В сердце бури

9:39 века Дракона, Казематы Киркволла

      Ничего не изменилось.       Каллен проснулся среди ночи — луна сырной головкой болталась в мутном зарешеченном окошке спальни, — задыхаясь от кошмара и кроваво-металлического привкуса во рту. Холодные простыни промокли насквозь. Каллен тяжело сглотнул: по сухому горлу прокатился болезненный ком. Пальцы руки мелко подрагивали, как после тренировок. Приобняв колени, Каллен на выдохе согнулся пополам.       Всё возвратилось. Головная боль, непроходящая усталость, кошмары. Новые, но по-прежнему удушающие. Раньше Каллен видел в кошмарах магическую клетку — дробящую темницу, как прочитал он потом в библиотеке круга — и демонов самых разных мастей, привязанных к нему магией крови, от гнева до похоти, от отчаяния до зависти, которые пытались его поработить. Теперь же он видел демонов в обличьях собратьев: они проливали кровь совсем юных и беззащитных магов, и серые унылые стены Казематов становились багровыми от неё.       Каллен откинул одеяло. Густой от сырости холод раннего драккониса остудил разгорячённую кожу. Дышать стало легче. Посидев ещё немного, Каллен решительно встал с постели: по опыту знал, что дальше спать не получится, что веки не сомкнутся, что тело не расслабится — всё его естество противилось сну, не хотелось сдаваться в когтистые лапы кошмаров.       Натянув нижнюю льняную рубаху и колючие штаны из тонкой шерсти, Каллен щёлкнул огниво. Брызги искр рассеяли сумрак и опали на чёрный фитиль оплавленной свечи. С глухим хлопком затрепетал огонёк. Оперевшись ладонью на стену, Каллен всмотрелся в мутное зеркало, расколотое надвое, и почесал порядком отросшую щетину. На лице отпечатались тяготы двух лет на должности рыцаря-капитана, утяжелённой обязанностями рыцаря-командора, которые на него взвалил Киркволл, как уже однажды взвалил титул Защитника на плечи Грейсона Хоука, потому что обломки разрушенного Круга кто-то должен был соединить — склеить криво, как разбитую вазу. Чёрные круги под глазами и уныло примятые кудри были малейшей из проблем — Каллен осторожно потрогал длинную багровую полосу, молнией рассёкшую лицо от ноздри до подбородка. «Останется шрам», — вздохнул он.       В этой мысли не было ни сожаления, ни гордости, какую он восьмилетним воображал себе, разыгрывая бои с Брансоном, просто… Усталость.       Шрамов было немало. На руках — от оплошностей в тренировочных боях. На животе — от огненного шара, которым его впечатали в магическую клетку ещё там, в Ферелдене. На спине — удары тех, кто до последнего оставался на стороне Мередит. Каждый из них напоминал: никому нельзя верить.       Теперь его лицо хранило отголосок народной ярости. След очередного столкновения с обезумевшими людьми: две недели назад Каллен и несколько верных ему храмовников отправились в Нижний город по наводке Бетани выручать пожалевших о своём бегстве магов и столкнулись с народным сопротивлением. Жители винили магов во всех бедах, опрокинувшихся на город, горланили, замахивались всем, что попадётся под руку, и отказывались выдавать магов храмовникам, а какой-то старый эльф из эльфинажа неумело замахнулся на Каллена вилами. Магов всё-таки отстояли и вверили заботливым рукам Бетани.       Каллен покачал головой и отошёл от зеркала: с щетиной разберётся как-нибудь позже, в Казематах и так судачили, что шрам рыцаря-командора — результат неудачного обращения с бритвой.       Желтизна луны размазывалась по крохотному окошку и заливала квадраты камней внутреннего двора Казематов, так и не оттёртые до конца от крови. В центре сияла кривая фигура Мередит. От одного её вида тело пробрало холодом до самых костей. Каллен стянул болтавшуюся на спинке кровати куртку из мягкой кожи и накинул на плечи, хотя дело было отнюдь не в непогожем дракконисе.       Давно надо было убрать эту проклятую статую, лучившуюся злым, особенно громко звенящим лириумом, запереть в Хранилище, рядом с тем огромным клинком, в котором Варрик признал какой-то зловещий идол, только руки никак не доходили и не поднимались.       Каллен навалился плечом на стену. Киркволл ещё спал. Во внутреннем дворе Казематов не стояло стражи: выживших и оставшихся верным долгу храмовников было слишком мало, чтобы закрыть все посты и маршруты. Приходилось пренебрегать внутренней охраной. В конце концов, все, кто оставался в Казематах, пребывали здесь по доброй воле.       Маги спасались от людской ненависти, охватившей Киркволл вместе с пламенем смятения и войны, а храмовники оставались, чтобы оберегать их. Каллен криво усмехнулся — шрам заныл. Ещё восемь лет назад, принимая из рук рыцаря-командора Грегора распоряжение о переводе в Круг магов Киркволла, Каллен не представлял, что однажды станет защищать магов. «Там, в Киркволле, может быть, лучше и не станет, но будет по-другому», — ответил он тогда на немой вопрос Каллена и оказался прав.       В Ферелдене Каллен недоумевал, как рыцарь-командор Грегор может водить дружбу с Первым чародеем, как может печься о его спасении, презирал его за это, ненавидел, но Киркволл показал, что непрекращающаяся вражда рыцаря-командора и Первого чародея оказывается более губительна — Киркволл привёл его к тому, что теперь после утренней молитвы Каллен желал Бетани Хоук хорошего дня.       В Ферелдене Каллен строчил родителям, Мие и Брансону восторженные письма о своём обучении, о долге, о том, как пел первый глоток лириума, — в Киркволле письма от Мии копились в верхнем ящике стола годами, потому что Каллен не всегда находил слова для ответа.       В Киркволле он узнал, что у него больше нет родителей. И дома.       Каллен зажмурился и помотал головой, отгоняя тоску. У него не было времени на сожаления и скуку: город нуждался в порядке, город нуждался в покое — и пока только совместные усилия магов и храмовников могли дать обезглавленному, обесцерковлённому Киркволлу это.       Взяв подсвечник с комода, Каллен толкнул дверь и вышел в кабинет рыцаря-капитана, который не оставил даже после смерти Мередит — её кабинет вот уже два года оставался пыльным, нетронутым, запертым, как склеп. До заутрени оставалось ещё несколько часов, и Каллен планировал перебрать рапорты и письма.       Должность рыцаря-капитана Круга магов в Киркволле стала приносить всё больше проблем: одержимые маги на улицах, восставшие храмовники, перебои с поставками продовольствия и лириума, пропажи порций лириума из хранилища, группы линчевателей — охотников на помогающих горожанам магов, возмущения магов и храмовников… Однако хуже всего была бюрократия, поэтому когда после завтрака рядовой Даррел вошёл в кабинет с новой стопкой документов, Каллен одарил его таким взглядом исподлобья, что тот незамедлительно ретировался, едва не зашибив дверью Бетани Хоук.       Бетани переливчато рассмеялась, забрала из рук Даррела пару конвертов и постучала согнутым указательным пальцем по деревянному косяку:       — Рыцарь-капитан?       Каллен выдохнул и, бросив стопку бумаг, среди которых успел разглядеть и конверт без сургуча, зато с церковной печатью, на стол, тяжело пригладил волосы.       — Бетани?       — Выглядишь уставшим.       Каллен глянул на Бетани. Она теперь носила подбитую серым мехом зимнюю чародейскую мантию из тёмно-синей саржи, едва различимо мерцавшую в свете факелов, и золотистый символ Круга на поясе, и всё время улыбалась, хотя в этой улыбке Каллену изредка и мерещилась до боли знакомая измождённость. Негласное звание Первого чародея, которое ей преподнесли с этой мантией, было для неё столь же тяжёлым и громоздким, как для Каллена — обязанности рыцаря-командора, и таким же закономерным. Сестра Защитника, вставшего на защиту магов, стала для них символом жизни — она тоже не имела права отказаться.       — Зато ты кажешься счастливее с тех пор, как Мередит приказала забрать тебя в Круг.       — Я на своём месте, — потёрла она плечо. — Наконец моё присутствие не вынуждает никого лгать, бежать, таиться. Наконец я могу помогать тем, кто в этом нуждается. Это непросто, но… Как будто бы ради этого создавались Круги, разве нет?       Каллен дёрнул уголком губы:       — Может быть, ты и права. У тебя всё в порядке?       — Спасибо за заботу, — легко улыбнулась Бетани. — Жаль, рыцарь-командор и Первый чародей не пришли к такому согласию, как мы. Может, удалось бы избежать ужасного кровопролития.       — Вряд ли, — оскалился Каллен. — Одержимые… Они непредсказуемы и жестоки. Со стороны твоего брата было очень опрометчиво доверять такому… Существу.       — Когда ты совсем одинок, волей-неволей станешь доверять тому, кто доверился тебе, — нахмурилась Бетани, скрещивая руки на груди.       — Допустим. Но оставить его в живых…       — Убить того, с кем ты практически жил шесть лет, так легко, по-твоему? — Бетани обмахнулась письмом. — Вам, храмовникам, и не понять. Говорят, вас учат не привязываться. Грейсона, увы, не учили.       — Он тебе пишет?       Попытка перевести тему звучала по меньшей мере жалко. Каллен растерянно взъерошил волосы, а Бетани хихикнула в кулак и качнула головой.       — Не-а. Изабела схватила его за ворот, и они умчали куда глаза глядят и ветер дует, как в книгах Варрика. С ней у Грейсона нет времени сочинять письма любимой сестрёнке. Каллен коротко хохотнул:       — Что ж, не смею больше задерживать, Первая чародейка.       — Ты же знаешь, что это между нами. Меня никто таковой не признает. Никогда.       — Мне кажется, ты заслужила. В отличие от Орсино, ты не практиковала магию крови и всегда помогала храмовникам.       — В таком случае, ты заслужил пост рыцаря-командора.       Каллен поморщился: какой из него рыцарь-командор! Он даже на должности рыцаря-капитана терялся и бегал за советом к Мередит, а теперь, оставшись рыцарем-капитаном, но выполняя работу рыцаря-командора, и вовсе не понимал, кто он и как ему себя вести. Ему недоставало силы и твёрдости, чтобы возглавить, возродить Орден в Киркволле — это был бы поступок, достойный рыцаря-командора. Каллен качнул головой:       — Это не нам решать, а Создателю.       — В таком случае, удачи, рыцарь-капитан.       Бетани Хоук, поздоровавшись с толпой подростков-учеников, прикрыла за собой дверь. Каллен тяжело опустился за стол и повертел в руках конверт с церковной печатью. Он знал, что Мия снова будет просить писать ей чаще, чем раз в год, ругать за то, что он молчал о себе, о событиях в Киркволле, что будет давать половину листа Брансону или Розали, и они тоже будут напоминать Каллену, что ждут от него ответа. «У Хоуков всё проще. Они ничего друг от друга не требуют…» — вздохнул Каллен и смахнул письмо в верхний ящик стола, где уже лежали штук пять таких же.       Обруч боли сдавил голову. Каллен вспомнил, что с утра не успел принять лириум. Заперев дверь, он достал из-под писем родных деревянный несессер, где хранилось всё необходимое для разведения лириума: мерная ложка, колба с лириумным песком, флакон специальной жидкости — концентрата эльфийского корня и глубинного гриба, который нужно было разводить водой, — металлический цилиндр для тщательного перемешивания.       За годы службы руки привыкли действовать механически, и даже когда голова звенела от боли, даже когда перед глазами всё плыло, даже когда пересыхало горло, они не дрожали, засыпая полторы ложечки лириумного песка в цилиндр и в равной пропорции разбавляя его концентратом. Тщательно встряхнув цилиндр, Каллен открутил крышечку и сделал несколько жадных, торопливых глотков.       Ещё с утра в столовой он слышал, как вчерашние рекруты — сегодняшние рядовые, обсуждали, каков на вкус лириум. Кому-то он казался вязким, кому-то сладковатым, а кто-то называл его взрывным… Каллен уже не мог сказать, какой лириум на вкус — он давно уже стал водой, стал кровью, без которой существовать не мыслилось возможным. Боль отступила, мир прояснился, а слух уловил громкий, настойчивый стук в дверь.       — Рыцарь-капитан! Рыцарь-капитан! — характерная картавость выдала в голосе за дверью лейтенанта Алекса Флинна — сегодняшнего дежурного.       Каллен покосился на часы. Большие, с маятником — единственное, что забрали из кабинета Мередит — они показывали восемь утра. Каллен похолодел и, сбросив несессер в верхний ящик стола, поспешно распахнул дверь. Он опоздал на построение на полчаса.       — Рыцарь-капитан, сэр! — вытянулся перед ним лейтенант Флинн, тяжело дыша, и редкие веснушки на его остром носу от волнения проступили яркими пятнами. — Храмовники готовы к построению. Отряд храмовников из Маркхэма прибыл.       — Спасибо, да… Я сейчас иду.       — Сэр, да сэр! — лейтенант Финн развернулся на пятках, и его подошвы загрохотали по пустынным каменным коридорам.       Сквозь зубы в подробностях припоминая телеса Пророчицы, Каллен лихорадочно зарылся в разбросанные на столе бумаги. За полчаса до заутрени он перестроил маршруты патрулирования и распределил храмовников в пары и тройки, сверяясь с характеристиками храмовников из Круга Маркхэма, но теперь, трясущимися пальцами перебирая новые распоряжения, письма с предложением помощи и записки горожан, выражающие сочувствие и благодарность, не мог их найти. Наконец Каллен выхватил карту города, разрисованную кружочками и пунктирами, и поторопился во Внутренний двор.       В сыром прохладном воздухе витал неразборчивый гул: сверкая сильверитовыми и веридиумными доспехами на тусклом солнце, взошедшем несколько минут назад, храмовники потрясали мечами, громыхали щитами и едва слышно переговаривались о своём. Впереди в шеренгу выстроились пятеро чужаков: их выдавало ониксовое изображение Меча Милосердия на нагруднике и пурпурный кушак с золотыми нитями. Они не переговаривались, а только слушали общий гул, и первыми вытянулись при появлении рыцаря-капитана так, как будто он был рыцарем-командором.       — Строй-ся! — гаркнул Каллен.       Звук его голоса прокатился над толпой, как заклинание оцепенения. Храмовники оборачивались на него, стоящего на середине лестницы, снимали шлемы и выстраивались по росту в несколько шеренг. Всё это заняло не больше минуты: тяжёлая туча успела скользнуть по краю солнца и исчезнуть.       Когда все выстроились, держа шлемы подмышкой, Каллен начал распределение. Были те, кто отлично справлялся со своими текущими обязанностями вроде поддержания порядка в Круге, помощи чародеям на занятиях, несения службы в келье Казематов, на время превратившейся в городскую церковь. Два отряда охотников, разодетые под горожан, — в огнеупорных плащах из кожи феникса, закупленных ещё Мередит в Орлее, с короткими кинжалами, зачарованными лириумом, — отправились выискивать беглых магов, чтобы вернуть их в Круг, в лучшем случае, или, как правило, просто пресечь незаконную отступническую деятельность. Жёстко и без компромиссов. Право действовать по своему усмотрению у них было всегда.       Огласив обновление охранных постов Казематов и изменение маршрутов патрулирования в Киркволле, Каллен посмотрел на храмовников Маркхэма.       — Каждый раз мне отрадно видеть, что наш Орден остаётся сплочённым вопреки происходящему и что рыцари-командоры других Кругов Вольной Марки, несмотря на свои сложности, находят важным помочь нам справиться с тем, что случилось. Рыцарь-командор Маркхэма направил к нам пятерых сильных бойцов, и они немедленно присоединятся к патрулированию. Итак, с этого дня частью Круга магов Киркволла становятся: лейтенант Томас Гарсон, — невысокий вихрастый паренёк-блондин коротко кивнул. — Опытная охотница на отступников Эвелина Лантан, — брюнетка с собранными в тугую шишку волосами сощурила голубые глаза и ударила кулаком в грудь. — Рядовой Эдвард Вэйн, — высокий тощий парень тоже ударил себя кулаком в грудь. — Лейтенант Ребекка Тревельян, — невысокая, крепко сложенная девушка слишком поспешно повторила за Эдвардом, и ярко-карие, почти жёлтые глаза её восторженно сверкнули. — А также охотник Элиот Кассель. — Почтительно качнулся на пятках взрослый мужчина со шрамом, напополам разделившим лицо. — Поскольку группы храмовников-охотников уже были сформированы и направлены сегодня, Эвелина Лантан и Элиот Кассель присоединятся к патрулям в Нижнем Городе. Там снова беспорядки, с которыми городская стража не смогла разобраться, а потому запросила помощь. Предположительно, одержимый. Если это подтвердится, даю право действовать по обстоятельствам. Эдвард Вэйн, ты присоединишься к лейтенанту Сюзанне Голдсберг в составлении описи артефактов в Хранилище вместе с усмиренными. Томас Гарсон, тебя прикрепляю к Луизе Карвало. Вы отправляетесь патрулировать побережье.       Каллен нахмурился, вчитываясь в свои заметки на полях письма от рыцаря-командора Маркхэма. Он писал, что храмовница Тревельян, год назад принявшая присягу, за время подготовки и службы проявила себя как амбициозная, волевая, выносливая и преданная делу Ордена. Однако несмотря на отличные результаты рукопашного боя и умелое владение двуручным мечом, просил не допускать её до опасных заданий: «Ребекка Тревельян — младшая дочь банна Тревельяна из Оствика. Этот достопочтенный лорд ныне претендует на управление городом, потому как доверие знати, чьи дети погибли во время мятежа в Круге Оствика, к нынешнему тейрну пошатнулось. Она будет проситься в самое пекло, но не стоит ей потакать, рыцарь-капитан Резерфорд, иначе отвечать за неё придётся головой. А у вас и без того хватает проблем…»       Каллен смерил едва ли не подпрыгивающую от нетерпения девушку оценивающим взглядом, ещё раз всмотрелся в заметки и вздохнул:       — Лейтенант Ребекка Тревельян прикрепляется к Ралею Самсону и отправляется патрулировать Верхний Город. Всё. Исполнять.       — Да, сэр!       Храмовники отклинулись единым голосом и разошлись в разные стороны. Во Внутреннем дворе осталась стоять лишь Каллен, дежурный Финн, Ребекка Тревельян и статуя, в которую превратилась Мередит. Зябко передёрнув плечами от одного её вида, Каллен посмотрел на Ребекку. Та, поджав губы, прожигала его по-волчьи жёлтым и злым взглядом исподлобья, но терпеливо молчала. Каллен нахмурился и повернулся к Финну, который тут же, заикаясь, сообщил:       — С-самсон просил передать вам лично, что приступит к патрулированию Верхнего города ближе к полудню.       — С чего вдруг я должен давать ему такую поблажку?       — Он сказал, из-за задержек в поставке лириума боится дать слабину во время патруля, а вы ведь к нему прикрепляете новичка.       Каллен скрипнул зубами. В любое другое время и в любых других обстоятельствах он бы направился в храмовничьи спальни и лично выволок Самсона за шкирку на патрулирование — но им и так отчаянно не хватало людей, и если он станет лютовать как Мередит… Каллен разочарованно мотнул головой и послал Ребекке Тревельян кривую усмешку:       — Слышала, лейтенант? У тебя есть время до полудня разложить вещи.       Он почти вернулся в Казематы, когда его нагнал девичий голос — и в нём звенела сталь:       — Рыцарь-капитан, сэр, прошу вас не пренебрегать мной. Я не статуэтка из хрусталя. Я стекло из Серо. Я закалённая сталь. Я храмовник Ордена.       Каллен лениво обернулся. Храмовница стояла, как и прежде: сложив руки за спиной и чуть расставив ноги на ширине плеч. Бледное солнце сверкало на прямых тёмных волосах. Она могла казаться чрезвычайно уверенной в своих словах, если бы не покусывала нижнюю губу. Каллен сощурился: дерзость и смелость — хорошее качество для храмовника, но только если оно сочетается с уверенностью в и готовностью умереть за свои убеждения. Два года назад Каллен был готов умереть за Защитника, который не являлся магом, за сложение полномочий Мередит… За магов, сдавшихся без боя, но всё равно погибших.       Ребекка Тревельян сбежать из Казематов и присоединиться к патрулированию Нижнего города или побережья не могла. За годы службы под руководством Мередит он быстро научился разбираться в людях, а особенно — в храмовниках и магах — и Ребекка была из тех, кто исполняет приказы, а не отдаёт. Он усмехнулся:       — Тогда подчиняйтесь тому, что говорит Орден. В моём лице. Лейтенант Флинн проводит вас до спален.       Ребекка Тревельян недовольно дёрнула щекой, однако вслух возражать не стала. Лишь коротко кивнула и покорно проследовала за Алексом Флинном. Каллен утомлённо помассировал переносицу. Картина начинала проясняться. В то время как Старкхевен бойкотировал его просьбы о помощи, Оствик деликатно намекал, что не собирается влезать в политику Киркволла, а Виком прислал десять слишком дёрганных и неумелых охотников, двое из которых через два дня присоединились к бежавшим из Ордена храмовникам, Маркхэм решил избавиться от головной боли в виде дочери банна, а остальные храмовники, по характеристикам — опытные и доказавшие свою верность делом не раз — стали эдаким жестом извинения.       Каллену было не до привередства. Радовало только, что банн вырастил свою дочь послушной, а значит, ожидать каких-то фокусов, вроде тех, что поначалу выкидывала Луиза, до глубины души оскорблённая тем, что именно Каллен стал во главе Ордена Киркволлен, не придётся.       Что он глубоко ошибся, Каллен понял, когда прямо в столовой к нему самым бесцеремонным образом подлетела Ребекка Тревельян. Заплетённые в две тугие косы волосы били её по лицу, пока она активно и бойко что-то пыталась ему сказать, пока он пытался есть чуть тёплую мясную похлёбку. С трудом проглотив кусок жёсткого мяса, Каллен глотнул из жестяной кружки травяной чай и посмотрел на Тревельян снизу вверх так, как с утра посмотрел на рядового Даррела. Это сработало: храмовница перестала тараторить и махать руками, как мельничными лопастями, и даже опустила взгляд в пол.       — Сядь, — глухо рыкнул Каллен.       Тревельян тихо присела на стул напротив. Распределявшиеся на скамьях вокруг длинных прямоугольных столов храмовники покосились на их стол. За ним, круглым, обособленным от других, обычно ела Мередит или в одиночестве, или в компании своего рыцаря-капитана, Каллена. Традиция не изменилась: Каллен вот уже два года спокойно обедал в городом одиночестве, пока рыцарь-командор Маркхэма не прислал ему подмогу. Каллен взял с блюдца кусок чёрного хлеба и, откусив половину, взмахнул рукой:       — Говори, только медленно.       — Рыцарь-капитан, сэр, простите, что я в такой неподходящий момент…       — Это уж точно, — фыркнул Каллен под нос.       — Просто уже полдень, но храмовник Ралей Самсон не вышел за мной. Я осведомилась у лейтенанта Флинна, он сообщил, что патруль в Верхний город не отправлялся. Если вы решили таким образом отстранить меня от выполнения служебных обязанностей по причине знатности моего рода, я незамедлительно напишу отцу, чтобы он повлиял на ваше решение.       — Пожалуйста, — вздохнул Каллен и помешал похлёбку жестяной ложкой. — Только это ничего не изменит. Если ты стала храмовником, только чтобы что-то доказать семье, или наоборот, лучше покинь Орден.       — Не вам мне приказывать! — нахмурилась Тревельян.       — А кому? — Каллен выловил из похлёбки пару бледных безвкусных картофелин — замёрзли всё-таки. — Рыцаря-командора нам не назначили. Я рыцарь-капитан, высший из чинов Ордена в этом городе, ты лейтенант. Нравится тебе это или нет, но здесь всё подчиняется мне, включая тебя. И если я сказал, что ты отправишься патрулировать Верхний город с Ралеем Самсоном, значит, так оно и будет. А если он в течение часа не явится, то в патруле сопровожу тебя я. Такое решение устраивает?       — Так точно, сэр. Буду ждать вас через час у ворот.       — Отлично. А теперь можно я доем? Спасибо! — не дожидаясь, пока храмовница придумает что-то ещё, Каллен вгрызся в кусок хлеба. Тот был чёрствым.       В час Ралей Самсон, конечно, на патрулирование не явился — лейтенант Флинн, едва сдерживая смех, доложил, что «девочка с косичками требует самого рыцаря-капитана». Ещё раз помянув Андрасте и пообещав себе прочитать больше стихов Песни Света на вечерней молитве, Каллен помассировал переносицу и приказал лейтенанту Флинну задействовать всех храмовников в Казематах в поисках Самсона.       «Мередит всё-таки видела людей насквозь. Она была права. Мне не стоило слушать Хоука и возвращать Самсона на службу, — поджимал губы Каллен, пока пересекал коридоры Казематов. — Да, его провинность была смешна, но всё-таки была провинностью… Луиза… Лучше бы она возглавила нас. Если вернусь и узнаю, что Самсон опять выкинул что-нибудь эдакое, разжалую его прилюдно в рядовые…» Каллен поправил меч в ножнах, надел латные перчатки и вышел во двор. Ребекка Тревельян покачивалась с пятки на носок у кованых ворот — и вправду как девчонка — но, заметив его, выпрямилась, накрыла ладонью в латной перчатке навершие меча, инкрустированное большим рубином, и так и стояла, пока Каллен не отдал рядовым команду поднять ворота.       — Вольно, лейтенант Тревельян, — сквозь зубы бросил Каллен. — Приготовиться к патрулированию.       И сам, прежде чем шагнуть за ворота, сделал глубокий вдох, как если бы собрался нырнуть.       Каллен не бывал на улицах Киркволла очень давно. Они застыли в его памяти тесными мутными, тёмными, окутанными кровавой пеленой, дымом пожаров, полонящимися визгами демонов в телах одержимых, свистом клинков и страданиями людей.       Дым уже давно рассеялся, воссияло в небесах бездушное, холодное, далёкое солнце, вернулась суета, обманчиво беспечная: горожане оборачивались на храмовников, затаив дыхание, и умолкали в ожидании боя. Боя не было. Ребекка и Каллен шагали в ногу по улицам Верхнего города, накрыв навершия клинков ладонями, и смотрели по сторонам. Каллен не знал, сравнивает Ребекка Киркволл с Оствиком или Маркхэмом, но иногда отпускал её вперёд, и пристально вглядывался в тёмные проулки. Казалось, оттуда сейчас вывернет Грейсон Хоук в компании пиратки в оскорбительно короткой тунике и ворчливого рыжего гнома. Чуть пьяный от отборного пойла в «Висельнике» и веселья, приобнимет пиратку за бёдра и, подмигнув Каллену, поднимется по узким высоким ступеням к улице, где раскинулось его родовое поместье.       Хоука не было — можно было и не надеяться, что он появится: в конце концов, он связал свою жизнь с женщиной, из-за которой Киркволл оккупировали кунари… Несомненно, у него хватало неприятностей, кроме как следить за городом, который за годы заступничества отплатил ему изгнанием…       Иногда Каллену казалось, что он зря не заступился за Хоука в ту страшную ночь, когда коридоры Казематов залила кровь, что он струсил, когда дал Хоуку просто сбежать. Как рыцарь-капитан он не мог оставить безнаказанным убийство своих соратников, но как человек, проживший в Киркволле годы, он знал, что город бы простил Хоука и, может быть, даже стал подчиняться ему. Однако тогда бы Круг раскололся окончательно, и Каллен не сумел бы собрать воедино даже редкие его осколки, не сумел бы сдержать озлобленность сослуживцев и дорвавшихся до свободы магов — тогда не пришлось бы ему бродить по таким тихим, чистым улицам.       — Рыцарь-капитан, сэр, разрешите обратиться! — вырвал его из раздумий голос Тревельян.       Каллен вздрогнул и обнаружил, что уже некоторое время стоит у лестницы, ведущей к Хоукову поместью. В окнах его не было жизни, не лаял мабари — его появление рядом с Хоуком всегда напоминало Каллену о доме — хотя Каллен точно знал, что присматривать за поместьем остался Варрик и какая-то эльфийка. Мотнув головой, он коротко бросил:       — Слушаю.       — Это ваш любимый район в Киркволле?       — Любимый? — фыркнул Каллен и, качнув головой, двинулся дальше по Верхнему городу. — Это вряд ли. Не могу сказать, что здесь найдётся хоть одно любимое место.       — Даже Казематы?       — Даже Казематы, — кивнул Каллен и нахмурился.       После той ночи Казематы стали чужими, холодными и неприютными — Каллена тянуло прочь, на свободу, но уйти он не мог. Наверное, что-то похожее ощущали маги Круга… Ребекка Тревельян приоткрыла было рот, тут же мотнула головой и торопливо зашагала вперёд.       — Тревельян!       По уставу Ребекка застыла на месте, и Каллен в два широких шага нагнал её. Она опустила взгляд на носки сапог, укреплённые металлическими накладками с шипами, а Каллен с трудом удержался от обречённого вздоха: ему прислали не просто дочку банна, но дочку банна, которую занимали какие-то мысли, далёкие от службы. Каллен узнал этот потерянно блуждающий взгляд, постукивание кончиков пальцев по навершию меча, прикусывание щеки — таким он был в Ферелдене: погружённым в свои мысли, утопавшим в своей ярости. И за это его отослали в Киркволл. Ребекка Тревельян утопала в сомнениях и всё хотела поговорить о чём-то, очевидно, личном, потому и не решалась.       В Киркволле Каллен повидал немало сомневавшихся в Ордене, в своём долге храмовников — они потом, посеревшие, исхудавшие, скитались по грязным проулкам Нижнего города, кутаясь в тряпьё и умоляя подать им хотя бы один медяк. А ещё Каллен видел много обезображенных магией — обожжённых, выжатых досуха, распухших, разорванных — тел тех, кто верил, что с магами можно обойтись без силы. «Я рыцарь-капитан, или нянька, в конце концов?» — нахмурился Каллен. И всё-таки не смог не спросить:       — Кажется, ты неспроста донимала меня полдня. Ты хотела о чём-то поговорить?       — Нет, сэр, то есть… — она тяжело вздохнула и потеребила кончик косички. — Разрешите вопрос?       — Стал бы я тебя спрашивать, чтобы потом запрещать? — Каллен махнул рукой в сторону лестницы. — Давай поднимемся выше. Ребекка Тревельян сжала ладонью навершие клинка и наконец выдохнула:       — Рыцарь-командор Маркхэма, да и все… В общем, сказали, что вам нужна помощь после того, как в Круге было объявлено Право Уничтожения. И что оно привело к катастрофе. Как… Как это было?       Она сжала-разжала руки в кулаки и поддела носком сапога обломок мощёной площади. Каллен усмехнулся — шрам над губой горячо зазудел.       — Чем вызван такой интерес?       — Вы только не подумайте: я всецело предана Ордену и отправилась служить ему, потому что хотела. А не потому что младшей дочери банна Тревельяна некуда было податься… — Каллен поморщился, но Ребекка покачала головой: — Я прекрасно знаю, что думает… Думал обо мне рыцарь-командор Круга Маркхэма. Но я правда хотела быть частью Ордена и защищать нормальных людей от магов.       — Прям с такой формулировкой? — не удержался от усмешки Каллен.       Ребекка сурово сдвинула тёмные брови к переносице:       — Прям с такой формулировкой. Дело в том, что у меня есть сестра. И она — маг.       У Каллена неприятно зазудело под лопаткой. Он уже слышал однажды историю об идейной храмовнице с сестрой-магом — и она закончилась излишней подозрительностью, карательными мерами и кровопролитием.        Решив дать возможность Ребекке Тревельян рассказать всю историю, он свернул вправо. Они прошли мимо палатки Жан-Люка — раньше продававший роскошные одежды прямиком из Орлея, сейчас он стал торговать рабочими робами для тех, кто помогал отстраивать дома, разрушенные взрывной волной и осколками церкви. Ребекка царапала навершие меча латной перчаткой и никак не могла подобрать слова для дальнейшего разговора — Каллен ей подсказал:       — Судя по тому, что ты служила в Круге Маркхэма, твою сестру определили в Круг Оствика?       — Да. Она там… Или… — Ребекка помотала головой, косички смешно затрепыхались. — Я не знаю. С полгода назад в Круге магов Оствика случился мятеж. Погибли некоторые дети мелких аристократов, храмовники и маги.       — А сестра?..       — Она не приехала на Первый День! Отец позаботился о том, чтобы в Первый День вся семья собиралась за столом, возносила молитву Андрасте во имя благополучия. Даже Ровене, сестре, позволено было покидать Круг в такие дни! Но она… Не приехала в этом году. А отец молчит. Я уверена, он знает, просто ничего не говорит!       — В Круге Оствика тоже было объявлено Право Уничтожения?       — Нет! — испуганно выдохнула она. — Отец говорил, Преподобная мать приняла решение усмирить бунтовщиков. С согласия Владычицы Церкви, разумеется.       Ребекка Тревельян скривилась и одарила колючим взглядом двух сестёр, разбивших палатки у подножия некогда величественной Церкви, как будто это они были виновны в возможном усмирении её сестры. На деле они, как и храмовники, и городская стража, продолжали нести свою службу во имя спокойствия горожан. Каллен кивком головы поприветствовал сестру Элену, обошёл палатки строителей, церковников, лекарей и поваров и двинулся к центру.       — Тогда не понимаю, чем может помочь мой рассказ о том, как всё было здесь.       Ребекка Тревельян растерянно пожала плечами и обомлело остановилось. Из земли, чёрной, каменистой земли, некогда прикрытой аккуратно выложенными отполированными плитами, светлыми, как прибрежный песок, торчал обломок головы Андрасте. Два шипа с венца устремлялись в небо и, позолоченные, даже поцарапанные, даже искривлённые, обезображенные взрывом, рассеивали вокруг церковное сияние. Глаз Андрасте, наполовину ушедший под землю, смотрел прямо на них.       — Говорят, всё началось тут, — Каллен обвёл церковную площадь взглядом. Туда-сюда таскали тяжёлые блоки, переговаривались, смеялись горожане, объединённые очередным несчастьем. — Говорят, что во всём виноват отступник, который взорвал Церковь. Но на самом деле всё началось гораздо раньше.       — Раньше?       Каллен с усмешкой кивнул и повёл Ребекку Тревельян дальше. Мимо обуглившихся кривых обломков камней, мимо золочёных осколков статуи Андрасте-воительницы, по хрустящей под ногами разноцветной стеклянной крошке витражей они шли к самому основанию Церкви.       — Раньше. Когда Владычица Церкви, прекраснейшая, милосерднейшая женщина не хотела становиться частью конфликта магов и храмовников в нашем Круге, когда она поочерёдно занимала то сторону Первого чародея, то рыцаря-командора. Она призывала к миру и балансу, к компромиссу, но никто её не слушал. Ты сказала, что пошла в Орден, чтобы защищать нормальных людей от этих магов. Почему?       Ладонь Ребекки невесомо коснулась рёбер слева, сама она неровно вздохнула.       — Моя сестра… Мы просто играли, а она вдруг разозлилась и шарахнула меня молнией! Мне было десять! Десять, прости Создатель! У меня остался шрам. Огромный, уродливый, на полтела. Я стала уродливой. Для мужчин. Девочка моего происхождения быстро поняла это... Когда не смогла надеть летнее платье с открытыми плечами. — Каллен сдержанно хмыкнул, Ребекка строго глянула на него из-под ресниц. — У меня была распланирована спокойная безбедная жизнь: стать женой какого-нибудь лорда. Если бы повезло, стали бы ездить с ним вместе на охоту и развлекаться на рыцарских турнирах. Ан нет… Я младшая дочь знатного семейства, замужество стало бы моим спасением, но такую, уродливую, ни один аристократ не взял бы. А родниться с кем-то попроще отец не согласится. Я сама решила отправиться туда, где тело не имеет значения. В Ордене ведь важен только дух…       Ребекка говорила так легко, её голос звенел едва сдерживаемым смехом, однако ей всё ещё было больно. Каллен сочувственно поджал губы. Он видел, как Луиза страдала из-за шрама, оставленного копьём кунари, как загрубел её характер: из лёгкой, язвительной и жгучей, как антиванская приправа, она стала жёсткой и даже жестокой, уступая разве что Мередит. Хотя сам Каллен не считал её шрам уродством: след борьбы — не больше.       — Я тоже так считал, — вздохнул он и спешно уточнил: — Что Орден должен охранять нормальных людей от магов. Одно время я молил о Праве Уничтожения. Не знаю теперь, тогда был я прав или ошибался. За эти слова меня потом выслали в Киркволл, так что, возможно, всё-таки ошибался. Но скажу честно, когда рыцарь-командор Мередит объявила Право Уничтожения, мне… Не понравилось.       Ребекка Тревельян приподняла широкую бровь в любопытстве. Каллен отвернулся, чтобы посмотреть на обломки церкви, свезённые со всего города сюда, в безжизненную, бесформенную груду, где не осталось ничего святого.       — Я казнил многих, прежде чем понял, что это… Убийство. Маги, ученики, они почти не защищались. А чародеи закрывали собой учеников. Хотя были и те, кто отдавал свою плоть на растерзание демонам, — такие заслуживали казни. Как Первый чародей. Но я уже чувствовал, что рыцарь-командор перешла черту. А когда она решила казнить сестру Защитника, Бетани Хоук. Она теперь новая Первая чародейка, негласно. А потом и его самого… Я решил, что пора всё прекратить.       — Смело!       — Это дорогого стоило, — Каллен потёр подбородок. — Но это было правильно. Я почти забыл, чему учит Орден. И вдруг прозрел.       — Благословенны хранители мира, защитники справедливости… — с придыханием произнесла Ребекка и обернулась на обломки головы Андрасте. Каллен — тоже, по привычке:       — Благословенны те, кто встает против зла и скверны и не отступает. Зло и скверна, как оказалось, не только в магах…       Он подошёл к палатке, где в ряд стояли криво сколоченные деревянные койки. На них, через одну, лежали строители, пострадавшие под обломками камней, поломанные, с разбитыми пальцами, с шинами на ногах, а между ними суетились маги Круга в перепачканных пылью и кровью мантиях. С их ладоней в открытые раны, в закрытые переломы струилась целительная магия.       — Это не единственный пункт в Киркволле. Таких палаток много. После того, как Церковь взорвалась, после всего… На улицах оказалось много людей. Они потеряли родных, кров, место работы. Участились вспышки болезней, стычки на улицах, обычные целители перестали справляться, и тогда маги, те, кто выжил, но не сбежал, попросили пойти помогать людям. Разве могли мы, храмовники, им отказать?       — И… Люди нормально приняли помощь магов?       Сокрушённо покачав головой, Каллен потёр шрам.       — Конечно же, нет. Нам пришлось вспомнить, что значит защищать магов от людей, а не наоборот. Так что ты прибыла в непростое время.       — Вижу.       — Ну как? Я помог?       Ребекка Тревельян растерянно оглядела церковную площадь, а потом обернулась к Каллену. Ещё с утра яркие, как огоньки, глаза её потускнели, а на загорелой коже проступили бледные пятнышки-веснушки. Она взмахнула кулаком у лица, как будто отгоняла несуществующую мошку, и губы её искривились в неуверенной мягкой улыбке.       — Спасибо, рыцарь-капитан. Знаете, я… Я ненавидела сестру. За всё, что она сделала. И за то, как она относилась ко мне. Думала, что ненавидела. Но когда я узнала о бунте… Я не хочу, чтобы она была усмиренной… Или умерла. Я думала, я плохая храмовница.       — Почему? Это же твоя семья!       — Да, но… Долг прежде всего. Я уже наблюдала Истязания. Я почти пронзила клинком задержавшегося в Тени мага. Но он вернулся. Я готова была это сделать, я не колебалась. Но от мысли, что кто-то так же мог поступить с моей сестрой… Я так долго корила себя за эту слабость. А это не слабость, получается, а тоже часть долга. Вы правы, нам совсем не обязательно бороться со всеми магами — нужно просто наблюдать за ними, поддерживать, оберегать их от самих себя, от людей, от ошибок.       — Рад, что смог помочь, — усмехнулся Каллен и, потерев шею, кивнул в сторону Верхнего города. — Идём обратно. Скоро вечернее построение.       Ребекка Тревельян кивнула и, приняв уставную позу, двинулась по маршруту другой — бодрой, уверенной, полумаршевой походкой.       Каллен следовал в паре шагов за ней и никак не мог понять, почему же на душе так противно и холодно, почему в сознании проносятся склизкие, неуловимые, противные мысли, почему он не может поверить в правдивость собственных слов, как поверила эта юная храмовница.       Ему приходилось быть уверенным и убедительным, чтобы держать всех в железном кулаке, — этому его научила Мередит. Однако она не научила, как справляться с тем, что молитва звучит всё тише, что сердце перестаёт трепетать на Песни Благословений или Трансфигурациях, что собственная форма передавливает грудь до остановки дыхания. Каллен смотрел в зеркало — и всё меньше видел в нём храмовника. Благословенного, сияющего защитника угнетённых, он видел там угнетателя, видел там предателя, убийцу. Слушать полные благоговения и восхищения обращения «рыцарь-капитан», «сэр» становилось невыносимо, а тонкозвучное пение лириума становилось похожим на долгий пронзительный предсмертный визг.       После вечерней молитвы Каллен задержался чуть дольше, чем следовало. Убедившись, что никого, кроме сестры, дежурившей сегодня, в келье не осталось, он припал на одно колено и, сцепив руки в замок, взмолился Андрасте:       — Пускай впереди меня только тьма, но Создатель направит меня. Мне не суждено скитаться по неверным дорогам Загробного мира, ибо там, где Свет Создателя, нет тьмы, и ничто, сотворённое Им, не будет утеряно.       Голос срывался.       — Рыцарь-капитан! — в келью, бесцеремонно громыхнув дверью, ворвались трое.       Каллен растёр ладонями лицо, смахнул навернувшиеся в уголках глаз слёзы, и развернулся.       — В чём дело?       Рядовой Даррел и лейтенант Флинн растерянно переглянулись и расступились, пропуская вперёд Луизу. Неизменно покачивая бёдрами, она подошла к Каллену почти вплотную, дёрнула целой бровью и, уперев кулак в бедро, протянула ему смятую бумажку.       — Самсон сбежал. Покинул Орден — красиво выразился он.       — Проклятье, — шикнул Каллен и покосился на поджавшую губы сестру Церкви.       На желтоватой бумажке, оторванной от какого-то письма, или выдранной из учебника, высокими угловатыми буквами было написано: «Я не вижу смысла оставаться в этой обители ужаса и насилия. Это тюрьма и для нас, и для них. Если вы не видите, что Орден себя исчерпал, значит, вы слепы. Я найду другой путь». Рука сжалась в кулак, и бумажка печально хрустнула. Луиза ухмыльнулась, в тёмных глазах сверкнул знакомый озорной огонёк.       — Боюсь, это ещё не всё, рыцарь-капитан. Пока вы показывали окрестности дворянской дочери, из Хранилища пропали обломки меча Мередит.       — Проклятье, — рыкнул Каллен; сестра Церкви, зажигавшая свечи, многозначительно кашлянула. — Как это случилось?       — Судя по всему, Сюзанна тяжело ранила Эдварда и сбежала.       Каллен помассировал переносицу и отослал Даррела и Флинна командовать построение. Луиза насмешливо похлопала Каллена по плечу, и они вместе покинули келью.       — Сюзанна… Самсон… На что ей этот проклятый меч?       — Кто знает… — тоненько вздохнула Луиза. — Ты ошибся, Каллен. Мама Мередит была права: Самсон предатель. Он предал Орден сначала в мелочи, а теперь и по-крупному. Кстати, сбежал ещё Мэддокс.       — Кто?       — Усмиренный. Мередит приказала его усмирить сразу после того, как выгнала Самсона. Это его письма он таскал.       Каллен остановился и подставил лицо холодному тяжёлому воздуху. В высоком небе, подёрнутом мутным предвестием непогоды, зажигались бледные, белые, как брызги молока, звёзды. Громада Казематов давила на плечи. С каждым днём стены становились всё уже, дышать становилось тяжелее. Каллен растерянно посмотрел на записку Самсона и дёрнул щекой — тот был прав. Орден исчерпал себя, извратился, стал не тем, что они знали прежде, и как бы Каллен ни старался делать вид, что всё в порядке, — это было притворством, иллюзией, которой рано или поздно придётся развеяться.       Каллен зарылся в подсумок и достал сложенные вчетверо планы ночного патруля. Рука не дрогнула, когда он передавал их Луизе.       — Проведи вечернее построение за меня. Объяви об этом. О том, что Самсон покинул Орден. О том, что кто-то похитил клинок Мередит. Они должны знать. Должны готовиться… Ко всему. Разведи их. Завтра мне доложишь.       — Какая честь, — скривилась Луиза. — А ты?       — Из-за этой прогулки с дворянской дочкой я забыл о кое-каких письмах.       — Что ж, удачи, рыцарь-капитан.       Луиза по-свойски стукнула его кулаком в плечо и, шелестя листами карты и записями, замурлыкала какую-то простенькую мелодию из таверн. Каллен направился в кабинет. Он немного приврал, когда сказал, что забыл о кое-каких письмах о время прогулки с Тревельян, — наоборот, вспомнил.       Ребекка Тревельян, храмовница, преданная идее, так отчаянно искала сестру-магичку, что Каллену стало стыдно. Его семья не была клеймена печатью мага, его родные осиротели даже больше, чем он: он потерял родителей, а Мия, Брансон и Розали — и родителей, и брата. И пока они так отчаянно старались до него докричаться, Каллен возводил всё новые и новые стены, отсылая формальные ответы: «Спасибо, хорошо», «С Первым днём вас», «Несу службу, распространяться ни о чём не имею права».       Дрожащими руками Каллен вскрыл конверт и, не зажигая свечей, в тусклом сиянии приближающихся сумерек, вчитался в аккуратные округлые буквы Мии. Она писала что-то о том, как отпраздновали Первый День, что Брансон наконец остепенился и завёл семью, что Розали делает успехи в церковной школе и мечтает сама стать учительницей. Мия писала много, но потом её аккуратный почерк уступил место кривоватым крупным буквам Брансона.       «Здравствуй, брат!       Мия совсем не хотела оставлять мне места и говорила, что ты не станешь читать такое больше письмо, ну а я думаю, ты не посмеешь оставить без ответа такое больше письмо! Я слышал, ты теперь важный человек в Ордене Храмовников в Киркволле! Жаль, что не от тебя, а от торговцев, которые помогают пересылать нам письма. Говорят, у вас там совсем тяжело. И я подумал, может быть, мне стать Храмовником, как ты? Мор научил меня сражаться и не бояться. Я стану хорошим бойцом. И наконец-то увижу тебя! Спустя столько лет! Что думаешь?

Твой младший, но всё ещё непобедимый брат Брансон»

      Каллен тяжело бухнулся в кресло, без раздумий схватил попавшийся под руку кусочек карандаша и размашисто, поперёк всего письма, написал: НЕТ!!!       А после закрыл ладонями лицо и выдохнул.       Брат не должен этого видеть — никто не должен видеть Киркволл: видеть, каким стал Каллен; видеть, как умирают невинные; видеть, как рушится; видеть, как слепая храмовничья преданность долгу разрушила всё, чему их учили. Пальцы дрожали. Каллен должен был написать ответ брату и сёстрам — рассказать, что он держится несмотря ни на что, что он находит спасение в вере, что город медленно, но уверенно поднимает голову и готовится стать таким, как прежде, а вот Орден Храмовников уже не тот, что был раньше... Слова терялись.       Оставалось одно громогласное, отчаянное «НЕТ». Оно звенело в ушах, дрожью проносилось по телу. Каллен дёрнул верхний ящик стола. Крышка незащёлкнутого с утра несессера откинулась, обнажая соблазнительно мерцающий лириумный песок за стеклом. Под языком пересохло.       Каллен протянул руку навстречу несессеру — и захлопнул его.       Дрожащие пальцы сжались в кулак.       Нет! — отдалось судорогой до самого плеча, сдавило огненным венцом виски. Каллен зажмурился и мотнул головой.       Это решение обещало обойтись ему дорого, но было правильным. Каллен смотрел на размашистые буквы и понимал: это послание предназначалось не брату, а ему самому.