В сердце бури

зимоход, 9:32. Круг магов Оствика, тренировочная площадка

Шквал энергии вырвался из начертанного в воздухе кольца рун, и Ровену отшвырнуло на несколько шагов. Она навзничь рухнула на влажный песок, едва успев прикрыть от удара затылок. Сияние предзакатного солнца резануло глаза. Сквозь стиснутые зубы предательски прорвался стон отчаяния и увяз в тяжёлом от влаги воздухе зимохода. Измученное часовой тренировкой тело ломило, и Ровена не была уверена, что выдержит ещё один удар. Пальцы подрагивали. По бледной коже рассыпались красные полосы ссадин. Под подушечками пальцев жгучей пульсацией просились на волю молнии. Кряхтя, Ровена уселась на колени и огляделась. Летний зной горько пах дымом. На песке тренировочной площадки чернели пятна взрывов, белые искры дотлевали в воздухе, звёздами мерцая в золоте предзакатных небес, лечебные зелья и мази валялись вокруг саквояжа на скамье, под скамьёй поблескивали опустошённые колбы. Ровена помассировала шею. Рядом с ней — протяни руку — и ухватишь! — лежал ученический посох. Расколотый надвое ударным заклинанием. Удивительно, что храмовники, караулившие входы в башни Круга, ещё не обрушили свои клинки на их взлохмаченные головы. — Проклятье, — зашипела Ровена и, болезненно скривившись, попыталась выковырять песчинки из ран. — Ровена… В чём дело? Ты ведь отлично работаешь с магией: в учебной зале у тебя получались неплохие щиты. Что случилось? Наставник стремительно оказался подле неё. Широкие плечи закрыли слепящее солнце. Ровена виновато глянула на него и глубже ковырнула ссадину. Песчинки, как назло, впивались в кожу всё глубже, их приходилось выцарапывать с болью и сукровицей. Она вязко срывалась с пальцев тёмными пятнами на песок и мантию. Тёплая ладонь наставника мягко сжала её плечо. — Ровена, в чём дело? Ровена яростно растёрла ладони о жёсткую ткань и выдохнула: — Я не успела… Оправдание глупее нужно было постараться придумать. Она могла так оправдываться, пожалуй, лишь в далёком детстве, в те безмятежные весенние дни, когда неугомонный старший братец, Грег, коварно подкрадывался к Ровене и, вырвав из рук книжку из отцовской библиотеки, кружил её в воздухе до тех пор, пока небо не сливалось с маминым садиком. А Ровене оставалось шлёпать слабыми ладошками его по груди и сквозь смех кричать, что это нечестно и она просто не успела убежать. Тогда она была младшей дочерью банна Тревельяна — а теперь стала магом. Для них цена промедления слишком велика. Иной раз — выговор и розги, со свистом рассекающие нежную кожу; сырая клетка темницы, где единственное милосердное существо — крысы с глазами-бусинками. А иной раз — и целая жизнь… Ровена выучила это за три года в Круге и даже успела испытать на себе. В первый год она не успела удержать пламя отчаянного ужаса при виде семейства пауков, подброшенных в постель завистливыми ученицами. Пламя на белых простынях, на мантии и светлых кудрях Сесиль, свист розог, сырой холод темницы, слабость от подавленной силы — и тёплая шершавая ладонь, накрывшая дрожащие пальцы благодатной прохладой исцеления. Унизительное наказание навек застыло тонкими шрамами на фалангах пальцев — и возвращалось в памяти каждое утро, когда церковная сестра завывала песни света, а они преклоняли колени пред мраморной Андрасте, безликой, безразличной, холодной, и просили у неё прощения за свою греховную суть. Онемевшие пальцы судорожно сжали потрёпанный подол мантии, вымарывая традиционную оствикскую вышивку в крови. Ровена передёрнула плечами, пытаясь сбросить накатившее оцепенение, но всё-таки не посмела поднять на чародея Йорвена взгляд. Его тренировочный посох глухо бухнулся на песок. Ровена вжала голову в плечи: — Чародей Йорвен, простите… Он в ответ лишь хмыкнул и опустился перед Ровеной на одно колено. Шершавые загорелые руки наставника, усеянные бледно-жёлтыми точками шрамов от огненных искр и зелий, накрыли её вцепившиеся в мантию пальцы. — За что? Ты учишься. Я и сам был учеником. И хотя это было давненько, помню, как это непросто. Сначала тебя учат читать заклинания, придавать магии форму, направлять её — медленно, размеренно, с такими же, как и ты, новичками. А потом приходит время действовать здесь и сейчас, и твоё сознание просто не может за жалкие мгновения продумать детальный образ. Для этого и нужны тренировки. Ровена неловко взглянула на наставника из-под ресниц. Чародей Йорвен протянул ей руку, когда все отвернулись, и до сих пор не отпустил — Ровена была обязана оправдать все его ожидания, иначе риск, на который он пошёл тогда, чтобы вытащить её из темницы и смягчить наказание, ничего не стоил. А она только подводила его. — И хватит истязать себя! Чародей Йорвен едва надавил на пальцы, как те дрогнули, подчиняясь этому прикосновению. Ровена протянула исцарапанные ладони наставнику и опустила взгляд. Чародей Йорвен скользнул кончиками пальцев по ссадинам — Ровена хихикнула: — Щекотно. А потом охнула, потому что в пульсирующие ссадины влилась, пощипывая, прохлада. Простое лечащее заклинание медленно стягивало края ран, успокаивало горячую от бьющейся внутри магии и боли кожу. Ровена отвернулась. Над каменной оградой площадки тонкой золотой линией полыхал горизонт, и к нему неумолимо приближался солнечный диск. Огромные волны Недремлющего моря в лучах светила становились тёмно-оранжевыми, а иногда даже багровыми, и всё пытались поглотить светило, утянуть его на самое дно и призвать вечный мрак ночи. Недремлющее море нельзя было укротить или успокоить — оно текло, бурлило, возмущалось, пытаясь прорваться через построенные людьми пределы. Совсем как магия. — Просто… — Ровена плечом почесала нос. — Раньше было проще. А сейчас я как будто сплю на ходу. — Проснёшься ещё, — ободряюще улыбнулся чародей Йорвен. — Ты ведь и после сна не всегда сразу понимаешь, где реальность, а где — иллюзия Тени. Не так ли? — Да, но стоит прикоснуться к воде, к зеркалу, к расчёске — к физическому миру, как сознание возвращается и ты снова можешь мыслить здраво. А здесь, здесь я… Я не успеваю! — Ровена в отчаянии шлёпнула свободной рукой по коленке. — Я сама выбрала эту магию! Я сама выбирала дисциплины! Я хотела этого. А теперь, оказывается, я никуда не годна. Может, это не моя магия? — Что-что? Маг, которому не подходит магия? — чародей Йорвен скептически усмехнулся и перехватил вторую руку, чтобы наложить исцеляющее заклинание. — Это точно моя упрямая боевая девочка? Или её уже подменил демон? — Не смешно, — буркнула Ровена. — Согласен, переборщил. Но, честно говоря, мне странно это слышать от тебя, Ровена. — Почему? — Ты мне скажи, откуда такие мысли? — Просто у меня ничего не получается, и я… Она… В общем, наверное, мне нужно поменять дисциплины. И школу магии. — Неужели? И какую выберешь? От лукавой полуулыбки чародея Йорвена Ровена совсем растерялась и пожала плечами. В прошлом году она вместе с другими учениками, принятыми в Круг в тот же год, завершила общий курс теории магии, и тогда Старшие Чародеи собрали их в зале для торжеств и объявили, что с этого дня каждый из учеников пойдёт своей дорогой — в соответствии с выбранной им школой магии. Ровена без раздумий выбрала боевую. В тот год Круг разрывало от переселенцев из цитадели Кинлох. А вместе с ними приходили страшные слухи о Море, магии крови, истощающей одержимости и безрассудной жестокости храмовников. Однако дело было не в этом, как было и не в эффектности и яркости, не в силе и мощи этой магии — что-то внутри Ровены разливалось благодатным теплом, когда получалось взорвать в воздухе ярость, боль, ненависть и увидеть, как они рассыпаются искрами молний. И когда под чутким руководством наставника из-под пальцев или из ученического посоха вырывался сноп сияющих маленьких молний, так напоминающий фейерверк, когда руки сводило благоговейной дрожью и каждая клеточка тела пропитывалась лёгким покалыванием грозы, совсем не думалось о том, что боевая магия требует особенной практики: не умиротворяюще спокойной, как магия созидания, не эмоционально опустошающей, как заклинания энтропии, не благородно размеренной, как магия духа, — стремительно кипящей и опрокидывающей навзничь. Они практиковались на этой открытой площадке вот уже вторую неделю. На смену тренировкам в каменных залах пришла практика под открытым небом — и Ровена не успевала. Пока она подбирала правильный удар, чародей Йорвен выстраивал вокруг себя прочную защиту. Когда же она отдавала все силы, чтобы выстроить вокруг себя щит, лёгкий толчок магии опрокидывал её на песок. А чародей Йорвен, помогая ей подняться, улыбался и повторял: «По крайней мере, ты научилась уворачиваться и правильно падать. А правильное падение, знаешь ли, может облегчить подъём или спасти жизнь». — Ты не ответила мне, Ровена. Ровена озадаченно замычала. Представить себя под руководством другого наставника, сидящей в одной из учебных зал, пропахших книжной пылью, и перетирающей в ступке горькие травы для целебных зелий, удавалось с трудом. Ровена неловко почесала нос, и обняв себя за колени, беспомощно взглянула на наставника. — Я не знаю. Просто, может, что-то менее… Разрушительное? Чародей Йорвен изменился в лице. Серые глаза его потемнели, как небо над Недремлющим морем в грозу; тонкая полоска на лбу стала чётче; нос заострился — а в голосе звякнул гром: — Кто сказал тебе такую глупость? Дома? Ты вернулась оттуда сама не своя. Ровена, что они тебе сказали?.. Чародей Йорвен сел на песок напротив, подобрав под себя одну ногу, и взлохматил и без того топорщащиеся во все стороны тёмные волосы. Ровена гулко сглотнула. Тёмные глаза наставника видели то, что она так старательно скрывала, вернувшись из отцовского особняка, уталкивала поглубже в сознание, то, чего избегала в наваждениях Тени, но то, что болезненно дёргалось в груди, когда начиналась заутреня. Быть магом — это проклятье. Ровена в полной мере ощутила это, когда прибыла домой на праздник Первого дня. По традиции тётушка Люсиль — вдова двоюродного брата отца, слишком толстая и хромая, как утка, — давала бал для всех Тревельянов. В поместье тётушки Люсиль Ровена прибыла с семейством, но отдельно — в сопровождении храмовников и уродливом бледно-розовом платье с воздушными рюшами. Платье было мало — последний раз мерки снимали полгода назад, а за это время она изрядно выросла — обнажало бледные щуплые голени, некрасиво собиралось на плечах, однако надеть мантию отец ей не позволил. Юбки шуршали и неприятно царапали кожу, грудь сдавливал корсет, так что перед глазами всё плыло, короткие рукава обнажали кожу запястий и зеленоватые вены. На неё, и без того угловатую и нескладную, в этом уродливом платье косились все. И Ровена, пережившая в Круге и насмешки, и презрение, и отвращение, безошибочно определяла это в одинаково тёмных глазах многочисленных родственников. Она и не думала, что может быть хуже, и стояла в отдалении от всех, прижавшись к портьере, в ожидании окончания торжества. Но вдруг принесли напитки — и все посходили с ума. То есть они, конечно, полагали, что оказывают высшую степень благосклонности проклятому ребёнку, снисходительно поглаживая по головке и предлагая показать фокус. Фокусам Ровену не учили — учили только магии, чистой, живой, податливой и пульсирующей в унисон крови в ушах, биению сердца, слезам в горле. Поэтому когда тётка Люсиль вывела её в центр залы, пообещав своим гостям невиданный прежде фокус, злоба Ровены заплясала на пальцах огоньками — и подпалила и уродливое платье, и парик ненавистной тётки. — Меня заперли, — Ровена понизила голос до шёпота; в носу защипало, предательски задрожала губа, а кожа зачесалась от разбушевавшихся молний. — Неделю я сидела в комнате, одна. Меня выводили только молиться. Отец даже матушке запретил ко мне приближаться. Кричал, что я позор, клеймо… Они веселились. В саду, в охотничьем домике. А я… Ненавижу! Ненавижу эту магию! Ненавижу! Голос сорвался на писк, перед глазами всё поплыло, но Ровена упрямо шмыгнула носом и сжала руки в кулаки, чтобы не расплакаться. Чародей Йорвен болезненно поморщился: — Не говори так. — Я всё разрушила. — Ты не виновата. — Виновата, — глухо парировала Ровена. — Я же сожгла этот дурацкий парик. Я хотела его сжечь! Я… Магия должна служить, а не править. — Поверить не могу, мою лучшую ученицу испортили церковные песнопения, — цыкнул чародей Йорвен. — Ровена, ты ведь знаешь, что этого хотела ты, а не магия. Если бы кого-нибудь из храмовников поставили бы на забаву аристократам сражаться с магами или демонами, думаю, он тоже хотел бы ударить того, кто это придумал. Дело не в том, что ты маг. Дело в том, что ты — это ты… — Но если бы я могла только лечить, я бы не устроила ничего такого. И меня бы не заперли. — Зато поиздевались бы вдоволь, — едко откликнулся чародей Йорвен. — Глупости. Любая магия может быть разрушительной, а может быть спасительной. И лекарь может сделать так, чтобы сердце остановилось. И маг крови может остановить кровотечение. Магия — это единый поток, который циркулирует внутри каждого мага, и поделить её: вот эта магия — хорошая; вот эта магия — плохая… Невозможно. По меньшей мере, нелепо. Лучше скажи мне, почему ты выбрала именно стихийную магию? С протяжным вздохом Ровена вытянула ноги и озадаченно всмотрелась в перепачканную сажей, влажным песком и сукровицей ткань мантии, как будто оствикские узоры могли подсказать ей ответ. — Хорошо, тогда скажу я, — чародей Йорвен улыбнулся, шарик огня сорвался с его пальцев и играючи заплясал на ладони. — Магия, которую мы выбираем, это не просто орудие в умелых руках — это наш способ общения с миром. Те, кого тянет к умиротворению и равновесию, отдают предпочтение школе созидания. Те, кто хочет принять этот мир внутри самих себя, приобщаются к духовной школе, — чародей Йорвен цыкнул и сжал руку в кулак; огонёк рассыпался золотистыми хлопьями, — впрочем, тут неплохо бы ещё и родиться медиумом. Те, кого тяготит их внутренний пожар, у кого живёт потребность к хаосу, удовлетворяют её в школе энтропии. А те, кто живёт бурей и движением, кто уже чувствует единение с этим миром и кто готов принять своё место в нём, у кого этой магии так много, что ей тесно, становятся последователями школы боевой магии. Стихийная магия — это основы основ, каждому магу надлежит знать, какую стихию лучше призвать в каком случае. Так же, как следует знать и основы созидания, и целительства, и воздействия на разум. И, повторюсь, магию нельзя делить на разрушающую и спасающую, на опустошительную и наполняющую, но никто не запретит магу любить пускать огненные шары сильнее, чем протягивать целительную магию по сосудам тела. Поэтому никто не выбирает школу бесчувственно. Маги придумывают сухие оправдания, которые годятся только для храмовников и церкви. — Магия — это я, — выпалила Ровена, и колени дрогнули. Слабость накрыла тело, чародей Йорвен одобрительно усмехнулся: — Именно. Ровену бросило в дрожь. Она знала об этом всегда — но всё вокруг заставляло её об этом забыть: чародеи, в промежутках между проведением алхимических работ и проверкой выученных заклинаний, любили вворачивать церковное «магия должна служить, а не править»; соседки по спальням, сверху и снизу, полушёпотом после вечерней молитвы молили Андрасте простить их за греховность; пустой взгляд усмиренных прожигал насквозь до дрожи, а красное церковное клеймо напоминало, кому принадлежит здесь власть. И Ровена прятала глаза, сдерживала силу, осторожничала в вопросах — и твердила строки Песни Света, так что в горле пересыхало. Магию считали проклятием, с которым нельзя являться в свет; магия делала её изгоем в собственной семье и цирковой зверушкой на торжественных приёмах; магия заставляла её проклинать воцерковлённого отца, ненавидеть повзрослевшего циничного Нортона, злиться на свободолюбивого Грега, завидовать родительской любимице Ребекке и обижаться на державшуюся в стороне болезненно тихую мать… Но Ровена не знала мгновений счастливее тех, когда она стояла на тренировочной площадке, дрожа от переутомления и украдкой смахивая из-под носа кровь, выпускала в алеющие небеса ломаные молнии — высвобождала бушевавшую в груди бурю, — и солоноватый морской воздух прокатывался по языку, пощипывал в трещинках на губах. — Вы меня просто успокаиваете… — просипела она и покосилась на расколотый посох. — Глупости. Я преподаю уже второй десяток лет. И мне хочется верить, что я научился разбираться в магах, — он коротко усмехнулся и подмигнул ей. — Трёх лет с тобой мне хватило, чтобы понять, что ты боец, Ровена. У меня ещё не было таких учеников. Дело даже не в потенциале — о нём мы поговорим как-нибудь потом — а в отношении к магии. Боевая магия для тебя — это не способ защиты или нападения. Это ты. И никогда прежде ты не старалась утаить это. Ты пришла в Круг, зная, что ты маг, и в твоих глазах не было страха. В твоих глазах была ярость, обратившаяся в усердие. Ты не хотела притворяться нормальной, как это делают многие ученики. Оторванные от семей, запертые здесь, они чувствуют себя ненормальными, сами сгрызают себя, сами терзают, как ты сейчас. — Может быть, я просто повзрослела? — огрызнулась Ровена. Если бы она разговаривала с отцом, то давно бы уже презрительно скривилась и сбежала в комнату, громко топая ногами. Но чародей Йорвен не был ей отцом: не отвечал за неё ни перед Создателем, ни перед многочисленными родственниками — и, кажется, поэтому Ровена покраснела и опустила взгляд. Извинения встали комом поперёк горла. — Без сомнения, — легко согласился чародей Йорвен. — Но повзрослеть не значит стать мудрее. Или смелее. Тебя запугали. Заперли, заставили молиться — словом, сделали то, что могли бы сделать с тобой тогда… Дрожь мохнатыми паучьими лапками пронеслась по телу, и Ровена затравленно процедила сквозь зубы: — Когда я подпалила Сесиль? — Вздор! — хлопнул себя по коленке чародей Йорвен. — Ты била по паукам. Сесиль просто оказалась на линии огня. Она тебя недооценила, за что и поплатилась. Печально, но нужно быть готовым к ответу, когда связываешься с магом. Ровена хмыкнула. — И не надо делать вид, что ты чувствуешь себя виноватой. Мы оба знаем, что это игра для церковных сестёр. Ровена неопределённо повела бровью. Она не знала, что чувствует, когда смотрит наполовину обезображенное её магией лицо Сесиль, но точно не сожаление. И даже знай она, что её ждёт подавление магии, розги, темница и угроза усмирения, поступила бы также снова. Ровена растопырила пальцы, разглядывая тонкие белые полосы шрамов на фалангах. Чародей Йорвен, глядя на них, часто сокрушался, что недооценил остервенелость церковных сестёр и его заклинание проникло не так глубоко, как нужно — Ровена всегда отвечала: «Так даже лучше». Она зачаровывала безделушки, читала трактаты, записывала наблюдения, смешивала зелья, трансформировала чистую магию в энергию — и перед глазами всё время мелькали шрамы, а с ними: воспоминания о розгах, церковных песнопениях, темнице; воспоминания о зависти сверстников, о собственной силе и цене ошибки, за которую пришлось расплачиваться чародею Йорвену. — Спасибо, — Ровена сжала руки в кулаки. — Мне… Мне просто страшно. — Чего ты боишься, Ровена? Ровена уселась поудобнее, подобрав под себя ногу, и посмотрела в сторону башен. В карауле сменялись храмовники — значит, до ужина у них оставалось не больше получаса. — Что они правы, а я — нет. Что я однажды потеряю контроль, и стану одержимой… Что я причиню кому-нибудь вред. — Ты уже опозорила тётку перед всей роднёй. Этого тебе мало? Ровена фыркнула: — Нет, я… О другом… Голос потух, и Ровена поникла. Она всё ещё помнила бьющуюся в агонии Ребекку, пожираемую её молнией, помнила ярость в глазах отца и неподдельный страх в глазах матери, запах церковных благовоний, от которого тошнило и кружилась голова, и холодную дрожь, которая колотила её двое суток, пока не явилась чародейка Лидия, оплетённая терпко-вязким запахом мороза и лилий, и не увела её в Круг. «Тебе ещё повезло, — доверительно шептала Зельда, занимавшая койку под ней, и чесала огромную ссадину на лбу. — За мной храмовники пришли. Мама пыталась меня не отдать, но они её ударили, а потом отсыпали денег отцу за своевременный донос. Я, правда, укусила одного, а потом ничего и не помню». Ровена считала иначе. Зельда никого не убила и даже не ранила — просто подпалила дом, после того как её наказал отец. Выжили братья и сёстры, выжили мать и отец — и Зельду не грызло едкое противное чувство ненависти за пустячную ссору с сестрой. Они с Ребеккой не поделили игрушку, не то меч, не то куклу, занятая розовыми кустами матушка строго приказала Ровене уступить сестре — и волна ярости, обиды обратилась в желание причинить боль, кончики пальцев защекотали молнии. И тогда Ровена ударила. Ребекке было больно, а Ровене — ещё больнее. И эта боль возвращалась в кошмарах, виделась в презрительно прищуренных глазах Сесиль, скручивала ломотой пальцы, подкатывала к горлу в покоях в отцовском особняке, не тронутых и неживых. — Ты никому не причинишь вреда против своей воли, — сказал чародей Йорвен. — Что было — то было. Ты была юна, не знала, откуда черпается магия; не знала, что эмоции придают сил; не знала, как направлять её. Но чем больше ты практикуешься, тем меньше шанс, что… — Но у меня ничего не получается! Она выходит из-под контроля. Чародей Йорвен потёр тёмную щетину и задумчиво посмотрел вдаль. Светило утопало в Недремлющем море, обращая его в жидкое пламя, шумное и сияющее. Ровена устроила подбородок на коленке. Чародей Йорвен скользнул ладонью по лицу, иссушенному морским ветром и — совсем немного — временем, и тяжёлым взглядом пригвоздил Ровену к месту. Она даже дышать перестала на мгновение. — Я сейчас скажу тебе одну вещь, Ровена, которую ты должна накрепко запомнить, но никогда не повторять. Просто учась, хорошим магом не станешь. Магия — это больше, чем заклинания, чем практики с посохом, чем самоконтроль. Магия — это эмоции, чувства, самоощущение. И иногда её нельзя укротить, можно только ей подчиниться и позволить вести тебя. — Но магия же не должна править... Чародей Йорвен скривился, как будто бы ему подсунули сырой лимон, Ровена хихикнула: у наставника была аллергия на церковное толкование Песни Света — и достаточно времени в Круге, чтобы перечитать её на свой лад. — Мы уже говорили, что магия и не может править. Потому что это часть тебя. Правая рука не может управлять зрением. Левая нога не может управлять головой. Прежде всего стоит разум, и эта строчка как раз о том, что нельзя терять рассудок, когда обращаешься к магии. Ты всегда должна осознавать, что происходит вокруг, и решать, дать магии полную волю или удержать её, чего бы это ни стоило. Поняла меня? Ровена кивнула. Чародей Йорвен удовлетворённо улыбнулся и, растерев ладони друг о друга, поднялся: — Вот и замечательно. Я здесь как раз для того, чтобы научить тебя слушать магию. Слышать себя. Ровена с сомнением покосилась на расколотый посох и посмотрела на чародея Йорвена: — Думаете, у меня получится? — Ровена, у тебя колоссальный потенциал. Я понял это ещё в наше первое занятие, поэтому я просто не мог позволить этим церковным… — чародей Йорвен покосился на храмовников и сдержанно кашлянул, проглатывая ругательство; Ровена разулыбалась. — Сгубить тебя или запугать. И семье твоей не позволю. Моя бойкая гордая девочка. — Спасибо, — Ровена подтянула тесьму, удерживавшую волосы в хвосте и, вложив руку в протянутую ладонь чародея Йорвена, поднялась. — Давайте ещё раз? — Устала? Ровена опустила взгляд под ноги. Кожаные мягкие туфли, казалось, стали малы и сдавливали ступни; ляжки покалывало от неподвижности; песчинки вонзались кожу даже сквозь плотную ткань мантии; мышцы ломило, под кожей зудело от магии — и от этого хотелось смеяться. Приморский тёплый воздух больше не горчил на языке, не пахло кровью и дымом — дышалось свободно и легко. Так что Ровена тряхнула короткими волосами и бойко ответила, почти не солгав: — Нет! Чародей Йорвен подозрительно прищурился: — Врёшь. Ровена, — он чуть сильнее сжал её руку, — я твой наставник и я никогда не допущу, чтобы тебе причинили вред. Но прошу тебя об одном: быть со мной честной. Я обещаю тебе никогда не лгать, но и ты не лги мне. Хорошо? — Я вас не подведу! — пылко выпалила Ровена. И, заглянув наставнику в глаза, крепко сжала его руку в ответ.