Рыба не в своей Воде

Мрачное здание Академии, ещё пахнущее озоном от дронов и теперь — свежей кровью, поглотило их. Массивная дверь с выбитым замком захлопнулась, отрезая от внешнего мира. Андайн остановилась посреди главного зала, её доспехи звякнули. Она окинула взглядом вычурный, пафосный интерьер с голограммами злодейских планов и мрачно констатировала: — Нищета. Но сойдёт. На время. Её взгляд упал на тело Арнольда, которое никто не удосужился убрать. Она флегматично пнула его ногой в доспехе, откатив в тень. — Уборку потом. Сначала — разведка. Но её опередил Санс. Он бесшумно подошёл к массивному командному креслу директора перед гигантским монитором, уставленному кучей клавиатур и джойстиков. Уселся, закинул ноги на консоль. Его пальцы проскакали по клавишам, и экраны ожили. — О... интересненько, — протянул он своим ленивым голосом, изучая каталоги. — Железо-то нехилое. Думаешь, CS потянет? А GTA? Не дожидаясь ответа (его никто и не собирался давать), он тут же открыл какой-то сторонний магазин и начал качать игры, совершенно игнорируя все системы безопасности и архивы злодейских планов. Тем временем Андайн двинулась к чему-то, напоминавшему кухонную нишу с огромным холодильником. Она рывком открыла его и стала рыться внутри, вышвыривая банки с газировкой, заготовки капусты Юми и какие-то сомнительные консервы. — Жрать хоть что есть... Эй, ящерка! — крикнула она Альфис. — Иди, смотри, что тут можно сожрать без отравления! Юми, видя, как новые «жильцы» хозяйничают в её доме с убийственной непринуждённостью, набралась духу и топнула лапкой. — Эй! Это мой дом! Я здесь жила! Я... я хозяйка! На неё посмотрел Папирус. Он подошёл, выпрямившись во весь свой немаленький рост, и положил костяную ладонь ей на голову — жест не злой, но окончательный. — НЮХАЙ, МАЛЕНЬКАЯ СОБАЧКА! ТЫ ЗДЕСЬ НЕ ХОЗЯЙКА! ТЫ ЗДЕСЬ ЖИВЁШЬ ЗА СПАСИБО И ЗА ПОЩАДУ! ПОКА МЫ НЕ РЕШИЛИ, ЧТО ТЫ ПОЛЕЗНАЯ ИЛИ МИЛАЯ! А ТАК — ТЫ ПРОСТО ЕЩЁ ОДНА МЕБЕЛЬ! УСПОКОЙСЯ И ПРИНЕСИ МНЕ ВСЕ ЛОЖКИ, КОТОРЫЕ НАЙДЁШЬ! Я ХОЧУ ПРОВЕРИТЬ, МОЖНО ЛИ ЗДЕСЬ СДЕЛАТЬ НОРМАЛЬНУЮ ПАСТУ! Юми, подавленная такой прямолинейной иерархией, беспомощно обвела взглядом зал: Санс качал игры, Андайн и Альфис копались в холодильнике, Ториэль грустно осматривала стены, Азгор мрачно прислонился к стене, а Ондин стоял у окна, наблюдая за приближающейся темнотой и сиренами вдалеке. Её Академия Суперзлодеев перестала быть её. Она стала форпостом. Перевалочным пунктом. Пристанищем для совершенно чужих, страшных и непонятных существ, которые убили её дядю, убили их учителей и теперь спокойно обсуждали видеоигры и ужин на его месте. Новая жизнь началась. И правила в ней диктовали не учебники по злодейству, а закон Подземелья: сильный прав, выживает приспособившийся, а сантименты — роскошь, которую не каждый может себе позволить. Андайн, отшвырнув в сторону пустую банку с какой-то местной энергетической дрянью, тяжко плюхнулась в одно из вычурных, но удобных кресел, доставшихся от Арнольда. Доспехи громко звякнули. Она провела ладонью по лицу, смахивая усталость и засохшую кровь, и её взгляд упал на Юми, которая робко перекладывала ложки в кучку для Папируса. — Эй, псина, — позвала Андайн, не повышая голоса, но так, что в комнате сразу стало тише. — Подойди сюда. Юми осторожно подошла, держа в лапах дрон, как щит. Андайн смотрела на неё не со злостью, а с каким-то усталым, почти профессиональным любопытством. — Объясни мне, как человек... ну, как зверь зверю. Вот вы тут, — она махнула рукой, охватывая весь зал, бывшую Академию, — злодеи. Это официально, да? Школа для злодеев. Зачем? Юми моргнула, не понимая подвоха. — Ну... чтобы творить зло? Захватывать мир, строить коварные планы... Как дядя Арни хотел. — Захватывать мир, — медленно повторила Андайн, как будто пробуя на вкус глупые слова. — И что, хоть раз получилось? Ну, кроме как позориться перед котятами в трико? Юми покраснела. — Н-нет... Но мы пытались! У нас были планы! Роботы, ловушки... — Пиздец планы, — отрезала Андайн, но без злобы. С констатацией. — Роботы, которых один крик ломает. Ловушки, от которых чихнуть и забыть. И главное — зачем? Ради чего? Славы? Денег? Чтобы все боялись? — Ну да... — прошептала Юми. Андайн закинула голову на спинку кресла и глухо рассмеялась. — Боже, какая же это хуйня. Слушай сюда, щенок. Настоящее зло — оно не для славы. Не для страха глупых детишек. Оно — инструмент. Как моё копьё. Ты его применяешь, когда другой вариант хуже. Или когда приказали. Или когда иначе тебя сожрут. Оно грязное, оно воняет кровью и страхом, и после него ночами не спится. И его не афишируют в интернетиках. Его делают. Тихо. Или быстро. Или очень жёстко. А не строят из себя клоунов в костюмчиках. Она приподнялась на локте, её взгляд стал острым. — Твой «дядя Арни» — он был не злодей. Он был дурак с игрушками. И его убили не потому, что он был злой. А потому, что он был шумный и мешал. Понимаешь разницу? Ты хочешь быть злодейкой? Настоящей? Тогда забудь про свои бантики и трансляции. Научись сначала выживать. Потом — добиваться своего. Любой ценой. А потом... потом посмотрим, есть ли у тебя на это кишки. А пока что, — она снова откинулась в кресло, закрыв глаза, — ты у нас на побегушках. И это тебе не наказание. Это — шанс. Учись. Юми стояла, сжимая и разжимая лапки. Всё, что она знала о злодействе — театр, пафос, неудачные планы — только что было разбито в прах одним усталым монстром, от которого пахло железом и смертью. Ей было страшно. Но впервые за долгое время — ещё и... интересно. Пугающе интересно. А в углу Санс, не отрываясь от монитора, лениво бросил: — hear, hear. а теперь, щенок, принеси-ка мне чипсов, если найдешь. геймеру подкрепление нужно. Юми тихо стояла, переваривая слова Андайн. Всё было перевёрнуто с ног на голову. Её мир злодейства как яркого шоу оказался картонным фасадом, а эти страшные, смертоносные существа говорили о нём с таким... знанием дела. Она посмотрела на Ондина у окна, на его синюю кожу, жабры, острые зубы. На скелетов, на ящерицу, на козлиных существ. Всё это было так далеко от людей, котят и лисичек её мира. Вопрос, который давно вертелся у неё на языке, наконец вырвался наружу, тихо и неуверенно: — А... а вы... монстры? Вопрос повис в воздухе. Санс перестал тыкать в клавиатуру. Папирус оторвался от осмотра кастрюль. Альфис выглянула из-за холодильника. Андайн открыла один глаз. Азгор и Ториэль переглянулись. Ответ пришёл не от одного человека. Он пришёл хором. Ровно, спокойно, без гордости и без стыда. Просто как констатация факта, такого же неоспоримого, как цвет неба. — Да. Проговорили они почти синхронно. Андайн, Ондин, Санс, Папирус, Альфис, Ториэль, Азгор. Их голоса слились в одно короткое, весомое слово. Для них это не было оскорблением или тайной. Это была их природа. Их реальность. Юми замерла. В её голове что-то щёлкнуло. Монстры. Не метафора. Не обидное прозвище. А вид. Как люди. Как коты. Как она сама — собака. Только другие. Из другого места, с другими правилами, с другой, гораздо более жёсткой правдой. Андайн усмехнулась, видя её ошеломление. — Усвоила? Мы не злодеи по профессии. Мы монстры по рождению. И в нашем мире это значит, что ты либо сильный, либо умный, либо мёртвый. Злодейство... — она махнула рукой, — это для нас не карьера. Это иногда — необходимость. Чаще — обыденность. Запомни это. И теперь иди, найди этой костлявой засони его чипсы, пока он не начал жаловаться на пустой желудок. У нас тут новая жизнь началась, щенок. Привыкай. Юми, желая хоть как-то наладить контакт и отвлечься от мрака Академии, робко предложила: — М-может, сходим в кафешку? К Валерьяну. Он хомячок. У него... у него вкусные булочки. Предложение повисло в воздухе. Андайн пожала плечами. — А чё, погнали. Посмотрим, что у вас за жрачка. Остальные, кроме Санса (который засел за GTA), мысленно поддержали — исследование местной флоры и фауны, включая кулинарную, было логичным шагом. Небольшая, уютная кофейня «У Валерьяна» с интерьером из светлого дерева и запахом свежей выпечки встретила их звонком колокольчика. За стойкой суетился упитанный хомяк в клетчатом фартуке. Увидев странную процессию — монстров в доспехах, скелетов, ящерицу и расстроенную Юми — он на секунду замер, но профессиональная вежливость взяла верх. Они уселись за большой стол. Валерьян подкатил к ним с блокнотиком. — Добро пожаловать! Что будете заказывать? Ондин, глядя в пространство, на автомате выдал: — Колу. Хомяк моргнул. Полистал своё меню. — Простите? Кола? У нас нет такого. Может, какао? Или свежевыжатый морковный сок? Андайн, которая уже разглядывала витрину с пирожными, резко повернула голову. — Как это — нету? — её голос прозвучал не как угроза, а с искренним, глубоким недоумением. — Как может не быть колы? Это ж... базис. Как воздуха нет. — Н-ну... — Валерьян заёрзал. — У нас тут... здоровое питание... Фруктовые смузи, травяные чаи... — Травяные чаи, — безжизненно повторила Андайн, смотря на него, будто он только что сообщил, что вода мокрая. — Блять. Ладно. Давай тогда... — она ткнула пальцем в самое большое и шоколадное пирожное в витрине, — вот эту хуйню. И кофе. Крепкий. Чтобы ложка стояла. А то засну тут. Папирус вежливо попросил «что-нибудь пастообразное и сырное», чем окончательно ввёл Валерьяна в ступор. Ториэль заказала чай, но выглядела грустно — запах выпечки напоминал ей о пирогах в Руинах. Альфис пробормотала что-то про «высококалорийный батончик с протеином». Валерьян, стараясь не смотреть на доспехи Андайн и пустые глазницы Санса (который в итоге пришёл, заинтересовавшись), поспешил на кухню. Они сидели за столом — группа монстров в мире, где даже базовая газировка была экзотикой. Ондин молча смотрел в окно на проходящих мимо упитанных, беззаботных зверушек. Андайн мрачно барабанила пальцами по столу, размышляя о пяти годах без колы. Это было маленькое, но яркое напоминание: они были не просто незваными гостями. Они были пришельцами из другой вселенной, где даже понятие «напиток» было другим. И их долгое пребывание здесь обещало быть полным таких вот странных, нелепых и порой опасных недопониманий. Тишина в опустевшей классной комнате Академии Супергероев была гнетущей. Соня тихо плакала, уткнувшись в плечо Нии. Бао сидел, обняв колени, его невидимость то включалась, то выключалась от стресса. Вася, всё ещё маленький, сидел у неё на коленях. Лео и Тиг сбились в углу с остальными тайговиками, не зная, что сказать. Юми отсутствовала. Али и Грейс отсутствовали навсегда. Дверь открылась без стука. Вошла Альфис. Не как напуганная ящерица, а с прямой спиной и тем же сосредоточенным, слегка отстранённым видом, с которым она обычно возилась в лаборатории. Её появление было настолько неожиданным, что все вздрогнули. Она обвела их взглядом, задержавшись на пустых местах, и коротко кивнула, будто занося данные в мысленный каталог. — Слушайте внимательно, — сказала она, и её голос, обычно дрожащий, звучал удивительно ровно. — Я... мы... не можем вернуть погибших. Это факт. Его нужно принять. Но мы можем исправить то, что сломалось здесь. Ния подняла на неё заплаканные глаза. — А кто... кто нас теперь будет учить? — Я, — просто ответила Альфис. — По крайней мере, начну. И первое, что вам нужно понять, — забудьте, что вы «супергерои». В классе повисло потрясённое молчание. — Это... это наша суть! — выкрикнул Бао, его голос прозвучал из пустоты. — Нет, — отрезала Альфис, поправляя очки. — Это был... факультатив. Эксперимент с неочевидными результатами и трагическими побочными эффектами. Эксперимент окончен. С этого момента это не Академия Супергероев. Это средняя школа номер... как-нибудь. Вы — обычные ученики. И ваша задача — учиться. Понимать мир. А не пытаться его спасать методами, которых сами не осознаёте. Она подошла к доске и быстрыми, чёткими движениями написала список: Математика. Русский язык. Английский язык. История. Физика. Химия. Биология. Литература. — Это ваши новые «суперспособности», — сказала она, стуча мелом по доске. — Умение считать, анализировать текст, понимать законы природы и общества. Это то, что даст вам будущее. — Какое будущее?! — почти взвизгнул Бао, материализовавшись от возмущения. — Мы же супергерои! Кем мы будем?! Альфис посмотрела на него через очки, и в её взгляде не было ни злобы, ни насмешки. Была холодная, научная констатация. — Бухгалтерами. Полицейскими. Врачами. Инженерами. Учителями. Да много кем. Нормальными, взрослыми людьми, которые строят, а не ломают. Которые лечат, а не калечат. Которые понимают последствия своих действий. Она положила мел. — Уроки начинаются завтра. Расписание будет на доске. Форма — обычная, школьная. Способности на уроках не использовать. Это правила. Они простые. И они — для вашей же безопасности. Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге остановилась. — Али... вашего друга... мы не вернём. Но мы можем сделать так, чтобы его... уход... не был бессмысленным. Чтобы вы выросли такими, кому не нужно будет бросаться под рык монстра, потому что они будут умнее. Подумайте об этом. И она вышла, оставив класс в полной, оглушающей тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов. Их мир ярких трико, тренировок и миссий только что был объявлен закрытым. Вместо него им предложили мир учебников, контрольных и взросления. Самый страшный и непостижимый вызов из всех, с которыми они сталкивались. Следующий день в бывшей Академии Супергероев, а ныне просто «Школе», начался с непривычной тишины и порядка. Все были на местах. Даже Юми, выглядевшая потерянно, сидела за партой. Пустые места Ондина, Андайн, Санса и Папируса бросались в глаза. Бао, не выдержав, поднял руку, его голос прозвучал из пустоты у его парты: — А где… они? Альфис, стоя у доски с новым, строгим учебным планом, даже не взглянула на пустые стулья. — Они не придут. Они закончили школу. Давно. Они совершеннолетние. У них другие задачи. — Совершенно… летние? — переспросила Соня, морща носик. — Это как? Альфис на секунду оторвалась от бумаг и посмотрела на класс поверх очков. В её взгляде читалась не улыбка, а решимость методиста, который намерен пройти сложную тему, не спотыкаясь о неловкость. — Это означает, что их биологическое и социальное развитие достигло стадии, когда обучение в таком учреждении, как это, более не является приоритетом. Их тела и мозг полностью сформировались для взрослой жизни, включая её репродуктивные аспекты. Что, кстати, логично подводит нас к сегодняшней теме. Открываем учебники биологии. Глава первая. Тема: «Половое размножение у млекопитающих и антропоморфных видов. Физиология и базовые процессы». В классе повисло лёгкое напряжение. Ния потупила взгляд, Вася покраснел. Но Альфис говорила так же ровно и отстранённо, как если бы объясняла закон Архимеда. — Для зачатия новой особи, — начала она, её голос был чётким и лишённым каких-либо эмоций, — необходимы две гаметы: мужская, сперматозоид, и женская, яйцеклетка. Сперматозоиды производятся в семенниках мужской особи и содержатся в семенной жидкости. Эта жидкость, эякулят, представляет собой сложную смесь из сперматозоидов, фруктозы для их питания, щелочных веществ для нейтрализации кислотной среды влагалища и простагландинов. Она повернулась к доске и начала рисовать схематичные, но точные диаграммы внутренних половых органов. — При половом акте, в момент оргазма, происходит выброс семенной жидкости из полового члена мужской особи во влагалище женской. Далее сперматозоиды, используя жгутики для передвижения, проходят через шейку матки, попадают в её полость и направляются в фаллопиевы трубы. Если в одной из труб в этот момент находится зрелая яйцеклетка, выпущенная из яичника в процессе овуляции, может произойти оплодотворение. Один сперматозоид проникает сквозь оболочку яйцеклетки, их генетический материал сливается, образуя зиготу. Класс слушал, заворожённый и смущённый одновременно. Никто никогда не говорил с ними об этом так прямо, без намёков и аллегорий. — Оплодотворённая яйцеклетка, — продолжала Альфис, переходя к следующей схеме, — начинает делиться, двигаясь по фаллопиевой трубе к матке. Достигнув матки, она имплантируется в подготовленный, утолщённый эндометрий — внутренний слой матки. Начинается развитие эмбриона, а затем плода. Период вынашивания, гестация, у различных видов длится по-разному. У людей, к примеру, около сорока недель. За это время формируются все основные системы органов. Она обвела мелом нарисованную матку с эмбрионом внутри. — Роды — процесс изгнания зрелого плода из матки. Они делятся на три этапа: раскрытие шейки матки под действием схваток, изгнание плода через родовые пути и рождение последа. Это физиологически сложный и часто болезненный процесс, требующий значительных затрат энергии и иногда медицинского вмешательства. Альфис положила мел и обернулась к классу. На её лице не было ни смущения, ни поучения. Только спокойная уверенность учёного, изложившего факты. — Это базовый механизм продолжения вида для большинства млекопитающих, включая антропоморфные формы, подобные вашим. Понимание этого процесса — фундаментально для понимания биологии, собственного тела и основ общества. Вопросы есть? В классе царила тишина. Самый шокирующий «урок» в их жизни был преподнесён с сухой, почти механической точностью. Их прежний мир суперспособностей трещал по швам, а на его место приходил новый — сложный, взрослый и невероятно реальный, где героизм измерялся не силой рёва, а знанием, ответственностью и умением выживать в мире, который только что показал им, насколько он может быть жестоким и непонятным. И Альфис, безжалостно и методично, начала их к этому миру готовить. Бао: А нам... можно таким заниматься? Альфис: Нет. Вы дети. Физиологически не готовы, социально — безответственно. Это вопрос для взрослых, лет через... десять как минимум. Бао: А Ондину, Сансу, Папирусу и тебе можно? Вы же взрослые? Альфис: (холодно, поправляя очки) Теоретически — да. Но это личное дело каждого и не касается учебного плана. Вернёмся к учебнику. Вася: (тихо, смущённо) А почему нам нельзя? Бао: (шепотом, но на весь класс) Да, почему? У нас ведь тоже есть... ну, эти... органы? Альфис: (вздыхает, но терпеливо) Потому что ваши тела и, что важнее, мозг и психика ещё не завершили развитие. Ваши гормоны скачут, нейронные связи формируются. Заниматься этим сейчас — всё равно что пытаться запустить сложнейший механизм, используя сырые, непротестированные детали. Вы сломаете либо механизм, либо себя. И последствия будут биологическими, психологическими и социальными. Это не запрет ради запрета. Это правило безопасности, как не совать пальцы в розетку. Всё. Тема закрыта. Следующая тема — фотосинтез. Открываем страницу пятьдесят шестую. Класс, ещё находясь под впечатлением от урока биологии, потянулся в столовую. Ожидание обычной школьной еды — каши, котлет, компота — развеялось в мгновение ока. За стойкой раздачи, в фирменном синем худи и с апатичным видом, стоял Санс. Он облокотился на прилавок, подперев череп рукой, и лениво водил взглядом по небольшому меню, нацарапанному мелом на доске. Меню было предельно лаконичным и шокирующе не школьным: ХОТ-ДОГИ ПИВО ВОДКА КОНЬЯК КОЛА Бао, первым подойдя к стойке, замер. Его невидимость дрогнула от недоумения. — Эм... а что есть... поесть? Санс медленно перевёл на него пустые глазницы. — всё написано, дружок-пирожок. выбирай да заказывай. хот-доги — два куска хлеба, сосиска, кетчуп. пиво — желтоватая жидкость, горькая, пьянит. водка — прозрачная, жжёт, пьянит быстрее. коньяк — коричневая, пахнет деревом, пьянит с претензией. кола — чёрная, шипит, сахарная. — Он монотонно перечислил, будто зачитывал ингредиенты химического опыта. — Но... это же... алкоголь! — пискнула Ния, выглянув из-за спины Бао. — Нам нельзя! Санс лишь пожал костяными плечами. — а я кто, твоя мама? правила академии суперзлодеев, которую вы тут устроили, гласят: «еда и напитки на выбор». выбор есть. — Он ткнул пальцем в доску. — если не нравится — идите траву на лужайке жуйте. или к альфис на высокобелковый батончик. а тут — свободная касса. Он повернулся, взял с полки бутылку с мутной жидкостью без этикетки и налил себе в стакан что-то, что отдалённо напоминало масло для двигателя. Сделал глоток и удовлетворённо щёлкнул челюстью. — мм, с машинным маслом не сравнить, но сойдёт. Класс стоял в полном ступоре перед этим вопиющим нарушением всех мыслимых санитарных, педагогических и просто жизненных норм. Их новая «школа» приобретала всё более сюрреалистичные и опасные черты. С одной стороны — суровые уроки биологии от Альфис. С другой — барная стойка от Санса. И где-то посередине — им предстояло как-то выживать и взрослеть в этом абсурдном миксе двух чудовищно разных миров. Дверь в столовую скрипнула, и в проёме появилась высокая, грузная фигура в походных доспехах. Ондин. Он прошёл мимо растерянных учеников, даже не глядя на них, и упёрся ладонями в стойку перед Сансом. — Дай пива, — буркнул он, голос хриплый от утренней сигареты или вечной усталости. Санс, не отрываясь от своего стакана сомнительной жидкости, кивнул в сторону небольшого холодильника за стойкой. — стоит полтораста. местные деревянные. Ондин без лишних слов сунул руку в поясной кошель, вытащил несколько разноцветных, странно отчеканенных монет (трофей с того же Арнольда или из его сейфа) и шлёпнул их на стойку. Санс одним движением сгрёб монеты в ящик, не считая, и протянул через прилавок бутылку тёмного стекла с наклейкой, изображавшей свирепого медведя. Никаких этикеток о составе или возрасте. Ондин взял бутылку, ловко поддел крышку краем наплечника, и она со щелчком отлетела. Он сделал долгий, основательный глоток, его жабры слегка затрепетали. Поставил бутылку на стойку. — Дерьмо. Но терпимо. — сам вари, будешь знать, из чего, — парировал Санс, отхлебнув своё. Ондин взял бутылку и, не обращая внимания на шокированные взгляды детей (Вася смотрел на бутылку, как на инопланетный артефакт, а Бао совсем исчез), двинулся к свободному столу в углу. Он уселся спиной к стене, поставил бутылку перед собой и уставился в окно, медленно потягивая пиво, как будто это была вода после долгого перехода. Его присутствие — тяжёлое, молчаливое, пахнущее металлом, дымом и теперь ещё хмелем — внесло в столовую новую, леденящую ноту реальности. Той реальности, где пиво пьют в десять утра, платят за него чужими монетами, а смерть и выживание — обыденность, а не тема для урока. Урок, похоже, продолжался. И учителями в нём были не только Альфис с её учебниками. Звонок, резкий и непривычный, прозвенел по коридорам. «Физкультура». Для учеников, чьи уроки физры раньше были акробатикой и тренировкой суперсил, это звучало почти ностальгически. Спортивный зал был пуст и по-казённо пахнет пылью и деревом. И в центре этого зала, заложив руки за спину и расставив ноги, стояла Андайн. На ней не было доспехов, только простая, спортивная майка и штаны, но её осанка, взгляд и шрам через глаз кричали об одном: дисциплина. Увидев входящих, она рявкнула так, что стекла в высоких окнах задребезжали: — В СТРОЙ! Быстро! Три шеренги, интервал два шага, рассчитайсь! Ребята, ошеломлённые, засуетились. Бао, чья невидимость от волнения дала сбой, позволив увидеть его ошеломлённое лицо, осмелился пискнуть: — А чё это ты тут командуешь? Андайн повернула к нему голову. Не спеша. Её взгляд был не злым, а таким, каким смотрят на внезапно заговоривший болт в механизме. — Я тут учитель, — сказала она ровно, без повышения тона, но каждое слово било, как молот. — По физре. Потому что кто, блять, ещё вас в форму приведёт, если не я? Ваши прежние учителя с их «супер-подходами» лежат в морге и на кладбище. Я — живая. И пока я живая, вы будете делать то, что я говорю. Всё ясно? Или нужны разъяснения на пальцах? В зале стояла гробовая тишина. Даже Лео и Тиг притихли. — Так, раз все такие умные, — продолжила Андайн, начиная медленно прохаживаться перед строем. — Разговорчики на уроке. Неуважение к преподавателю. Значит, все дружно хотите повышенную нагрузку. Прекрасно. Люблю энтузиастов. Она остановилась, скрестила руки на груди и обвела их ледяным взглядом. — Базовое упражнение для разогрева и воспитания характера. Исходное положение — упор лёжа. Пятьсот отжиманий. На время. Кто не сделает — бежит десять кругов по залу с мешком цемента на плечах. А потом начинает сначала. Я считаю. Приступили. В зале повисло немое недоумение. Пятьсот? Это было немыслимо. — Но... это же невозможно! — вырвалось у кого-то. — В Королевской Страже это разминка для новобранцев после ночной пьянки, — безжалостно парировала Андайн. — А вы что, слабее пьяных новобранцев? Считаю до трёх. Раз... Её тон не оставлял сомнений. Это не было шуткой. Это был приказ. И неповиновение, как они уже знали, в её мире каралось быстро и жёстко. Стоны, вздохи, но строй медленно начал опускаться в упор лёжа. Андайн села на скамейку, достала секундомер и включила его. — Два... Три. Поехали. И не сгибайте спины, сволочи! Я всё вижу! И под её недремлющим, критическим взглядом начался ад. Ад по имени «физкультура от капитана Королевской Стражи». Их старый мир супергеройства умер окончательно. На смену ему пришёл мир муштры, пота, боли и железной дисциплины. И их новая учительница была живым воплощением всех этих понятий. Воздух в зале гудел от тяжёлого дыхания и тихих стонов. После сотого отжимания у большинства руки уже дрожали. Бао, чья сила всегда была в скрытности, а не в выносливости, отжимался особенно плохо: его локти неестественно выворачивались, спина горбилась, а каждое движение давалось с тихим писком. Андайн, сидя на скамейке и отслеживая каждого, наконец не выдержала. Она встала и подошла к нему, её тень накрыла его трясущуюся спину. — Эй, невидимка, — её голос прозвучал громко и раздражённо. — Чё ты делаешь? Как будто сексом занимаешься, а не отжимаешься! Плавненько так, нехотя, только бы побыстрее кончить! Давай, блять, до конца, с полной амплитудой! Грудь в пол, потом полное распрямление! Ясно?! Слова, грубые и намеренно унизительные, повисли в натруженной тишине зала. Ния, пантера, которая пыталась сохранить лицо и делала упражнение через силу, не выдержала и брезгливо фыркнула: — Фу... Андайн молниеносно развернулась к ней. Она не кричала. Она шипела, как разъярённая змея. — Чё? — её голос стал тихим и опасным. — Чё ты тут, блять, «фукаешь»? Это тебе не салон красоты, сучка! Тут физра! Тут боль, пот и дисциплина! Если не нравится, как я объясняю, — можешь присоединиться к нему и отрабатывать вдвоём! Или хочешь, чтобы я тебе наглядно показала, как нужно «фукать», когда тебе рёбра ломают в ущелье Сноудина?! Выбирай! Она стояла над Нией, её вся фигура излучала такую концентрацию ярости, что пантера инстинктивно прижала уши и опустила взгляд, продолжая механически отжиматься, стараясь не издавать больше ни звука. — ВСЕ СЛУШАТЬ! — рявкнула Андайн на весь зал. — Следующая задница, которая издаст хоть звук не по теме урока, получит не пятьсот, а ТЫСЯЧУ! И мы будем здесь до ночи! Поняли, герои? ДО-ЖИ-МАЙТЕСЬ! Зал погрузился в кромешную, звенящую тишину, нарушаемую лишь хриплым дыханием и глухими ударами ладоней о деревянный пол. Урок физкультуры превратился в акт выживания и подчинения. Андайн не просто тренировала их тела. Она ломала их старые представления, их жалобы, их «фу». И строили на выжженной земле что-то новое — жёсткое, безжалостное и предельно эффективное. Как и всё в её мире. Звонок прозвенел резко, пронзительно, как сигнал воздушной тревоги в этой тишине, наполненной болью и потом. Никто не двинулся с места. Руки продолжали механически сгибаться и разгибаться, глаза уставленно смотрели в потрескавшийся лак на полу. Они боялись. Боялись, что это ловушка, что Андайн сочтёт движение за слабость. Она сама поднялась со скамейки. Её шаги по деревянному полу отдавались гулко. — Всё, — сказала она просто, без повышения голоса. — Подъём. Строй замер, затем начал нерешительно подниматься. Ноги дрожали, руки висели плетьми. Вася, всё ещё уменьшенный, просто лежал на полу, тяжело дыша. — Урок окончен, — констатировала Андайн, глядя на них с тем же холодным, оценивающим взглядом. — Завтра будет то же самое. Пятьсот. А послезавтра — пятьсот пятьдесят. Пока не научитесь делать это чисто и без стонов. Уборка зала — за дежурными. Разойдись. Она повернулась и вышла из зала, не оглядываясь, оставив за собой класс вымотанных, униженных, но впервые по-настоящему обученных дисциплине учеников. Звонок, который для них когда-то означал конец весёлой тренировки, теперь означал лишь короткую передышку перед следующей порцией ада. И они молча, помогая друг другу подняться, поплёлись в раздевалки, понимая, что их старая жизнь кончилась безвозвратно. Начиналась новая. И её расписание диктовала не добрая Грейс, а Андайн с её секундомером и железными принципами. Класс, ещё чувствуя в мышцах жгучую память об отжиманиях Андайн, с новым, смешанным чувством страха и любопытства зашёл в кабинет литературы. И замер. За учительским столом сидел Ондин. Не Альфис с её стопкой учебников. Он сидел, откинувшись на стуле, его массивные доспехи казались чужеродными в уютном классе с полками книг. Перед ним лежал один-единственный, потрёпанный томик в твёрдом переплёте с непонятными буквами на обложке. — Садимся, — сказал он глухо, даже не глядя на них. Когда все расселись, Ондин взял книгу, открыл её и, не вставая, начал говорить. Его голос был не учительским, а монотонным, будто он зачитывал донесение о патрулировании границ. — Сегодня у вас новая литература. Из другого мира. Будете изучать поэтов и писателей тех времён. Сегодня — Александр Сергеевич Пушкин. Тема — «У лукоморья дуб зелёный». Он перевёл взгляд со страницы на класс. Его рыбьи глаза, узкие и невыразительные, скользнули по потухшим лицам. — Слушайте. И он начал читать. Не с выражением, не пытаясь донести красоту. Он просто произносил слова, чётко и ровно, как отбивает шаг солдат на плацу. «У лукоморья дуб зелёный; Златая цепь на дубе том: И днём и ночью кот учёный Всё ходит по цепи кругом...» Стих текл в гробовой тишине класса. Слова о русалках, леших, невиданных зверях звучали особенно сюрреалистично в исполнении воина-рыбы из мира подземных монстров. Картины сказочной Руси сталкивались с их реальностью, где «кот учёный» был их бывшим одноклассником, а «дуб» они сами недавно повалили. Ондин дочитал до конца: «...И там я был, и мёд я пил; У моря видел дуб зелёный; Под ним сидел, и кот учёный Свои мне сказки говорил.» Он закрыл книгу. В классе повисла тишина. Первым нарушил её Бао. Его голос прозвучал из пустоты с искренним, растерянным недоумением. — А кто... кто это? Такого поэта у нас нет. И... что это было? Про какой лукоморье? Какой кот? Это что, про Али? Ондин медленно поднял на него взгляд. — Вопросы будут потом. Сначала — ответы. Вы прослушали. Теперь ваш вопрос, Бао: Что, по твоему мнению, искал рассказчик у этого дуба? И почему кот был «учёным», а не, например, воином? Объясни. Опираясь на текст. Вопрос повис в воздухе. Это был не вопрос по сюжету. Это был вопрос о мотивах, о символах, о смыслах — о вещах, которые в их прежней жизни супергероев почти не существовали. Ондин, оказывается, был не просто солдатом. Он был солдатом, которому приказали преподавать литературу. И он делал это с той же безжалостной, требующей чётких ответов методичностью, с какой Андайн проводила физру. Их образование продолжалось. И с каждым уроком пропасть между их старым и новым миром становилась всё глубже и страннее. Ондин кивнул в сторону Бао, коротко и без одобрения или порицания. — Сказка. Верно. Но сказка — не значит «неправда». Это значит «истина в других одеждах». Продолжаем. Он снова открыл книгу, но не на странице со стихами. Он перелистнул несколько страниц к сухому, биографическому тексту. — Теперь — история. Не сказка. Факты. Александр Сергеевич Пушкин. Родился в 1799 году от Рождества Христова по их летоисчислению. В Москве. В дворянской семье. Получил домашнее образование, затем — Царскосельский лицей. Он говорил всё так же монотонно, словно зачитывал рапорт о передвижениях противника. — Стал поэтом. Писал стихи, поэмы, прозу. Был известен. Имел влиятельных друзей и влиятельных врагов. Был язвителен. Участвовал в дуэлях. Женился. Имел детей. Он сделал паузу, его взгляд задержался на строке. — Умер в 1837 году. От раны, полученной на дуэли. Защищал честь своей жены. Пуля противника попала в живот. Умирал два дня. В муках. Ондин закрыл книгу. Звук был громким в тишине класса. — Вот и вся история. Родился. Творил. Любил. Защищал. Умер. Как и все. Только след после него — вот такой. — Он положил ладонь на потрёпанный томик. Он обвёл взглядом класс. Их лица были озадачены. Смерть от пули на дуэли за честь жены была для них из другой оперы, далёкой от смерти от магического копья или гастер-бластера. — Ваш вопрос, — сказал Ондин, его голос не изменился. — Чем смерть поэта на дуэли отличается от смерти вашего товарища Али? И что важнее оставить после себя — выученный стих или спасённого котёнка? Обоснуйте. Он откинулся на стуле, скрестив руки на груди, доспехи мягко звякнули. Урок литературы превращался в урок философии, этики и сравнения двух абсолютно разных систем ценностей. И учитель, задавший этот вопрос, сам был продуктом одной из этих систем, холодно анализирующим другую. Им предстояло не просто выучить стихи. Им предстояло понять, что такое честь, наследие и смерть в мире, где не было суперспособностей, но были дуэли, стихи и пули. Звонок прозвенел, резко и бесцеремонно, как будто вырывая их из тяжелых раздумий о смерти, чести и странных мирах. Ондин даже не вздрогнул. Он просто взглянул на часы на стене (новые, механические, поставленные кем-то из монстров вместо старых электронных) и закрыл книгу. — Всё, — сказал он коротко, поднимаясь. Его тень, огромная и угловатая в доспехах, легла на классную доску. — Скоро вернётесь сюда. Будем историю вести. Не их, — он ткнул пальцем в томик Пушкина, — а вашу. Как вы сюда попали. Что было до. И что будет после. С картами, датами, причинами и следствиями. Как полагается. Он повернулся и направился к выходу, но на пороге обернулся. — К следующему уроку подумайте над вопросом. Если бы у вас не было способностей в тот день в парке — что бы вы сделали по-другому? Пишите. Сдадите. И он вышел, оставив за собой не просто класс, а тихое поле битвы идей. От стихов о златой цепи на дубе — к холодному анализу собственных ошибок. От сказки — к суровой правде их собственного недавнего прошлого. Их образование под руководством пришельцев из Подземелья не давало передышек. Каждый урок был новым ударом по старой картине мира, заставляя думать, сравнивать и расти — быстро и болезненно, как под присмотром Андайн на физре. Они медленно начали собирать вещи, обмениваясь молчаливыми взглядами. История, которую им предстояло изучать, была не про древних королей и войны. Она была про них самих. И учитель по этой истории был тот, кто видел их в самый худший день их жизни и остался жив, чтобы об этом рассказать. Следующий урок обещал быть ещё более беспощадным, чем литература. Спустя десять минут, отведённых на перекур и дрожание рук после физры, звонок снова прозвал их на урок. Мартик, бельчонок, прошептал Лео: «Хоть этот, может, нормальный будет...» — имея в виду Ондина после адской физры от Андайн. Но «нормальным» урок не стал. Ондин уже стоял у доски. На ней не было стихов. Была нарисована грубая, но узнаваемая карта с надписями «Российская Империя». Рядом мелом были выведены даты: 1914, 1917, 1918... — Так, — начал он без предисловий, его голос был таким же ровным и бесстрастным, как на прошлом уроке. — Новая тема. История этого мира. Революция. 1917 год. Он повернулся к карте. — Была империя. Во главе — царь. Николай Второй. Семья: жена, четыре дочери, сын. Жили во дворцах. Управляли. Шла большая война, мировая. Люди гибли в окопах, голодали в городах. Власть не справлялась. Он говорил, как строевой командир, объясняющий новобранцам тактику противника: чётко, сухо, без эмоций. — Февраль 1917 года. Волнения в столице. Петроград. Солдаты отказываются стрелять в народ. Царь отрекается от престола. Власть берут временные. Но они слабы. Война продолжается. Хаос растёт. Класс слушал, заворожённо. Для них это была не история — это была фантастика. Цари? Империи? Окопы? — Октябрь 1917 года. Другая сила. Большевики. Во главе — Ленин. Их лозунги: «Мир — народам, земля — крестьянам, фабрики — рабочим». Они захватывают власть силой. Штурм Зимнего дворца. Начинается новая эра. Ондин взял мел и провёл толстую, рваную линию через всю карту. — Но не все согласны. Начинается гражданская война. Белогвардейцы — те, кто за старый порядок, за империю, часто офицеры, дворяне. Красногвардейцы — за новую власть, большевиков, рабочих и крестьян. Брат против брата. Отец против сына. Он начал ставить кресты и пометки на карте, как отметки о дислокации войск. — Сражения. Тактика. Террор с обеих сторон. Расстрелы. Голод. Красные создают ЧК — чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией. Их методы — быстрые и жёсткие. Белые пытаются координироваться, но у них нет единого командования, общих целей. Интервенция: другие страны пытаются вмешаться, но безуспешно. Он рассказал про Колчака на востоке, Деникина на юге, Юденича под Петроградом. Про красных комиссаров, продразвёрстку, «военный коммунизм». Про то, как в конце концов, к 1922 году, красные побеждают. Империя пала. На её месте — новое государство. СССР. Он положил мел и обернулся к классу. Их лица отражали полное непонимание масштаба услышанного. Война не с монстрами или суперзлодеями, а самих людей между собой, из-за идей, земли, власти... — Это их история. Их кровавый путь к тому миру, в который вы попали. Они прошли через это, чтобы строить свои города, свои академии. Путь через горы трупов. — Он помолчал. — Ваш вопрос на следующий раз: Если бы ваши «суперзлодеи» и «супергерои» оказались по разные стороны такой гражданской войны — кто к какой стороне примкнул бы и почему? Письменно. С аргументами. Звонок прозвенел, но класс не двигался. Они были переполнены чужой, невероятно жестокой и сложной историей, которую им только что влили в умы, как неприятное, но необходимое лекарство. Их собственные недавние проблемы меркли перед масштабами окопов, расстрелов и революций. Урок истории от Ондина оказался самым страшным на сегодня. Потому что он показал им, что зло и героизм в мире людей могли принимать формы, по сравнению с которыми даже Андайн с её копьём выглядела простой и понятной. Ондин, видя, что класс ещё переваривает ужас Гражданской войны, продолжил без паузы. Ему было всё равно, успели ли они записать. — После войны. Разруха. Голод. Есть было нечего. Страна в руинах. Но победившая сторона начинает строить. Не из доброты. Из необходимости выжить и утвердиться. Он стёр часть карты и начал рисовать новые, более чёткие границы. — 30 декабря 1922 года. Образование нового государства. Союз Советских Социалистических Республик. СССР. Не империя. Союз — на бумаге. Республик, которые должны были быть равными. Он начал перечислять, ставя на карте аббревиатуры, как ставил бы метки на плане местности: — РСФСР — Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика. Самая большая. Столица — Москва. — УССР — Украинская ССР. Киев. — БССР — Белорусская ССР. Минск. — ЗСФСР — Закавказская Советская Федеративная Социалистическая Республика. Потом её разделили на Грузинскую ССР, Армянскую ССР, Азербайджанскую ССР. Позже добавились: Узбекская ССР, Туркменская ССР, Таджикская ССР, Казахская ССР, Киргизская ССР. Он говорил названия и столицы так же монотонно, как если бы перечислял гарнизоны Королевской Стражи: Ош, Форт-Джонс, Сноудин... — Молдавия, Латвия, Литва, Эстония — присоединились позже, в сороковых, после новой войны. Всего — пятнадцать республик. Один Союз. Под управлением одной партии — коммунистической. С единой экономикой, армией, внешней политикой. Идея — построение нового общества. Равного. Без царей и буржуев. Он обвёл мелом всю нарисованную громадину. — Вот их страна. Которая потом станет ядерной сверхдержавой. Которая победит в ещё одной, большей войне. Которая будет соревноваться за космос с другим гигантом — США. И которая в итоге развалится в 1991 году. Но это уже другая история. Он положил мел и посмотрел на класс. Их лица были пусты. Для них «Украина» или «Казахстан» звучали так же нереально, как «Лукоморье». У них не было такого. Их мир — это был Город, Академии, возможно, ещё парочка мест. Не континенты с республиками. — Вы не знаете этих стран, — констатировал Ондин. — Потому что в вашем мире их нет. Ваш мир — мал. Их мир — огромен, сложен и полон таких же драм, как у вас, только в миллионы раз масштабнее. Домашнее задание: Нарисуйте схематичную карту вашего мира. Отметьте все известные вам «страны» или территории. А потом попробуйте наложить на неё карту СССР. Поймите разницу в масштабе. Сдадите на следующем уроке. Звонок прозвенел. Урок окончился. Но в головах учеников бушевал хаос. Их маленькая вселенная супергероев и злодеев только что была раздавлена гигантским сапогом истории чужой планеты. Им показали, что где-то существуют не республики суперкотят, а целые народы, республики, войны и идеологии. И их собственные проблемы внезапно показались им мелкими, детскими играми в песочнице на фоне этих материков. Ондин стёр часть карты СССР и поставил новую дату: 1924. — Ленин умер. Болезнь. Власть начинает борьбу за его наследие. Ключевая фигура — Иосиф Виссарионович Сталин. Генеральный секретарь партии. Не пресс-секретарь. Хозяин. Методичный, жестокий, прагматичный. Его голос стал ещё более безликим, будто он описывал не человека, а природное явление вроде урагана. — Его политика: индустриализация. Стране нужны заводы, сталь, тракторы, танки. Быстро. Цена не имела значения. Рабский труд заключённых ГУЛАГа. Коллективизация сельского хозяйства — отъем земли у крестьян, создание колхозов. Привело к чудовищному голоду, особенно на Украине. Миллионы смертей. Большой террор — чистки в партии, армии, среди населения. Ночные аресты, расстрелы, лагеря. Страх как инструмент управления. К концу 30-х — тотальная власть одного человека. СССР превратился в промышленного гиганта, скованного железной дисциплиной и пропитанного кровью. Он сделал паузу, дав этим ужасам осесть в сознании слушателей. Потом провёл мелом жирную черту и написал: 1941-1945. — И тогда пришла самая большая война. Великая Отечественная война. В миру — часть Второй Мировой. Противник — нацистская Германия. Во главе — Адольф Гитлер. Он начал рисовать стрелы нападения на карту СССР. — 22 июня 1941 года. Вероломное нападение. Блицкриг. Немецкие танковые клинья рвут оборону. Огромные котлы, миллионы пленных в первые месяцы. Отступление до самой Москвы. Холод, грязь, героизм и паника. Блокада Ленинграда — 900 дней голода и смерти. Он говорил о битвах так, как говорил бы о сражениях Королевской Стражи с человеком: холодно, с упором на тактику и цену. — Перелом: Сталинград. Уличные бои, дом за домом. Окружение и разгром немецкой армии. Курская дуга — величайшее танковое сражение. Затем — наступление. Освобождение своей территории, потом — Европы. До самого Берлина. Он поставил крест на нарисованной Германии. — Цена: около 27 миллионов жизней граждан СССР. Солдаты, мирные жители, блокадники, узники концлагерей. Холокост. Геноцид. Тотальное разрушение. Но — победа. Красное знамя над Рейхстагом. Май 1945. Он отложил мел. Класс замер. Их собственные потери — Али, Грейс, Леон — вдруг показались каплей в этом море крови, слёз и пепла. Он рассказал им не о войне, а об апокалипсисе. О машине смерти, против которой их суперспособности были бы бесполезны. — Ваше задание, — сказал Ондин, и его голос впервые за урок прозвучал не как констатация, а как приговор. — Представьте, что в вашем мире появился свой «Гитлер» или свой «Сталин». Кто из известных вам персонажей мог бы им стать? По каким признакам? И как бы вы, зная эту историю, попытались его остановить — или пережить? Объём — не менее трёх страниц. Анализ, а не фантазии. Он вышел, оставив их в полной тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов. Урок истории закончился. Но экзамен по его осмыслению только начинался. И главным вопросом в нём был: как жить в своём маленьком, хрупком мире, зная, какие чудовища могут рождаться в мирах больших? Звонок прозвенел, разрезая тяжёлую, насыщенную ужасами тишину после рассказа о войне. — Урок окончен. До свидания, — бросил Ондин через плечо, уже собирая свой потрёпанный томик истории. Он вышел, не оглядываясь, оставив класс в состоянии лёгкого ступора. Ученики медленно, будто сквозь воду, начали шевелиться. Собирать учебники (новые, скучные, по алгебре и языкам). По инерции, выработанной годами в старой Академии, они потянулись к выходу, ожидая, что день на этом закончен. У них обычно было 3-4 урока, а потом — тренировки или свободное время. Но в дверях, широко расставив костяные ноги и скрестив руки на груди, стоял Папирус. На его черепе сидел стражничий шлем, слегка перекошенный набок. — ЭЙ, ВЫ! КУДА ЭТО ВЫ? — громко и жизнерадостно, как всегда, спросил он, блокируя проход. — Домой... — неуверенно пробормотала Ния, держа в лапах учебник биологии. Папирус наклонил голову, его пустые глазницы выразили крайнее недоумение. — КАКОЙ ЕЩЁ «ДОМОЙ»? У ВАС ЕЩЁ ТРИ УРОКА ВПЕРЕДИ! ПО РАСПИСАНИЮ! АЛГЕБРА, ЗЕМЛЕВЕДЕНИЕ И... — он заглянул в большой листок, приколотый к стене рядом, — ...ОСНОВЫ БЕЗОПАСНОСТИ ЖИЗНЕДЕЯТЕЛЬНОСТИ! ВЫ ЧТО, ХОТИТЕ ВЫРАСТИ БЕЗГРАМОТНЫМИ И НЕСПОСОБНЫМИ ПРОТИВОСТОЯТЬ ПРОСТЕЙШИМ УГРОЗАМ? ЭТО НЕПРИЕМЛЕМО! ВСЕ НАЗАД, НА СВОИ МЕСТА! БЫСТРО-БЫСТРО! Его энтузиазм был оглушительным и не оставлял места для возражений. Ученики, подавленные историческим адом и теперь ещё и алгеброй, с тихими стонами поплелись обратно в класс. Их старый распорядок был мёртв. Новый, под управлением пришельцев, был насыщен, суров и неумолим. «Домой» теперь было не местом, куда можно уйти, а наградой, которую нужно было заслужить, отсидев все уроки, включая ОБЖ от кого-нибудь вроде Санса или, не дай бог, самой Андайн. Их обучение выживанию в новом мире только начиналось, и график был расписан от звонка до звонка. Алгебра. Кабинет, ещё пахнущий мелом от исторических дат, теперь был заполнен другими символами. У доски стояла Ториэль. В её руках не было огня, только мел. Её лицо, обычно доброе и мягкое, сейчас было сосредоточенным и немного печальным. Она знала, что делает что-то важное, необходимое. — Откройте тетради, — тихо, но чётко сказала она. — Запишем тему: «Решение квадратных уравнений через дискриминант». Она повернулась к доске и начала писать. Её почерк был аккуратным, округлым: ax² + bx + c = 0 D = b² - 4ac Если D > 0, то x₁,₂ = (-b ± √D) / 2a Если D = 0, то x = -b / 2a Если D < 0, корней нет. Она диктовала медленно, проговаривая каждую букву и символ. Для неё это была основа, азбука логики и порядка, столь же важная, как рецепт пирога. Но для класса это был китайский язык. Их прежние «предметы» в Академии Супергероев сводились к «тактике командной работы», «основам контроля способностей» и «истории героизма». Цифры для них были лишь номерами на рейтинговой доске или количеством пойманных злодеев. x, a, b, c, D — эти символы не вызывали в их головах ничего, кроме пустоты и нарастающей паники. Они тупо смотрели то на доску, то на свои чистые тетради. Ния попыталась что-то написать, но остановилась после «ax²». Бао просто сидел, его невидимость выдавала полную отключку. Вася смотрел на формулу, как на магический круг для призыва демона. Ториэль, закончив писать, обернулась. Она увидела море абсолютно непонимающих, потерянных лиц. Её собственное выражение смягчилось, в глазах мелькнуло сочувствие, но не уступчивость. — Я понимаю, что это для вас ново, — сказала она мягко, но твёрдо. — Но это не магия. Это логика. Чёткие правила. Как рецепт. Если сделать шаг A, потом шаг B, получится результат C. Давайте разберём на примере. Она стёрла общую формулу и написала: x² - 5x + 6 = 0 — Вот уравнение. a = 1, b = -5, c = 6. Первый шаг: находим дискриминант D. b² — это? В классе повисла мёртвая тишина. Лео робко поднял лапу: — Эм... минус пять в квадрате? Это... двадцать пять? — Минус на минус даёт плюс, — кивнула Ториэль. — Верно, 25. Теперь 4ac. Четыре умножить на a (1) и на c (6). — Двадцать четыре! — выпалила Соня, радуясь, что может просто умножить. — Хорошо. Теперь из 25 вычитаем 24. D = 1. Что у нас? D > 0. Значит, корней два. Подставляем в формулу... Но её объяснение утонуло в нарастающем шуме недоумения. Они механически записывали цифры, не понимая зачем. Зачем всё это, если можно одним рыком разрушить стену? Зачем дискриминант, если есть супер-магнетизм? Ториэль вздохнула, видя, что её логика разбивается о стену их прежнего опыта. — Это не про силу, — сказала она тихо, но так, что все услышали. — Это про понимание. Чтобы мир вокруг не был просто хаосом, который нужно бить кулаком или лучом. Чтобы вы могли его... посчитать. Предсказать. Понять. Это инструмент. Такой же важный, как и ваши способности. Только более универсальный. Попробуйте. Пожалуйста. Но её слова, полные добрых намерений, разбивались о фундаментальный разрыв между их мирами. Их первый урок алгебры проваливался. Не потому что они глупы. А потому что их учили быть героями, а не людьми. И теперь им приходилось начинать с самого начала, с квадратных уравнений, в мире, где уравнения часто решались не формулами, а копьями и бластерами. Звонок на алгебре прозвенел, как избавление. Ториэль с грустью посмотрела на исписанную, но так и не понятую классом доску, на тетради, где вместо решений были лишь смутные каракули. Она аккуратно положила мел и обернулась к классу. Её голос прозвучал тихо, но весомо, без злобы, но и без снисхождения: — Урок окончен. Работы не выполнены. Материал не усвоен. Всем — «два». Это не наказание. Это констатация факта. Завтра начнём с того же места. Приготовьтесь. Она собрала свои бумаги и вышла, оставив за собой гробовую тишину. В коридоре, за дверью, напряжение лопнуло. Мартик, бельчонок, который всегда старался изо всех сил и верил, что если очень хотеть, то всё получится, прижался спиной к холодной стене, сполз по ней и тихо, но горько заплакал. Не рыдая, а именно тихо, сдавленно, как плачут от полного бессилия и стыда. Слёзы катились по его мохнатым щекам. Это была не просто двойка. Это было окончательное, бесповоротное доказательство его (и их общей) несостоятельности в этом новом, страшном и непонятном мире. Они не смогли драться. Не смогли спорить. А теперь не могли даже решить простое уравнение. Они были беспомощны. И хуже того — ненужны по меркам этой новой, суровой системы. Его тихие всхлипы эхом разнеслись по опустевшему коридору, став звуковым символом того, во что превратилась их жизнь: из героев — в неудачников, с двойками в дневниках и кровью на руках, которые ничего не могли сделать правильно. Мартик, всхлипывая, вытер лапкой мокрую шёрстку на щеках и, глядя сквозь слёзы на своих притихших друзей, прошептал слова, которые вертелись у каждого в голове: — Почему... почему так сложно? Это был не вопрос к учителям. Это был крик души в пустоту нового мира. Раньше сложность была в силе врага, в хитрости ловушки, в координации команды. Её можно было преодолеть рыком, магнетизмом, невидимостью. Это была сложность, которую они понимали. А теперь сложность была в странных символах на доске, в датах давно умерших людей, в железных правилах, которые не нарушаешь, иначе получишь двойку или... или тебе перегрызут горло. Эта сложность была тихой, безликой и абсолютно неуязвимой для их суперсил. Её нельзя было ударить, обмануть или обойти. Её можно было только понять. А они не понимали. Его вопрос повис в воздухе коридора, полного теней и запаха старой краски. На него не было ответа. Только предстоящие уроки землеведения и ОБЖ, новые двойки и осознание, что их старая жизнь, со всеми её победами и поражениями, была лишь детской игрой в песочнице. А теперь их заставили играть в чужую, взрослую игру, с правилами, написанными кровью и мелом, не объяснив даже алфавита. Следующий звонок, как бич погонщика, согнал их с места и погнал в следующий кабинет. Землеведение. За столом сидела Альфис. Перед ней лежал не учебник, а сложенная карта мира, глобус и несколько образцов горных пород в прозрачных коробочках. На её лице не было той мягкой печали Ториэль, только сосредоточенная серьёзность учёного, который вот-вот начнёт важный эксперимент. — Садитесь, — сказала она, не глядя на них, поправляя очки. — Тема сегодняшнего урока: Литосфера. Строение земной коры и тектонические плиты. Она развернула карту, на которой были обозначены не страны, а толстые, извилистые линии и стрелки. — Земля, на которой вы стоите, — не монолит. Она состоит из нескольких огромных плит, которые очень медленно двигаются. Эти движения называются тектоникой плит. Она взяла указку и ткнула в линию в середине океана. — Здесь, в срединно-океанических хребтах, плиты расходятся. Из недр поднимается магма, образуя новую кору. Здесь, — она перевела указку на линию, окаймляющую континент, — в зонах субдукции, одна плита уходит под другую. Это вызывает землетрясения и извержения вулканов. Так рождаются горные цепи. Она говорила быстро, чётко, сыпля терминами: мантийная конвекция, трансформные разломы, континентальный дрейф. Для неё это было так же очевидно, как для них — их собственные способности. — Ваша местность, — продолжила она, подойдя к глобусу и показав на их приблизительное расположение, — находится на стыке двух условных плит. Это объясняет умеренную сейсмическую активность в регионе и наличие старых, разрушенных горных массивов на севере. Она положила указку и обвела класс взглядом. Их лица были пусты. Горы они видели. Но чтобы они плавали по чему-то жидкому и сталкивались... Это звучало как бред. — Таким образом, — заключила Альфис, — рельеф вашей местности, полезные ископаемые и даже климат — прямые следствия процессов, происходящих на глубине десятков километров под вами. Фундаментальные силы, не зависящие от супергероев или злодеев. Домашнее задание: С помощью карты определите, в какой тектонической зоне, гипотетически, находилась бы ваша старая Академия Супергероев. Обоснуйте ответ, опираясь на тип рельефа вокруг неё. Конспекты лекции сдайте в конце недели. Она села и погрузилась в свои бумаги, считая тему исчерпанной. Урок длился двадцать минут. За это время она перевернула их представление о самой земле под ногами, превратив её из статичной сцены для битв в динамичную, живую, опасную и совершенно не зависящую от них систему. Их мир снова усложнился на несколько порядков. И теперь им предстояло не просто выживать в нём, но и понимать, как он устроен на самом фундаментальном, геологическом уровне. А следующий урок — ОБЖ — обещал объяснить, как выживать, когда эта самая земля решит пошевелиться. Следующий и последний на сегодня звонок привёл их в кабинет, табличка на котором теперь гласила «Основы безопасности жизнедеятельности». Войдя внутрь, они замерли. Учителем был Азгор. Бывший король. Массивный, бородатый козел-монстр, сидевший за учительским столом, который казался игрушечным под его тяжестью. Перед ним на столе лежали не учебники, а странные предметы: противогаз с одним треснутым стеклом, перекрученная стальная балка, обугленная доска и банка консервов с непонятной этикеткой. Он не сказал «садитесь». Он просто поднял на них свой тяжёлый взгляд, и все мгновенно расселись по местам. — Сегодня, — начал Азгор. Его голос был низким, густым, как смола, и заполнил собой весь кабинет без повышения тона. — Будем говорить о том, как не умереть. Не в бою. Бой — это просто. Пришёл враг — убивай или будь убит. Сегодня — о смерти тихой. Глупой. От собственной невнимательности. Он взял в руки противогаз. — Это — противогаз. Надевается на голову при заражении воздуха ядами, радиационной пылью, дымом. У этого треснуто стекло. Значит, он мёртв. Как и тот, кто на него надеялся. Урок первый: проверяй свой инструмент. Всегда. Потому что когда понадобится, будет поздно. Он отложил противогаз и взял обугленную доску. — Пожар. Не магический. Обычный. От непотушенной сигареты, короткого замыкания, забытой плиты. Дым убивает быстрее огня. Урок второй: знай пути отхода. Дыши у пола. Не паникуй. Паника в замкнутом пространстве убивает вернее любой ловушки. Азгор положил доску и поднял перекрученную балку. — Обрушение. После землетрясения (о котором вам говорила Альфис), взрыва, износа конструкции. Урок третий: ищи треугольники жизни. Упавший потолок или стена часто образуют пустоты у несущих конструкций. Туда и ползи. Не кричи зря — потратишь воздух и силы. Наконец, он взял банку консервов. — Голод. Когда привычной еды нет. Урок четвёртый и главный: ешь то, что не убивает сразу. Эта банка проржавела. Внутри — ботулизм. Смерть мучительная и верная. Узнай, что можно есть вокруг. Коренья, некоторые насекомые, кора определённых деревьев. Или будь готов умереть от голода с полным желудком отравы. Он поставил банку на стол с глухим стуком. — Ваши способности не спасут от угарного газа. Не вытащат из-под обвала, если вы не знаете, куда ползти. Не скажут, какой гриб ядовит. ОБЖ — это не предмет. Это свод законов выживания в мире, который всегда ждёт вашей ошибки, чтобы убить вас. Домашнего задания не будет. Экзамен будет один. И сдадите вы его не мне. Сами себе. Ценой своей жизни, если ошибётесь. Всё. Свободны. Он откинулся на стуле, и его взгляд, полный древней, усталой мудрости и видевшей много смертей, проводил их до двери. Урок ОБЖ от Азгора не давал формул и дат. Он давал холодный, беспощадный алгоритм выживания в ситуациях, где не было ни героев, ни злодеев — только человек (или монстр) и безразличная, смертоносная реальность. Это был, пожалуй, самый важный урок за весь день. Потому что все остальные — про прошлое, про числа, про устройство мира — были бессмысленны, если ты задохнулся в дыму или сгнил заживо от ботулизма, потому что не проверил банку. День учёбы закончился. Но учёба — только начиналась. И её учебником была теперь их собственная жизнь в этом новом, страшном и бесконечно сложном мире. Вернувшись в мрачные, но теперь уже привычные залы Академии Арнольда (или, как они её уже мысленно называли, «Базы»), атмосфера была тяжёлой. Запах пыли, металла и чего-то сладковато-гниющего (останки Арнольда всё ещё ждали утилизации) смешивался с запахом пота и страха, принесённым с уроков. Ондин, скинув наплечники с глухим стуком на каменный пол, прошёл прямо в помещение, которое Альфис обустроила под временную лабораторию среди груды вытащенных из кладовок приборов. Она что-то паяла, её язык слегка высунут от концентрации. Он остановился перед столом, его тень накрыла хрупкие схемы. Он не кричал. Его голос был низким, усталым, но в нём вибрировала стальная жила невысказанного до сих пор вопроса. — Альфис, — произнёс он, и имя прозвучало как обвинение. — Зачем? Она вздрогнула, чуть не уронив паяльник. Подняла на него глаза, за стёклами очков мелькнуло что-то вроде вины, но больше — той же научной отстранённости. — Зачем ты нас... меня, их, всех... впутала в это? Он махнул рукой, указывая не на лабораторию, а в сторону в целом — на академию, на город за окном, на этот чужой мир. — В эту... школу. В эти уроки. В попытки сделать из них... что? Людей? Они не люди. Мы не люди. Мы выживали в Подземелье по своим правилам. Жестоким, но понятным. А ты даёшь им уравнения и тектонические плиты, когда они ещё не научились не плакать от двойки. Альфис медленно сняла очки, протёрла их. — О-Ондин... Они должны понимать... — ПОНИМАТЬ? — его голос впервые за день повысился, но это был не крик, а сдавленный, яростный шёпот. — Они должны выжить. Сначала. А выжить здесь можно, только если понимаешь, как тут всё устроено. По-настоящему. Не на уровне «супергерой бьёт суперзлодея». А на уровне... почему еда портится. Почему земля трясётся. Почему одни слова в книге значат войну, а другие — мир. Ты думаешь, Андайн, когда она им ебло начищает на физре, делает это из злости? Нет. Она даёт им единственный язык, который они сейчас способны понять — язык боли и дисциплины. А ты... ты пытаешься дать им язык всего остального. Но они его не слышат. Они тонут. Он сделал шаг ближе. — Мы здесь, потому что твой портал сломался. Мы в ловушке. На пять лет. И наша задача №1 — не сойти с ума и не передушить друг друга. А ты превращаешь нашу ловушку в... в филиал университета для подростков с травмой! Зачем? Чтобы они, когда мы всё-таки вернёмся, могли блеснуть познаниями в геологии перед Асгором? Или чтобы они здесь и сейчас не наступили на ржавую банку и не сдохли, как учил Азгор? Альфис смотрела на него, её пальцы нервно перебирали микросхему. — Я... я пытаюсь дать им инструменты, Ондин. Чтобы их мир не казался им только болью и хаосом. Чтобы у них был выбор. Чтобы они могли... — Чтобы они могли что? — перебил он. — Перестать бояться? Они будут бояться. Всегда. Как и мы. Разница в том, чего они боятся. Я хочу, чтобы они боялись реальных угроз — голода, обвала, яда. А не призраков в учебнике истории. Сначала — выжить. Потом — думать. Ты всё делаешь наоборот. Он отвернулся, глядя в тёмное окно, за которым зажигались огни чужого города. — Ладно. Делай по-своему. Но если из-за твоих «уроков» они забудут, как группироваться при атаке или проверять воду на запах, и кто-то из них умрёт... — Он не договорил. Не нужно было. — Тогда это будет на твоей совести, доктор. И Андайн тебе этого не простит. И я — тоже. Он вышел из лаборатории, оставив Альфис одну среди мигающих лампочек и тихого жужжания приборов. Её эксперимент по «образованному выживанию» только что получил жёсткую оценку от главного специалиста по выживанию в их группе. И теперь ей предстояло решить, что важнее: дать детям знание о мире или научить их в этом мире не умирать. Возможно, это был один и тот же урок. Но подходы, как всегда, у монстров из Подземелья и учёного-теоретика, кардинально расходились.