, все трое. Один из Монтекки, брюнет, заворчал про святош, но не особенно нарываясь, в пол силы, и послушно достал крестик из-под края рубахи, закрытой синим камзолом. Второй, блондинистый, прокопался дольше — отстегивал ворот, — но тоже в итоге достал серый шнурок, на котором висел и серебрянный крест. Указанный как ведьма парень в фиолетовом смотрел на это с интересом. — Вы представляете, господин инквизитор! Буквально сегодня утром вот этот придурок, — кудрявый ткнул пальцем в сторону блондина. — Во время шуточной дуэли порвал шнур моего креста! Я как раз после обеда хотел пройтись до церкви, да вот незадача: вас встретил. — Порванный шнур у вас с собой? — недовольно спросил Тибальт. Ни одна встречанная им прежде ведьма не придумывала таких нелепых историй. — Не подумал даже, что понадобится кому-то предъявлять, — обезоруживающе улыбнулся ведьмак. — У меня теперь сложности? Из-за того, что появился на улице без крестика? — Ну что вы, никаких сложностей, — качнул головой Тибальт, буравя его взглядом. А затем, не отводя глаз, достал из кармана в поясной сумке свой инквизиторский крест, благославленный Папой. Вся эта процедура была рассчитана на то, что ведьмы не носят кресты — символы церкви доставляют им физическую боль. Если же дать им в руки предмет такой божественной силы, как крест, освещенный самим наместником Бога на земле — их боль будет совершенно заметна, — тогда как обычный человек не отреагирует негативно. — Возьмите в руки и подержите около двух минут, этого будет достаточно, — просто оповестил Тибальт. Кудрявый поменялся в лице. Он попытался в легкомысленном жесте пожать плечами, но вышло неловко, поэтому следующее движение вышло дерганным — потянулся резко, почти вырвал шнур из рук инквизитора и сжал сильно — будь металл чуть мягче, погнулся бы. Напряженная ладонь с проявившимися сухожилиями задрожала. По его лицу было заметно, как тяжело ему даётся держать в руках священный крест, но Тибальт подождал около пятнадцати секунд — послышался выдох сквозь зубы и крест полетел на камни мостовой. Монтекки замерли. Не спеша, Капулетти нагнулся и поднял свой реквизит усталого шута. — Пройдемте со мной, сеньор. Тибальт шёл следом за парнем, что не делал попыток вырваться и убежать, и просто смотрел на потряхивающиеся при каждом шаге кучеряшки. Красивый. Соблазнительный, как и все ведьмы. Наверное, есть заклятие, что делает ведьму привлекательной внешне, или они все просто происходят от суккубов, потому так притягательны. А возможно, Тибальт просто любит риск — вот его и тянет к тем, кто приносит больше всего неприятностей. Ведь мог этот же парень заколдовать крыс, не привлекая внимания? Отойти в переулок, наложить свое проклятье, а выйти к друзьям уже с выпивкой и посудой? Наверняка мог. Но не подумал, решил, что никому нет до него дела на пустой улочке, не оглянулся лишний раз — вот сеньор Кеслер из лавки напротив и засек. Все любители риска попадаются, забывая об осторожности. Кто-то сразу же, а кому-то везёт забраться подальше — потому так больно после падать. — Эй, о прекраснейший из инквизиторов, а как я попался? — долго молчать маг не смог. — Информаторы и свидетели имеют право на конфиденциальность, — подчеркнуто нейтрально ответил Тибальт. — Ромео сдал? — предположил парень, будто не услышав его. — Или Бенволио? — Вам просто стоило быть осторожнее, — буркнул Тибальт в ответ. Кажется, не увидев привычной ярости ко всем созданиям гиены огненной, маг решил что ему можно доверить свои переживания. — Да ладно, они никогда меня не понимали, — фыркнул кудрявый. — Сколько бы я чудес не сделал, все равно боятся магии как огня, чертовы христиане. — Не ляпните такое в офисе инквизиции, если не хотите чтобы Монтекки привлекли как сообщников за укрывательство. — Да, не стоит их семье репутацию еще сильнее портить… Монтекки были верными сторонниками лютеранства, потому с церковью всегда были на ножах. По сути, это семейство в свое время подобрало под себя весь протестантизм — поэтому Тибальт и имел представление, кого видит перед собой. Врага отец учил знать в лицо, хоть у истинных служителей господа и не должно быть врагов. Тибальт свято придерживался принципа «не судите да не судимы будете», потому что так учил отец — в его работе это помогало ещё и тем, что он был беспристрастен. С рождения Тибальт был глиной, из которой один раз можно было вылепить идеального сына своей семьи, но через время глина засыхала и дальше лепить было невозможно — при одной только попытке все полученное прежде трескалось по швам. Потому хорошего инквизитора из него и не выходило — слишком лицемерно нарушать божьи заповеди для усиления их влияния на мир. Изначально его лепили не так, вера не была просто интересным фактом о человеке. Это был свод правил, внутреннее законадательство, нарушение которого каралось самим собой. В вере не было места ненависти над неверными и чернокнижниками, не было тяги к насилию над теми, что веру неправильно истолковал, не было правила «раз мы делаем благое дело, то на этом определённо необходимо нажиться» — так его воспитывали с раннего детства. В этом была его гордость. В этом была и его слабость — вечный мальчик на побегушках у собственного отца, что умел сам себя перелепить под нужные цели. — Эй, о прекраснейший инквизитор, а как вас зовут? — меняет тему колдун, а Тибальт старается не удивляться — видимо, такая смелость и разговорчивость это реакция на стресс. Когда инквизитор не ответил, парень продолжил: — Меня — Меркуцио Эйзен. Я маг предсказатель, могу по ладошке погадать! — Я Тибальт Капулетти, помощник верховного инквизитора, — все же ответил он со вздохом. — И его сын? — как-то понимающе уточнил Меркуцио. На кивок он продолжил: — Я тоже был вынужден идти по стопам отца. Хиромантия, гадание по внутренностям животных, таро… Хорошо, что в плане предсказаний я оказался абсолютно бесталанным и семья переключилась на младшего брата. — У тебя есть магические интересы кроме требований семьи? — чтобы поддержать разговор спросил Тибальт. — Или что-то, чем ты сам хотел бы заниматься? — Превращение одного в другое — трансфигурация, — ответил Меркуцио, лишь чуть задумавшись. — Мне нравится колдовать, а трансфигурация позволяет производить в высшей форме колдовство. Тибальт обвел его задумчивым взглядом. — Я верю, это выходит у тебя превосходно. Меркуцио повел плечами. — Не лучше, чем у обычного обученного колдуна. А хотелось бы создавать из пыли произведения искусства, превращать солнечный свет в дворцы и мосты, сломанную лапку муравья лечить одним взмахом… — Во всем помогает практика, — ответил ему Тибальт. — У тебя есть план, как сбежать от инквизиции? Колдун обернулся подозрительно. — А ты что же, хочешь мне помочь? — Превращение крысы в бокал для вина — не то преступление, за которое я готов подвести человека под смертную казнь, — хмыкнул Тибальт. Вообще-то, он давно уже не хотел подводить под смертную казнь хоть кого-то, даже самого отпетого злодея, но… — Но и отпустить тебя не могу, отец будет в бешенстве. Если хочешь сбежать — я скажу, как выбраться из подвала, только не подставляй своим побегом меня, договорились? — Без проблем, о прекраснейший инквизитор!

***

Тибальт заглянул в застенки через четыре часа после того, как доставил туда Меркуцио — его все это время не отпускала бумажная работа. Если честно, он думал что пойманный колдун давно уже свалил, но нет: из-за двери раздавался голос, звучащий чуть иначе, чем при нем. Подойдя к двери с решетками, Тибальт замер у нее, подслушивая: — Оборвется прежняя жизнь, гонения придут отовсюду, уйдет тот, кто всегда был рядом, сбежит с тонущего корабля, ведь капитан давно сошел с ума, — бормотал парень. — Позор на твою голову, позор! Вечный и несмываемый! Крахом пойдёт жизнь в момент, в который ждал триумфа, все потому что злость рождает злость, боль рождает боль, смерть рождает смерть — и за тобой она придёт, но не скоро, прежде родятся твои унижение и изгнания, какие ты прежде сам рождал для других! Тибальт подавил желание хмыкнуть. Меркуцио явно остался чтобы поразвлечься — жуткий тон, неприятные обезличенные слова, такое предсказание может быть сказано кому угодно и каждый подумает, что это идеально ему подходит. Еще и в короткий момент неудач сам себя похоронит, ведь «пророчество сбылось». Глупость несусветная. Капулетти заглянул за решётку и смеяться ему расхотелось — перед Меркуцио спиной к двери сидел верховный инквизитор. Отец Тибальта. Человек, которому откровенно все равно на предсказания, сейчас выглядел напряженным — значит, наверняка пытался надавить на пойманного и теперь бесится, что тот решил устроить из задержания цирк, так подумал помощник верховного инквизитора. Тибальт задержал дыхание — сейчас колдуну достанется, но вместо этого старший Капулетти только поднял руку. — Достаточно. Его голос звучал тяжело, но не раздраженно. В этот момент на лестнице за спиной раздались шаги и Тибальт поспешил дальше — отчет нужно было отнести в архив, после чего следовало взять часть документов и вернуться домой, разбирать и коротко конспектировать для отца.

***

— Ну и что ты здесь забыл? Тибальт в раздражение смотрел на развалившуюся на его кровати фигуру в фиолетовом. Он только вернулся домой со стопкой документов, желающий только перехватить поесть в отчем доме как закончит и завалиться спать. — Тебя, котик, — хмыкнул тот. С тех пор портрет кучерявого парня был развешен по городу с надписью «разыскивается», пока этот кучерявый парень валялся в его кровати, пиздил его документы чтобы читать с умным видом и критиковать формулировки. С тех пор Тибальт задернул шторы насовсем, стал запирать двери и окна по пять раз, еще резче отказывал подсиненным, кто хотел щайти в гости, но атмосфера одиночества и запертости из дома безвозвратно исчезла. С тех пор жизнь в доме Тибальта можно было назвать скучной только с очень большой натяжкой. — Ты собираешься сваливать? — раздраженно спросил Тибальт, когда раздражение достигло пика. Сожительствовать с Меркуцио было интересно по своему: специфичные знания, острое чувство юмора, периодические чудеса вроде свечей, что зажигаются сами по себе, самоочищающихся поверхностей и посуды, материализации вкусной еды. Он был забавным. Но само присутствие ведьмы в доме инквизитора было нонсенсом и Тибальт за эти две недели превратился в параноика. В любой момент мог нагрянуть отец, не озабоченный желанием предупредить сына перед своим приходом, любая мелочь вроде слишком чистой обуви, остаточного магического следа или подозрительной осведомленности Тибальта о магии могли помочь окружающим догадаться. — А ты так хочешь от меня избавиться? — хмыкнул Меркуцио. — Я тебе настолько надоел? — Ты не понимаешь, насколько это опасно? — рыкнул Тибальт, уже доведенный до ручки страхом за свою и чужую жизнь. — Или тебе действительно все равно? Говоря, он подошёл ближе и навис над развалившимся в ЕГО кресле колдуном. — Мне нравится с тобой, а опасность есть и будет одинакова всегда, хоть я буду здесь, хоть на другом конце света, — ведьма задрал голову. В его тёмных глазах застыло безумие, улыбка сияла огнём адских костров. — Ты не умеешь развлекаться, Тибальт! Твоя верность и правильность стирают твою индивидуальность! Я мог бы научить тебя свободе. Рука Меркуцио скользнула вверх по груди нависшего над ним инквизитора. Тибальт не отстранился. — Проблемы не нужны ни тебе, ни мне, — тяжело выдохнул он сквозь зубы через паузу. — Что нужно тебе — это расслабиться, кто нужен мне — это ты, — улыбаясь все шире прошептал Меркуцио. — Не сопротивляйся… Тибальта потянули за воротник ниже и он действительно поддался. Меркуцио коснулся его губами, будто передавая из своих губ в чужие приятную слабость. Момент застыл между ними, но, стоило ему отогреться а времени войти в привычную колею, Тибальт отстранился. Кажется, беглый колдун украл его первый поцелуй. — Слишком опасно, — все же отрезал он, пусть получилось и хрипло. — Ну и ладно! — вдруг воскликнул обиженно Меркуцио. Тибальт сделал шаг назад и в то же мгновение ведьма вскочил. Меркуцио выглядел разозленным. В следующие же секунды колдун просто растворился в воздухе, как будто все эти недели были просто сном. Тибальт упал в освобожденное кресло, все еще хранившее чужое тепло. Он все испортил?

***

Около недели о Меркуцио никто и ничего не слышал, а Тибальт резко потерял в работоспособности. Он не мог заставить себя поесть и выспаться нормально, а не в том самом кресле. Он не мог заставить себя не задумываться, сидя над очередным отчётом — а не про него ли эта бумага? В конце концов он стал выглядеть настолько плохо, что верховный инквизитор решил выдать сыну больничный отпуск. Идя на работу по его истечению на вторую неделю отсутствия новостей о нем, Тибальт уже не ожидал ничего нового: он привык к своей тревоге за этот месяц, ожидание тоже скоро превратилось в неприятную привычку. Какого было его удивление, когда отец велел сопровождать его на казни, ведь поймали его цель. Ни одна из целей Тибальта не была в публичном розыске, чтобы кто-то, кроме самого Тибальта, их ловил. Ни одна, кроме него. Самой особенной ведьмы.

***

Подходя к главной площади, над которой возвышалось кострище, у основание обложенное охапками хвороста, Тибальт надеялся, что за два дня его больничного что-то изменилось. Мало ли, чернокнижника, приносящего в жертву овец, тоже объявили в розыске, и это он сейчас распят на костре. Надеждам сбыться не было суждено. Эту фигуру в чёртовой фиолетовой рубахе он мог узнать из тысячи. Тибальт смог дойти до постамента только из-за отца, что не понял бы отказа или хотя бы паузы. Привычка подчиняться была сильнее привычки волноваться. — Последнее желание! — объявил палач. Прежде опущенная трагично голова, покрытая чёрными кудрями, резко дернулась вверх. По лицу расплылась еще более безумная чем обычно ухмылка. Знакомые, но сейчас обескровленные губы, вовсе не нарисованные как прежде тени под глазами, адские огни в тёмных глазах. Видя все это, Тибальт чувствовал себя более казненным, чем все те, кто гостил на этом постаменте в роли ведьм. — Я хочу, чтобы сын верховного инквизитора, касаясь меня рукой, назвал свой главный грех. Положа руку мне на сердце, на это чёрное сердце чернокнижника! Пусть все честные люди знают, кто охраняет их от зла и достойна ли инквизиция бороться со злом! Толпа взорвалась удивлением и сплетнями, а Тибальт почувствовал, что что-то внутри обрывается. Хочет унести его с собой? Отомстить? Что ж, он этого заслуживает. У них все равно бы иначе не вышло — самое лучшее, что они могут, это умереть вот так, стоя рядом и касаясь друг друга. Сегодня будут сожжены они оба. Тибальт задрал подбородок, призывая в помощь всю свою выдержку, и на вид спокойно подошёл к Меркуцио. Его Меркуцио, привязанному к кострищу. Перегнулся через хворост, касаясь ладонью знакомой груди. Во рту пересохло, в горле все скомкалось и запеклось — кажется, он не смог бы сказать ни слова, даже если бы знал правильные. Но он не знал. Что можно сказать? Гордыня — его главный грех? Или, может быть, гнев? Похоть? Нет, все не то. В глазах Меркуцио пляшут черти — ему весело, и как-то отстраненно Тибальт думает, что это, наверное, последствия стресса. «Умирать — так с музыкой», — вот что у ведьмы в голове. Решение приходит внезапно. Пусть свою жизнь они закончат сейчас, оплеванные толпой, под тысячью осуждающих взглядов. Пусть не счастливо, пусть не умиротворенно, не смирившись со смертью. Они уйдут красиво. Вместе. Этот порыв раскрыть их тайну Тибальт и сам не понял, но он просто наклонился сильнее, ставя колено на вязанку хвороста, и… Впился в чужие губы. Толпа затихла. Они целовались будто целую вечность, оттягивая неизбежное, пока чей-то голос не озвучил очевидное: — Содомия! В этот момент Тибальт оторвался. Губы у Меркуцио припухли красиво, как только у него краснеют и раскрываются. Глаза раскрыты широко, глупая улыбка расползается до ушей. Рука Тибальта все еще на его груди, они почти соприкасаются носами, к тому же хворост поехал и получилось так, что коленом инквизитор упирается в бок его ведьмы. — Аппарейт, — выдыхает Меркуцио и их будто уносит в Ад, где обоим и место, но… Вываливаются они на небольшой террасе, объятой солнцем. Раздаётся смех, перерастающий в хохот. — Ну ты и устроил! Как они… АХАХАХАХХАХА, КАК ОНИ ВСЕ СМОТРЕЛИ! Вот чего точно никто не ждал! Умеешь удивить, святоша! Хахаххаха! — Меркуцио перекатился на спину, продолжая подрагивать от хохота. — Ты все это время мог нас перенести? Меркуцио поворачивает на него голову и щурится хитро. Мог, поганец. Тибальт погасил в себе злость. Пусть веселится, ведьма! Они ушли красиво. Возможно даже — навсегда.

Плачет зверь,

Прячет сердце в доспех, ты теперь

Самый грустный из всех на земле!

Самый грустный из всех на земле…