dragon age: megaverse

      Той ночью, когда в их отряде прибавилось два голодных рта, Чонин толком не сомкнул глаз. Половину проведенное в уединении времени он думал, правильно ли поступил, сжалившись над Феликсом. Остальную половину Чонин потратил, представляя, что ожидает их впереди. Крупная, наверняка кровавая битва — не зря же Чонин нашел себе такую большую компанию.       Отчасти из-за этих мыслей Феликса он и принял. Чем больше людей вокруг, тем выше шансы одолеть кого-либо. В висках закололо, будто запросило о свежести. Чонин вышел из палатки с рассветными лучами, продрогший и озябший, и наткнулся на широкую спину Чана.       — Опять не спал, — пробормотал Чонин себе под нос, уверенный, что его не услышат.       Чан становился рассеянным от недосыпа, а если бессонница затягивалась на долгие недели, то к проблемной концентрации присоединялась раздражительность. По тем же причинам преподаватели порой ругались на него на парах, и тогда его уши мигали алыми фонариками.       Впрочем, ругались и друзья. По-своему, правда. С огромной долей справедливого волнения. Чанбин предлагал помощь в студии, и без того понимая, что Чан поблагодарит и все равно откажется, продолжая горбиться над ноутом в одиночку.       Так и здесь Чан, либо отказываясь ложиться, либо поднимаясь раньше всех, плелся к угасшему костру и всматривался в пожухлый пергамент.       — Доброе утро, хен.       Чонин не дождался особого приглашения и сел на то же поваленное дерево. Мастерски (как ему казалось) стирая с лица отпечаток усталости, Чан улыбнулся и спросил, хорошо ли он провел эту ночь.       Как будто это действительно важно.       Как будто карта в его руках больше не имела смысла.       — Так когда мы выдвигаемся?       — О, — Чан обернулся через плечо, мельком оглядывая прикрытые палатки. — Думаю, часа через три, не раньше. Для начала дождемся, пока засони соизволят проснуться. Мы же не варвары, чтобы лишать их сна?       Он рассмеялся, явно не улавливая иронии в собственных словах, и легко перевел тему:       — Все хотел спросить у тебя… что такое «хен»? Так говорят у вас, магов?       — А, «хен». Это… ну, это очень важное слово для нас, — Чонин важно кивнул. — Это уважительное обращение.       Над искренне недоумевающим Чаном даже смеяться не хотелось, настолько он… умилял. Чонин одернул себя, повел плечом. Так глупо объяснять хену, кто такие хены.       — Например, я зову тебя хеном, потому что ты старше меня и мы стали довольно близки. Так что правильно называть тебя так. Ты мой хен.       Вряд ли Чан осознавал, сколько сил Чонину потребовалось, чтобы эту близость признал. Зато он так гордо расправил плечи, заулыбался, точно примеривая звание хена как ценный, кованый исключительно для него доспех.       — Не радуйся так сильно. Для тебя я — хенним.       — А это еще кто?       — Как тебе сказать… То же самое, что и «хен», но так обращаются к самым младшим товарищам. Я хенним для всех вас.       Из крайней палатки, кряхтя и зевая, вдруг показался Джисон. Его штаны ужасно помялись, самые крупные заломы осели в районе бедер и колен. Старая добрая классика. Только не хватает Сынмина, любившего пожурить его за неряшливость.       — И почему я не удивлен, что именно вы проснулись раньше всех? — Джисон сладко потянулся, чуть приоткрывая плоский живот. — Эй, Чан…       — Впредь зови меня хеном.       — …чего?       Чан повернулся к Чонину, молча уточняя, все ли правильно понял. Чонин, не отказывая себе в удовольствии, кивнул.       — Чан…хен, — все-таки сдался и добавил Джисон в конце. — Что ты там все смотришь?       Забытый на момент утренней забавы пергамент вновь получил свою минуту славы. Чан развернулся так, чтобы карту видели все, и ткнул в одну точку. Сердце ухнуло в пятки.       — Все размышлял, куда нам стоит держать путь в первую очередь. Кажется, разумнее всего добраться до Редклиффа. Что думаете?       Пересохшая глотка не позволила ответить. Чонин чувствовал, что игра поломалась, перестраиваясь на ходу, но не ожидал, что она вдруг решит…зависнуть.       ***       Солнце нынче не грело.       Оно подмигивало, выглядывая из-за светлых облаков, но не приносило обещанного тепла. Неудивительно, что их компания то и дело стекала к костру, переговариваясь и просиживая задницы на бревнах.       Ни о какой Башне и речи не шло.       Чонин спрашивал несколько раз. И все время ему называли одну и ту же деревню — Редклифф.       Семь пар ног ступали по одинаковым, уже пройденным дорогам. Их встречали знакомые лица, рассказывающие о невероятном подвиге Серых Стражей, а затем кто-то — чаще всего Чанбин, видимо, из-за своей связи с «Покусанным дворянином» — предлагал зайти в бар и наградить себя дешевым хмелем.       Та торговка, когда-то всучившая ему одежду и бутылку, продолжала зазывать народ. И золотая клетка всегда пустовала. Минхо не оставляла ее без внимания, с едким презрением осматривая крупные прутья.       — Странная это форма привязанности — сначала лишить воли, а затем восхищаться собственным великодушием. В Диких землях все совсем иначе.       Любопытный ко всему, что касается ведьмы, Чан тут же втягивался в разговор.       — А разве не страшно питомца потерять? Кошку какую, птичку.       — Страшно? Какие глупости. Мы знаем: то, что по-настоящему твое, не будет убегать.       — Пха, слышали бы это мои бывшие жены…       Минхо перевела взгляд на Чанбина, пошутившего и неожиданно загрузившегося, и снова обратилась к Чану, медово-ласково предлагая:       — Знаешь, мое презрение к ловушкам недальновидно. Кое-кто прекрасно смотрелся бы за решеткой.       И пускай темы их бесед постоянно менялись, все походы заканчивались одинаково — они устраивали привал, грелись и ужинали у костра, чтобы вместе разойтись по палаткам, проспаться и, встретив блеклую утреннюю зарю, начать новый цикл.       Если в первые дни Чонин настороженно ждал момента, с которого замерший сюжет вновь заживет, то сейчас он сделал вывод: на выяснение всех причин поломки уйдет много часов, а время и без того поджимало.       Так что теперь, не планируя растрачивать драгоценный ресурс на глупости, Чонин кутался в кафтан Джисона, терпел узость в плечах и упрямо проходил мимо отряда. Ноги вели его вглубь лесной чащи, где он уже которые сутки подряд делал то единственное, что по-прежнему оставалось под его контролем — тренировался.       Оттачивать искусство магии, толком не зная, как это делается, — та еще задача.       Начал он с простых вещей. Нашел укромную поляну, траву на которой было не так жалко давить ботинками. Иногда, для полного слияния с обстановкой, ступал по земле босиком. Создавался приятный контраст: пятки холодило, вместе с этим остужая его пыл, а ладони, наоборот, горели.       Молчаливая подруга-луна наблюдала за тем, как Чонин работал с бушующим внутри его вен пламенем. Он пытался играться с формами, вспоминая, какие крупные шары метал Джисон. Его искры скорее походили на ту дымку, что появлялась вокруг Минхо, если ей вдруг захочется обратиться каким-нибудь животным.       Чонин солгал бы, сказав, что ему неинтересно научиться такой же трансформации. Если говорить совсем уж честно, он научился бы всему, что могло пригодиться в бою. Что могло бы продвинуть их дальше, вывести из этого болота, в котором они погрязли, по ощущениям, по пояс.       Трясина затягивала, не выпуская из жадных объятий. Чонин чувствовал, как ему не хватает воздуха, а потому — переставал думать и продолжал делать. Поляну он видел чаще, чем тех, кто в реальности был ему другом.

      ***

             Та трава, на которую Чонин когда-то ступал ногами, вспыхнула коротким алым языком и тут же потухла. Зеленоватые ростки болезненно сморщились, согнулись ближе к земле так, будто навечно останутся изуродованными. На деле же пройдут сутки, если не меньше, и поляна вновь покажется такой, какой была изначально — красивой, здоровой и, самое главное, пустой.       Далеко не все решения влекли за собой неминуемые последствия. По крайней мере, его выборы уж точно ничего не давали — сколько бы Чонин, например, не говорил о походе, соглашаясь даже на осточертевший Редклифф, их компания не покидала лагерь. Если уж такие серьезные вещи никак не меняли их жизнь, то что уж говорить о всяких мелочах?       Под нижней челюстью противно зачесалось. Рана на шее, несмотря на лечение Минхо, зудела и стойко держалась в форме продолговатого пореза. Припухшая кожа ощущалась шершавой коркой под подушечками пальцев, и Чонин часто касался ее рукой.       У него есть привычка трогать свои уши, когда он нервничает или задумывается. Порез он трогает лишь потому, что никто, кроме него самого, никаких следов не видит.       — Если в горле першит, то я знаю отличное лекарство, — вот, что сказал ему Чанбин, намекая на припрятанный эль.       К тому, что Чанбин безмерно выпивал и постоянно вонял алкоголем, Чонин все так же… привыкал. Морщил нос, отказываясь и от протянутой бутылки, и от предложения присесть и от души поболтать у костра, и упрямо сворачивал на затоптанную тропу.       Его решения, его желания ни на что не влияли, чего не скажешь о причиненном кому-либо ущербе. И он ведь говорил не только о себе — он говорил о Феликсе.       Ошпаренные магией запястья Феликса должны были болеть даже при малейшем контакте с одеждой. Тем не менее, его кожу всегда обтягивали широкие кожаные браслеты с шипами. Каким-то вечером он остановился, наблюдая за эльфом.       Его лицо подсвечивал жадный огонь, залил белые волосы мутным оранжевым цветом. С того ракурса, случайно выбранного Чонином, татуировку на щеке трудно было разглядеть. Да и он не понимал, для чего она, собственно, нужна. У него своих природных татуировок достаточно — крупных веснушек, разбросанных по щекам и носу. А остальное так, ошибки молодости.       — Если ты думаешь, что ты прозрачный, то спешу тебя огорчить.       Феликс развернулся к нему всем корпусом, и взгляд сам упал на его плечи. Средние, в меру крепкие. Должно быть, с такой аккуратной комплекцией удобно сражаться — он оставался сильным и ловким, не испытывал проблем с грацией и изворотливостью.       С грацией обычно ассоциировался Хенджин — игровой и настоящий. Он на полголовы выше, оттого и казался еще стройнее, и так отдавался танцам — в университете все только и говорили о том, какой у него контроль тела.       Однако язык не повернулся назвать Феликса, какого-то там Ворона, неграциозным. И дело было не в кинжалах, лезвие которых Чонин успел проверить на собственной шкуре.       Пальцы привычно легли на полосу кожи, и это прикосновение отрезвило Чонина. Он обнаружил, что чересчур долго мнется на месте и молчит, не прекращая рассматривать тело другого парня. Он ожидал, что Феликс как-то пошутит или начнет заигрывать — от него это действительно ожидаемо — однако тот, странно улыбнувшись всего на пару мгновений, обратился к Чонину в другом тоне:       — Тебя совсем не видно в последнее время. Как себя чувствуешь?       Он и смотрел как-то иначе, не стесняясь выражать свою заботу. Искреннюю или фальшивую — хороший вопрос, над которым Чонин предпочел бы не задумываться вовсе. И, если бы мог, настоятельно попросил Феликса не только не говорить подобное в его адрес, но и не предполагать, что с ним, Чонином, что-то не так.       — Как раз это я хотел узнать у тебя.       — У меня?       Чонин кивнул и покосился на его запястья, скованные острым украшением. Феликс повторил за ним, опуская глаза на кожаные браслеты. Поправил, определенно задевая свежие ожоги, и совсем не изменился в лице.       — Лагерь меня полностью устраивает, если ты об этом. Трудно оставаться недовольным, когда тебя пощадили и приняли.       — В качестве слуги. — напомнил Чонин.       Сверкнули белые зубы. Феликс каждый раз примерял новую улыбку и никогда не повторялся. Легкая и непринужденная — как раз та, что он захотел подарить Чонину.       — Думаешь, я забыл? Как раз нет. Я готов принять любое поручение или предложить свою помощь. Понести тебя, когда ты вдруг рухнешь наземь и не сможешь подняться. — он не дал себя перебить, тут же объясняя. — Не думай, что мы не замечаем, сколько времени и сил отнимает у тебя лес.       Словно услышав, что о нем заговорили, лес напомнил о себе шелестом листьев. Чонин мазнул глазами выше по чужим рукам, проверяя, есть ли еще следы на его теле, наткнулся на внимательное лицо и первым отвернулся.       — Раз я все еще стою на ногах и продолжаю идти, значит, все в порядке.       — Конечно, — Феликс мягко согласился и — Чонин краем глаза уловил движение — поднялся на ноги. — Нисколько в тебе не сомневаюсь. Но, может, мне все-таки стоит составить тебе компанию?       Ни в компании, ни в какой-то там помощи Чонин не нуждался. Феликса, настырно шагающего за ним и готового провести долгие часы в тихом наблюдении, это не волновало.

      ***

      Чонин мог бы соврать, что с Феликсом пришлось туго. Мог бы сказать, что плечи под его проницательным взглядом напрягались и деревенели, или что магия не поддавалась. Но он скорее бы отрезал себе язык, чем оболгал Феликса.       Неожиданно приятного спутника Феликса.       Ему не нужно было оборачиваться, чтобы контролировать тыл — будто чувствуя его рациональные и иррациональные страхи, Феликс несколько ночей держался безмолвной тенью сбоку, не перетягивая все внимание на себя, но и не вызывая ступор своим внезапным отсутствием. Чонину и без того было насчет чего переживать — дальше уже выученных приемов он так и не продвинулся.       — Может, все дело в отсутствии оружия? — практически безмолвной тенью.       Чонин покосился на свои руки. Они и были его оружием, разве не так? Таким же, как меч Чана, дубина беззубого мародера или кинжал Феликса.       Правда, в случае, если тот же кинжал перестанет так легко рассекать плоть, найдется решение этой проблемы — другой кинжал, которым лезвие можно подточить. А вот как починить поломанные, отказывающиеся выдавать огненные вихри или хотя бы гигантские шары, Чонин не понимал.       Ступор. Стагнация.       Чонин с самого детства ненавидел, когда у него что-то не получалось и ему приходилось повторять одни и те же действия из раза в раз в надежде, что результат улучшится и принесет долгожданное удовлетворение. Не только ему, на самом-то деле. Старшим, что смотрели на его детские попытки, младшим, для которых Чонин хотел стать достойным примером.       И когда все стороны оценивали его высоко, Чонин успокаивался тоже.       — Не принимай близко к сердцу, просто я разговорился с Джисоном и он поведал мне о вашей Башне.       — Что именно из этого мне не принимать близко к сердцу? — Чонин заставил себя разжать кулаки. Кожу на ладонях саднило от маленьких полумесяцев.       Феликс сощурился, пухлая верхняя губа чуть дернулась.       — Я имел в виду твою, — слабость? Конечно, слабость. — твою магию. У каждого мага есть личный посох, не так ли?       Он продолжал, постепенно подступая ближе, пока его вкрадчивый бас не раздался совсем уж близко. Порой Феликс забывался, нарушая личное пространство, клал руку на плечо или вставал вот так, почти дыша в затылок или зарумянившуюся в ответ на его действия щеку.       Чонин старался не думать, почему этот контакт не вызывает у него отторжения.       В подтверждение его мыслей, небольшая ладонь Феликса обхватила бицепс. Второй рукой он активно жестикулировал, не замечая, как Чонин медленно перевел взгляд на пальцы, обхватывающие его через рубаху.       –… но, раз уж вы оба потеряли свои атрибуты, то мы должны придумать что-то другое. Не знаю, получится ли изобрести что-то путное из подручных материалов, но никогда не повредит хотя бы попытаться.       На лицо пала тень сомнения.       — Сам-то в это веришь?       — Честно? Не особо. — Феликс пожал плечами. — Просто предлагаю варианты.       Против воли Чонин фыркнул, жмуря раскосые глаза, и тут же услышал:       — Вот такая мордашка мне нравится, тебе очень идет.       Пальцы, сжимающие бицепс, плавно скользнули ниже. Феликс, осторожно придерживая локоть, прикрытый льняной тканью, следил за реакцией и до последнего не хотел убирать руку. Было что-то ласковое в том, как он мягко нарушает границы, вряд ли осознавая, что любого другого человека — или эльфа, не у одного Феликса такие ушки — Чонин бы давно прибил.       — Ночевать на голой земле — плохая затея.       — Я и не планировал спать здесь.       — Разве? Пока что ты делаешь все для того, чтобы свалиться от изнеможения и пролежать тут до рассвета. — наконец, пальцы Феликса нашли широкое запястье и взяли его в плен. — Пойдем со мной.       Несмотря на то, что все палатки были плюс-минус одинакового размера, палатка Феликса казалась больше и просторнее. Чонин не знал, с чего это вдруг у него появилось столько свободы в груди, но он не жаловался — только глубоко вдохнул, расслабляясь, и выдохнул через нос. Внутри временного жилища пахло пряностями. Однако, когда Чонин спросил, что это за запах, Феликс его совсем не понял.       — О чем ты? — спросил он, искренне изумленный.       — Да так. Забудь.       — Ну уж нет, теперь мне интересно. Выкладывай, Серый Страж.       Феликс в шутку схватился за рукоять прикрепленного к поясу кинжала. Чонин же перехватил его за руку, избегая контакта с запястьем — просто на всякий случай — и сморщился, будто наевшись кислятины.       — Чонин. Просто Чонин.       Вместо удивления Феликс протянул ладонь. Его ладонь на фоне ладони Чонина показалась еще меньше, а в следующую секунду — крепко сжала, надавливая на ни в чем не виноватые кости. Чонин ахнул от неожиданности.       — Все ждал, когда мы познакомимся заново, — Феликс выждал еще пару секунд и ослабил хватку, словно его настигла странная импульсивная идея, которую он не мог проигнорировать. — Просто уточню: Чонин или все же хенним?       Чонин нахмурился.       — Так ты слышал.       — Конечно, я слышал. Ну, что там с пряностями?       Рукопожатие затянулось. Чонин отнял руку, пересаживаясь поудобнее. Под задницей оказался спальный мешок. Феликс уступил ему это место то ли из чувства долга, то ли по своей прихоти, а сам расположился напротив. Готовый скорее рассказывать, чем слушать, он поделился случайной историей, приключившейся с ним в Антиве.       Чонин слабо представлял, где это находится и есть ли смысл таскать карту Чана, чтобы найти эту территорию. Он запомнил, что символом этого государства является золотой дракон, и глаза сами нашли вплетенные в волосы мелкие косички. Феликс, наверное, распускал их перед сном, а утром прибирал обратно, оттого они такие тонкие и аккуратные.       Феликс ничего не рассказал о запахе, который распространился по палатке насыщенным облаком. Чонин не спросил, догадавшись — эльф, в отличие от него, просто не различает запах своего дома. Верни Чонина в его комнату — в общежитии или в родительском доме — и он так же ничего не поймет.       На пальцы, все это время стискивающие коленку, легла ладонь Феликса. Как по команде, Чонин расслабил руку. В том, что он так скучал по своей жизни, нет ничего плохого. Наказывать себя необязательно.       Феликс неожиданно хихикнул. Оставляя руки и колени Чонина, он дотронулся до его лба, поправляя съехавшую в сторону челку. Мягкая подушечка пальцев пригладила чувствительное место между бровями.       — У тебя такое выражение лица, когда ты о чем-то думаешь. — забормотал он, массируя переносицу. — Тяжело описать. Что-то среднее между жестоким убийцей и отчаявшимся бродягой, уж прости мне мою честность.       Веки налились тяжелым, неподъемным. Не сопротивляясь этому чувству и умелым пальцам, Чонин прикрыл глаза и лениво поспорил:       — Я не убийца.       — Заметь, насчет бродяги ты ничего не сказал.       На короткий миг Чонин усмехнулся — а затем его утянуло в неизвестные края. По затылку потекло нежное и комфортное, расслабляющее. Он и забыл, что мурашки бывают приятными.       Не имея под рукой электронных часов и уж тем более не высчитывая секунды мысленно, Чонин не представлял, сколько времени они провели вместе. Ровное дыхание Феликса щекотало щеки и подбородок, пока он пригладил измотанное лицо и спустился вниз, к шее. Загривок зашелся новой рябью, едва миниатюрные пальцы почесали его вдоль линии роста волос.       Если Феликс был таким же случайным пассажиром, как он сам и его друзья, то в той другой жизни он, наверное, работал прекрасным массажистом. А если нет… ему однозначно подойдет.       Умелые руки разминали забитые мышцы, пуская по рубахе кривые линии. Прочувствовав атмосферу, Феликс убавил громкость до глубокого шепота:       — Выглядишь так, будто тебя где-то валяли. Нам однозначно следовало снять с тебя верх… Тебе повезло, что твое лицо отвлекает внимание от рубахи.       Чонин почувствовал, что его ресницы задрожали, но открыть глаза все равно не смог.       — Почему ты говоришь такие вещи, так еще и шепотом? — и сам же зашептал, дурак.       — Какие «такие»?       — Глупые.       — Глупые? А мне казалось, что я мастерски делаю комплименты. А насчет шепота…       Точно домашнего питомца, Чонина вдруг погладили. Феликс провел вдоль его руки, лаская нежное предплечье, покружил у плеча и, едва задевая грудь краешком пальца, метнулся к другому плечу. Помимо мурашек Чонина накрыло волной согревающего тепла.       — …так гораздо спокойнее, не так ли? — Феликс спустился вниз, на этот раз до самой ладони, и скрыл свое удивление, когда напряженные пальцы Чонина разжались специально для него. — Ты нуждаешься в спокойствии, уюте…       Каждая новая буква взрывала что-то внутри, лопала, как заполненные водой шарики.       — Тебе нужен кто-то, кто о тебе позаботится, раз ты не хочешь делать этого сам.       Чонин сжался, редко задышал — грудь натурально защемило, стиснуло. Казалось, что он весь скукожился, ожидая, когда же его отпустит. Терпеливые руки Феликса вернулись к плечам, таким каменным и ноющим.       — Все хорошо, все в порядке… Посмотришь на меня? Пожалуйста.       Веки затрепетали, отказывая в такой неловкой просьбе. Чонин переступил через себя, отсчитал несколько секунд и открыл глаза. Картинка рябила по углам. Размывался и Феликс, что было странно — он сидел прямо перед ним, дышал ему чуть ли не в рот и своим собственным что-то лепетал.       Выныривая из-под толщи воды, Чонин разобрал «со мной ты можешь себя отпустить». Скорее всего, Феликс шептал что-то еще, не прекращая обнимать и гладить, но все, что Чонин мог делать, — это сидеть и осознавать, что соль на его щеках — не пот.       Он ненавидел плакать. Более того — он ненавидел плакать при ком-то.       Его сводила с ума эта неугомонная мысль, что человек, заставший его слезы, больше никогда не увидит в нем того настоящего, надежного Чонина. А он им был. Был и очень старался сделать так, чтобы никто и никогда в нем не усомнился.       Вероятно, уже завтра Феликс поменяет мнение о нем, если уже не поменял. Хотя… позволил бы он тогда уткнуться мокрым носом в свою грудь? Щедрая на ласку ладонь прошлась вдоль позвонков, поглаживая округлившуюся спину, и Чонин зажмурился, выталкивая последние капли из глаз.       — Такого со мной никогда не случалось, — губы едва задевали корсет Феликса, пока он говорил. — Никогда.       — Что ж… Тогда мне приятно быть первым, кому ты настолько доверился.       Ожидая, что с минуты на минуту на него накатит чувство стыда, Чонин наспех вытер слезы и отполз. Нужно уходить. Голос обрел сухость и деланную строгость, и Феликс кивнул на все объяснения. Провожая ссутулившуюся спину взглядом, эльф вместо обычно прощания напомнил:       — Ты спас мне жизнь, Чонин, когда я должен был отнять твою и не сумел. Так что теперь я твой должник, и меньшее, что я могу для тебя сделать — это выслушать.       Плечи дрогнули в последний раз и медленно опустились. Из палатки Чонин выходил молча, с приятно опустевшей грудью.

      ***

      — Ты поверишь мне, если я скажу, что меня тут не должно быть?       Феликс лениво перекатился на живот. Распущенные волосы красивыми изогнутыми волнами обрамили его лицо.       — «Тут» — это со мной?       К аромату пряностей добавилась крепкость алкоголя. Чонин, взяв за привычку каждую ночь приходить в гости к Феликсу, принес с собой ту бутылку, предложенную торговкой. В одиночку он все равно бы не осилил даже треть, так почему не подарить ее тому, кто этот подарок оценит по достоинству?       Феликс не имел при себе никаких кружек, так что отпивал с горла и после каждого глотка протягивал Чонину. Того совсем не волновала вероятность напиться не только бренди, но и чужих слюней.       — Не совсем.       — Тогда объясни, а то я ничего не понимаю.       Язык обожгло горячим и чуть горьким. Чонин облизнулся, незаметно подсаживаясь ближе, пока его колено не задело теплый бок эльфа.       — Можешь решить, что я сошел с ума или несу пьяный бред, но… я оказался здесь случайно.       — Как и мы все, разве нет? — Феликс изогнул тонкие брови, все еще не понимая. — Хотя нет, вы-то как раз здесь и не случайно. А вот я и Чанбин…       — Ликс.       Новое обращение вынудило Феликса повернуться на звук. Его уже ждал серьезный, лишенный поволоки опьянения, взгляд.       — Я из другого мира. Веришь мне?       Воздух ощутимо сгустился. Под ними зашуршал спальник, на котором они кое-как разместились вместе. Собирая разморенные долгим походом и алкоголем конечности, Феликс приподнялся на локтях. Подумав, что он хочет пить, Чонин поднес горлышко бутылки к его губам.       — Не хочу пока, — Феликс отмахнулся, а затем и вовсе уронил голову на плотное, крепкое бедро. — Из другого мира, говоришь… Во мне прямо сейчас борются две мои стороны. Одна предлагает назвать тебя неземным, а другая все еще нихера не понимает.       — Я и сам, если честно, нихера не понимаю.       И без того шаткий интерес к бренди улетучился. Чонин закупорил бутылку и поставил ее подальше, сосредотачиваясь на гулко бьющемся сердце и мягких волосах Феликса, отлично подходящих для того, чтобы перебирать и заплетать их днями напролет.       — Это трудно объяснить. Наверное, я зря это сказал.       — Если захотелось, то не зря, — не согласился Феликс, укладываясь на бедро другой щекой. Тепло карих глаз обожгло щеку Чонина. — Значит, тебе это не дает покоя. Говори, не переживай. Поверь мне, я видел достаточно безумцев, и ты вряд ли их переплюнешь.       — Поделишься?       Феликс, выдыхая полной грудью, рассказал сам, коротко и явно не собираясь добавлять какие-то подробности:       — Не вижу смысла рассуждать о мертвецах, пока есть ты, живой и по какой-то причине страдающий. Напомни мне позже, ладно? И мы обязательно вернемся к этому разговору.       Волосы, просачивающиеся сквозь пальцы подобно песку, обрели форму небрежной косы. Будь у Чонина хотя бы одна сестра, он бы, скорее всего, сплел бы аккуратную прическу. Обласканный Феликс заговорил вновь, уловив чужую отстраненность.       — Знаешь, мне кажется, я понимаю тебя. В каком-то смысле мы оба из другого мира.       Рука сама легла на свободное колено. Чонин, привыкший к частому физическому контакту, без которого Феликс не мог спокойно существовать, сдержанно кивнул.       — Антива — удивительное место, я бы сказал, отдельная вселенная. Только вспомню родные края… Да, конечно, у меня было не самое славное детство, но я все равно скучаю. Представь себе — пока какие-то неудачники пытались задирать меня за уши и происхождение, я возвращался домой и чувствовал, что меня любят. Меня любили все.       — Ненавижу хвастунов.       — Это просто факт. — Феликс улыбнулся, цепляя ногтем нитку на брюках. — Каждую из них я ценил и уважал, наверное, на каком-то уровне считал матерью. Они же меня всему и научили. Ну, почти всему. Держать в руках ножи я научился сам. Еще… Ах, это все-таки долгая история.       Чонин понимал, что времени не так много, но все равно хотел услышать. Феликс поерзал татуированной щекой, наверняка раздражая кожу тканью брюк.       — Я хотел сказать, что Антива для меня — это Башня для тебя. Дом. Не думаю, что стоит держаться за него до последнего, но вот навещать время от времени — необходимо. Смекаешь, о чем я?       Жар с бедра исчез — Феликс внезапно поднялся, оказавшись так близко. Горячее дыхание опалило невидимый для чужих глаз порез, и от этого ощущения по пояснице забегали мелкие кнопки-мурашки.       Незнакомый трепет отобразился на его лице, раз Феликс подался вперед, касаясь губами дрожащего кадыка. Пальцы зарылись в светлые волосы, наматывая их на кулак, и Чонин, непроизвольно дернув тазом, слабо оттянул Феликса от себя. Затянутые дымкой глаза показались совсем чернющими.       — Прости, это лишнее, да? — влажные губы блестели в интимном полумраке. — Меня совсем повело.       Повело и Чонина — не в силах смотреть и бездействовать, он наклонился сам, так отчаянно тыкаясь губами в чужие. Он помнил, как Джисон хвастался своим опытом и рассказывал, каково это — целоваться, но все советы так не вовремя испарились из его головы. А может, их и не было вообще?       Кажется, обычно все говорят, что понимание приходит само. Просто в моменте пробуешь и прислушиваешься к тому, как твое сердце реагирует — хочет оно, или уже нет, или нужно больше. Чонину хотелось. Но и пихать язык в другого человека как-то… неловко.       Феликс на пробу толкнулся кончиком языка в плотно сжатые зубы и хихикнул, когда Чонин приоткрыл рот. Он отстранился, размазывая общую слюну по губам.       — Все маги такие неуклюжие девственники? Ахах… точно. Я же говорил о Башне.       Хихиканье превратилось в низкий смех. Феликс, прижимая их лбы друг к другу, взглянул особенно серьезно — хотя с такого ракурса он выглядел до ужаса забавным.       — Меня учили обольщать и убивать. И с тобой я хочу научиться ласке. Но позже, когда вот здесь, — пальцы невесомо огладили грудь, под которой взволнованно колыхалось сердце. — станет спокойно. Помнишь, что я говорил про оружие? Подумай об этом перед сном.       Оставив Феликса наедине с початой бутылкой бренди, Чонин тихо выскользнул из палатки. Ткань за ним зашуршала, выдавая ночную возню, и на миг он остановился. Силуэт, караулящий костер, принадлежал задумчивой Минхо.       — Ты отправила Чана спать?       — Постаралась, — она медленно повернулась, нисколько не удивленная его появлению. — Хотя мне кажется, что пара неугомонных любовников все равно не дала никому поспать.       Чонин проигнорировал этот укол. Грудь грела еще одна забавная мысль — Феликс умудрился одновременно не понять и понять его в самом верном смысле.       И больше не над чем думать.       — Сегодня я посторожу лагерь, отдохни, нуна, — Чонин уверенно присел на бревно и подхватил с земли палку. Хорошая, длинная. Сгодится, чтобы бездумно ковырять ею костер и хоть как-то развлекаться. — Утром мы отправимся в Башню Круга.