Рыба не в своей Воде

Серое, безрадостное утро. Китана проснулась от собственного вздрагивания — её тело всё ещё было напряжено, будто ожидая удара. Она практически не спала. В ушах стоял шум битвы и тот леденящий шёпот: «Это ещё не конец...» Она сидела на своём матрасе, обхватив колени, и смотрела в пустоту. Её королевская выдержка дала трещину, обнажив усталость и страх, которые она тщательно скрывала даже от себя. — А вдруг... — её голос, обычно такой твёрдый, прозвучал тихо и неуверенно, — ...вдруг он реально нападёт? Приведёт его сюда. Сейчас. Когда мы не готовы. Её вопрос повис в тяжёлом, спёртом воздухе комнаты, где спали другие. Джонни Кейдж, валявшийся в своём углу в белой шубе (он в ней, кажется, и спал), приоткрыл один глаз. Он выглядел помятым, но его цинизм, похоже, пережил ночь без потерь. — Бред, — буркнул он, зарываясь лицом в мех. — Шао Кан не так работает. Он не курьерская служба «Доставлю апокалипсис к завтраку». Ему нужен разведданные, ритуалы, может, этот ваш разрыв энергии покрупнее. Он не станет лезть в эту... мультяшную дыру сходу. У него империя, планы. Он перевернулся на спину и уставился в потолок. — У нас есть время. Немного. Чтобы или сбежать, или... э-э... ну, приготовить ему негостеприимный приём. Но его слова, даже такие прагматичные, не рассеяли тревогу. Потому что «немного времени» в их ситуации могло означать что угодно. И потому что Китана знала Шао Кана лучше. Его гордыня, его ярость от того, что его колдун был побеждён (пусть и не убит) в каком-то задрипанном мирке... это могло перевесить любую логику. Гроза действительно сгущалась. И они сидели в самом её эпицентре, даже не зная, откуда придёт первый удар. (Детская площадка возле школы. Утро.) Серый свет едва разгонял ночную сырость. Лео, дальневосточный леопард, сидел на качелях и медленно, почти бездумно раскачивался. Его движения были механическими, взгляд — снова немного отсутствующим, но уже не таким пустым, как раньше. Просто... уставшим. К нему, осторожно переступая, подошёл Тиг, его лучший (и теперь, наверное, единственный) друг. Амурский тигрёнок молча уселся на соседние качели. Они качались несколько минут в тишине, нарушаемой лишь скрипом цепей. Потом Тиг украдкой посмотрел на Лео. И вдруг покраснел. Не просто смутился — его мордочка и уши стали ярко-алыми. Он резко отвёл взгляд, заерзал на месте. Лео, почувствовав напряжение, перестал раскачиваться. — Что такое? — спросил он тихо, его голос был хрипловатым от долгого молчания. Тиг попытался что-то сказать, открыл рот, но вместо слов из его носа неожиданно потекла тонкая струйка крови. Он ахнул, судорожно прижал лапу к носу, его глаза округлились от паники и стыда. Он не мог вымолвить ни слова. Смущение, страх, непонятные ему самому чувства — всё смешалось и вылилось в эту нелепую, физическую реакцию. Смущённо фыркнув, он спрыгнул с качелей и, прижимая лапу к носу, почти побежал прочь, не глядя назад. Лео смотрел ему вслед, его бледное лицо выражало лёгкое недоумение. Он покачал головой и прошептал сам себе, но достаточно громко, чтобы, будь Тиг рядом, он услышал: — Ты странный. На площадке снова остался он один. Но на этот раз тишина была другой. Она была не пустой, а полной невысказанных вопросов и странных, новых ощущений, которые начали пробиваться сквозь толщу его старой боли. Даже в этом сломанном мире жизнь брала своё, проявляясь в самых неожиданных и порой нелепых формах. (Школа. Кабинет Альфис.) Лео, всё ещё с лёгким недоумением на лице, нашёл Альфис в её импровизированном кабинете. Она сидела за столом, уставленном бумагами и планшетами, и явно пыталась составить хоть какое-то расписание. Лео подошёл неуверенно и тихо, почти шёпотом, описал случившееся на площадке: как Тиг покраснел, как у него пошла кровь из носа, как он ничего не сказал и убежал. Альфис слушала внимательно, отложив ручку. Когда он закончил, она вздохнула, сняла очки и протёрла переносицу. Её лицо выражало не шок, а скорее усталую, профессиональную озабоченность, смешанную с грустью. — Лео, — начала она осторожно. — Новость... не очень приятная. То, что ты описал... это не болезнь в обычном смысле. Она сделала паузу, подбирая слова, которые бы понял травмированный подросток, не знающий основ биологии своего же вида. — Тиг... он, можно сказать, "не ровно дышит" к тебе. В переносном смысле. Лео нахмурился, его пустые глаза стали чуть более сфокусированными, но полными непонимания. — В смысле? — спросил он. — Он что, болен? Из-за меня? Альфис качнула головой. — Нет, не болен. Это... признак взросления. Сильных чувств. Которые его пугают и с которыми он не знает, как справиться. Она посмотрела на Лео прямо. — Он испытывает к тебе очень сильную симпатию, Лео. Такую, от которой сердце бьётся чаще, кровь приливает к лицу, и... иногда идёт носом от переизбытка эмоций. Он не "странный". Он... влюбился. В тебя. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и необъяснимые. Для Лео, чей мир недавно состоял из боли, потерь и борьбы за выживание, это понятие было настолько чуждым, что его мозг отказался его обрабатывать. Влюблённость? В него? Это казалось более нереальным, чем монстры или разрывы в реальности. Это была новая, непонятная и, судя по реакции Тига, болезненная аномалия в их и без того сломанной жизни. Лео стоял, переваривая слова Альфис. Его мозг, замороженный травмой, с трудом скрипел, пытаясь соединить понятия. Наконец, его лицо исказилось не столько отвращением, сколько чистым, искренним недоумением. — Но мы же... мальчики, — выдохнул он, как будто это было самым важным и непреложным фактом во всей вселенной. — Как это... называется? Кто Тиг тогда? Альфис снова вздохнула, но на этот раз в её взгляде появилось что-то вроде печальной нежности. Она говорила спокойно, по-научному, стараясь быть максимально ясной. — Это называется сексуальной ориентацией, Лео. Или романтической. То, к кому тебя тянет. Кто тебе нравится. Она сделала паузу. — Большинство нравится противоположный пол. Это гетеросексуальность. Но некоторым нравятся представители своего пола. Это гомосексуальность. Или того, и другого — бисексуальность. Есть и другие варианты. Это не болезнь. Это просто... часть человека. Как цвет шерсти или форма ушей. Она посмотрела на его потерянное лицо. — Тиг, судя по всему, — она произнесла это слово чётко, но без давления, — гомосексуал. Или, возможно, бисексуален. Он испытывает чувства к тебе. К мальчику. И это его совершенно не делает плохим, странным или неправильным. Это делает его... Тигом. Твоим другом, который сейчас очень напуган и смущён тем, что в нём происходит. Лео молчал, уставившись в пол. Эти слова не укладывались в его картину мира, где были только друзья, враги, смерть и боль. Появилась новая, сложная категория, которую он не знал, куда поместить. И главный вопрос теперь был не «как это называется?», а «что с этим делать?». И особенно — «что он при этом чувствует?». А на этот вопрос у него не было ответа. (Урок.) Урок, который вёл Папирус (тема: «Важность прямоты и пунктуальности для будущего героя (или просто хорошего человека)!»), проходил в нервной, звенящей тишине. После утреннего инцидента напряжение между двумя друзьями было ощутимым, как густой туман. Лео сидел, уставившись в учебник, но не видя букв. Его мысли кружились вокруг странных, новых слов Альфис: «ориентация», «гомосексуал», «чувства». Они были абстрактными и непонятными, как формулы из учебника по высшей математике. Тиг сидел через два ряда. Он не смотрел на Папируса. Его взгляд, украдкой, снова и снова, как маятник, возвращался к худой спине Лео, к его опущенной голове. Каждый раз, поймав себя на этом, Тиг вздрагивал, краснел до кончиков ушей и отчаянно утыкался в свои записи, где вместо конспекта были бессмысленные каракули. Но через минуту его глаза снова находили Лео. Это был мучительный, неконтролимый ритуал: посмотреть — испугаться — отвернуться — снова посмотреть. Он пытался понять по спине друга — злится ли он? Отвращается? Или просто не понимает? Но спина Лео была непроницаема. Она была просто спиной. А Тиг внутри себя разрывался между смущением, страхом потерять единственного друга и этим странным, тёплым и одновременно леденящим чувством, которое заставляло его сердце бешено колотиться, а нос — предательски щекотать. Никто из других детей, поглощённых своими страхами и проблемами, не замечал этой тихой драмы. Только Папирус, заметив, что Тиг «не демонстрирует должной концентрации!», пару раз окликнул его, заставляя того вздрагивать и бормотать что-то невнятное. Урок шёл своим чередом, но для двух его учеников он проходил в параллельной реальности, полной невысказанных вопросов и тихих, пугающих открытий. (После урока. Пустой класс.) Все потянулись в столовую, на скудный, но горячий завтрак. Лео отстал, медленно собирая вещи. Его взгляд упал на потрёпанную тетрадку в линейку, забытую на парте Тига. Это был его личный дневник. Обложка была помята, уголок залит чем-то тёмным (соком или чаем). Лео знал, что читать чужие дневники неправильно. Но что такое «правильно» в их мире? Он стоял, держа тетрадь в руках, чувствуя, как странное, щемящее любопытство борется с остатками старых, ещё не до конца мёртвых принципов. Любопытство победило. Он сел на ту же парту и открыл дневник. Почерк был неровным, торопливым. Сначала там были обычные для ребёнка записи: про страхи, про скуку на уроках, про то, как не хватает старых друзей. Потом стали появляться упоминания об «Ондине» и «Андайн» — сначала со страхом, потом с робким уважением. Но чем ближе к последним страницам, тем чаще стало встречаться одно имя. Лео. «Сегодня Лео снова не разговаривал. Просто смотрел в окно. Хочется подойти, но боюсь.» «Лео улыбнулся. Всего один раз. Когда Папирус упал в ведро с пастой. У него красивая улыбка. Странно, я раньше не замечал.» «Почему у меня сердце колотится, когда он рядом? Это из-за страха? Но я его не боюсь. Совсем.» «Ночью приснился странный сон. Про Лео. Проснулся, и нос пошёл кровью. Как позорно. Надеюсь, никто не видел.» «Я ненормальный. Все будут смеяться. Особенно он. Если узнает.» «Что со мной происходит?» Лео читал, и его собственное лицо, обычно бледное и бесстрастное, стало медленно заливаться краской. Он чувствовал неловкость, будто подсматривал за чем-то очень личным. Но больше всего его поразило не содержание, а интенсивность этих чувств. Такая ярость, такая боль, такой страх... направленные на него. Это было так же шокирующе и необъяснимо, как магия или разрывы в реальности. Кто-то мог испытывать из-за него такие сильные эмоции? После всего, что он собой представлял — сломанного, тихого, почти призрака? Он сидел, сжимая дневник в руках, его эмоции были вихрем смущения, легкого шока и какого-то непонятного, тёплого щемления где-то глубоко внутри, которое он боялся даже попытаться назвать. Он украл не просто чужие слова. Он украл кусок чужой души. И теперь не знал, что с этим делать. (Перемена. Чёрная, заброшенная лестница в дальнем крыле школы.) Тиг сидел на холодных бетонных ступеньках, уткнувшись головой в колени, пытаясь спрятаться от всего мира и от собственных мыслей. Шаги, раздавшиеся сверху, заставили его вздрогнуть. Он поднял голову и увидел Лео, спускающегося к нему. Сердце Тига ушло в пятки. Лео остановился перед ним. Его лицо было серьёзным, но без отвращения или страха. Он смотрел прямо на Тига. — Я знаю, — тихо сказал Лео. — Что ты... любишь меня. — Он сделал паузу, глотая комок в горле. — Ты... ты мне тоже нравишься. Если честно. Слова, такие простые и такие невероятные, повисли в пыльном воздухе лестницы. Тиг не мог вымолвить ни звука. Он просто смотрел, его глаза были огромными. А потом Лео сделал то, что, наверное, не планировал делать даже сам. Он шагнул вперёд, его руки нашли бока Тига, скользнули к его талии, а одна, более смелая, опустилась ниже, мягко, но уверенно обхватив его пятую точку, притягивая ближе. Лео наклонился и поцеловал его. Это был не нежный, исследовательский поцелуй. Это был взасос. Глубокий, неумелый, отчаянный, полный всей той невысказанной боли, одиночества и внезапно прорвавшейся нежности, что копилась в них обоих. Они обменивались слюной, дыханием, дрожью. Именно в этот момент, с грохотом распахнув дверь на лестничную площадку, появился Джонни Кейдж. Он замер, его глаза, привыкшие к кровавым дракам и сверхъестественным ужасам, округлились от совершенно иного, бытового шока. — Вы... вы в своём уме?! — вырвалось у него, голос был полон искреннего, почти отцовского возмущения. — Вы... мальчики! И любите друг друга? Ладно, чёрт с вами, век живём — век учимся... но в ШКОЛЕ? На лестнице? — Он провёл рукой по лицу, его выражение говорило «я всё повидал, но это переходит все границы». — Это, детки, пиздец. Абсолютный. Если вас кто-то из этих... учителей-зомби или наш скелет застукает... Он не договорил, лишь выразительно покачал головой, но его смысл был ясен: в их и без того сложной ситуации это добавляло новый, абсолютно ненужный уровень проблем. Его взгляд скользнул по их вспотевшим, смущённым лицам. — Ладно. Ваши дела. Но, ради всего святого, найдите себе более... приватное место для выяснения отношений. Потому что следующий, кто вас так найдёт, может отреагировать куда менее философски. (Ночь. Комната Тига.) Тиг сидел на своей койке, прислонившись к холодной стене. В руках он держал потрёпанную детскую книжку с яркими картинками — одну из немногих уцелевших в школе. Он не читал, просто перелистывал страницы, его взгляд скользил по знакомым картинкам, не цепляясь за смысл. В голове гудело от событий дня. Поцелуй на лестнице. Слова Лео. Смущённый (хоть и своеобразный) выговор Джонни. Дверь скрипнула. Без стука. На пороге стоял Лео. Он выглядел так же нерешительно, как и днём, но в его гладах уже не было прежней пустоты. Было тихое, твёрдое решение. Они молча смотрели друг на друга несколько секунд. Потом Лео тихо спросил: — Можно... войти? Тиг кивнул, не в силах вымолвить слово. Лео вошёл, закрыл за собой дверь и сел на край койки, не касаясь Тига, но и не отдаляясь. Воздух в маленькой комнате стал густым и тёплым. — Я... не хочу уходить, — тихо сказал Лео, глядя не на Тига, а в свои колени. — Можно... остаться? Переночевать? Вопрос повис в тишине. Это было больше, чем просьба о компании. Это было предложение новой, хрупкой близости. После всего, что случилось. Тиг сглотнул. Его сердце снова застучало, но на этот раз не от паники. От чего-то другого. Тоже пугающего, но желанного. — Да, — выдохнул он, и его собственный голос прозвучал хрипло. — Оставайся. Он отодвинулся, давая место. Лео осторожно устроился рядом, спиной к стене, так же, как Тиг. Они сидели плечом к плечу, не глядя друг на друга, слушая, как бьётся сердце каждого в ночной тишине. Детская книжка так и осталась лежать раскрытой на коленях у Тига, забытая. Ей на смену пришла новая, непрочитанная и куда более страшная глава их жизни. Но впервые за долгое время страх был смешан не с отчаянием, а с тихим, трепетным ожиданием. Они были вдвоём. И этой ночи, казалось, было достаточно, чтобы почувствовать себя в безопасности, несмотря на весь мир, рухнувший за окном. (Тиг положил книгу на тумбочку. Лео толкнул его на кровать и снял свою рубашку, а затем и его. Он стал снимать с него штаны, целуя, и дошёл до трусов. Сунул руку под его трусы и сжал его член, и Тиг почувствовал приближение оргазма.) — Да... хорошо, Лео... — прошептал он и потянул его вниз. Но тут дверь резко распахнулась. На пороге застыла Китана, её глаза были расширены, а лицо залилось яркой краской. Она увидела их — обнажённых, сплетённых, полностью поглощённых друг другом. — Чёрт! — вырвалось у неё, и она т же резко развернулась, захлопнув дверь так, что стена задрожала. В коридоре раздался её сдавленный, полный неловкости и гнева голос: — Блять... ну вы даёте! — и звук её быстрых, удаляющихся шагов. В комнате воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только тяжёлым, сбившимся дыханием. Магия момента была грубо разорвана, сменившись жгучим стыдом и осознанием, что их уединение, их хрупкий, новый мир только что был жестоко нарушен. И теперь они оба лежали, застыв, не зная, что делать дальше, пока за дверью стихал топот разгневанной принцессы Внешнего Мира. Голос Китаны пронзил дверь, резкий, холодный и полный невероятного, праведного гнева: — Вы совсем дебилы?! — её крик был сдавленным, но от этого ещё более ядовитым. — Вы же дети! Идиоты! Убери руки с него, сейчас же! Её слова, как удар хлыста, обожгли их. Всё тёплое, пугающее и желанное, что было секунду назад, мгновенно испарилось, сменившись леденящим стыдом и паникой. Они не были взрослыми воинами или влюблёнными из романтических историй. Они были детьми, застигнутыми на месте проступка строгим, чужим взрослым. Лео дёрнулся, как от удара током, и отпрянул от Тига. Тиг судорожно натянул на себя сброшенные штаны, его лицо пылало таким ярким румянцем, что казалось, вот-вот загорится. Они не смотрели друг на друга. Их движения были резкими, неловкими, полными унижения. Лео на ощупь искал свою рубашку, Тиг застёгивал пуговицы дрожащими пальцами. В комнате стоял стыд. Густой, удушающий, звонкий. Они одевались в полной тишине, нарушаемой лишь шорохом ткани и их собственным прерывистым дыханием. Волшебство и близость были растоптаны в прах одним криком из-за двери,напомнившим им, кто они и в каком мире живут. Им теперь предстояло не только смотреть в глаза друг другу, но и выйти и встретиться с ледяным взглядом Китаны, которая только что увидела их самыми уязвимыми и глупыми. (Урок. Утро следующего дня.) В классе царила обычная, тягучая атмосфера попытки учиться среди общего хаоса. Никто ещё не был в курсе ночного инцидента. Андайн что-то писала на доске, а Папирус пытался объяснить что-то про «моральный облик» на примере прямой спины. Дверь приоткрылась, и в неё просунулась мордочка Яры. Рысь выглядела серьёзной и немного испуганной, как посыльный, передающий неприятное известие. — Лео, Тиг, — сказала она тихо, но чётко, — вас к директору. Срочно. Все в классе замерли. «К директору» — фраза, которая в любой школе, даже в этой сломанной, вызывала немой ужас. Лео и Тиг побледнели синхронно. Они переглянулись на секунду — в их взглядах был один и тот же вопрос: «Она рассказала?» — и молча, с каменными лицами, поднялись с мест. Мартик, бельчонок, всегда отличавшийся любопытством, не выдержал. — А что они сделали? — спросил он, его тонкий голосок прорезал напряжённую тишину. Но никто не ответил. Ни Яра, уже скрывшаяся в коридоре, ни сами виновники, шагавшие к выходу с таким видом, будто шли на эшафот. Остальные дети перешёптывались, строя догадки: «Наверное, опять подрались», «Может, Арнольда видели?», «Или с той зелёной тёткой что-то...» Но истинная причина, куда более банальная и от того ещё более позорная в их мире, полном смертельных угроз, висела над двумя друзьями тяжёлым, немым грузом. Им предстояло идти в кабинет к Альфис и, возможно, объяснять то, чего они и сами до конца не понимали, перед лицом взрослого, разумного существа, которое было для них теперь и защитником, и судьёй. И этот поход по коридору казался длиннее любого пути через разрывы реальности. (Кабинет директора Альфис.) Воздух в небольшой комнатке был прохладным и пахнул пылью и озоном от приборов. Альфис сидела за столом, её лапы были сложены перед собой. На её лице не было привычной усталой доброты или научного любопытства. Была строгая, разочарованная серьёзность. — Садитесь, — сказала она недобрым, ровным тоном, указывая на два стула напротив. Лео и Тиг, как автоматы, опустились на краешки сидений. — Что надо? — спросил Лео, пытаясь звучать дерзко, но его голос дрогнул. Альфис не стала ходить вокруг да около. — Объяснитесь, — потребовала она, её взгляд переходил с одного на другого. — Не понял? — Лео попытался сделать недоумённое лицо. — Мы ничего не делали! — Хватит врать! — голос Альфис впервые зазвенел, в нём прозвучали нотки гнева и... боли? — Мне Китана сказала. В деталях. Что вы... собирались заняться сексом. Слова ударили по ним с новой силой. Лео покраснел до корней волос, его бравада испарилась. Он опустил голову. — Да... — прошептал он. — Так и есть. Тиг, до этого молчавший, сжал кулаки на коленях. Его страх внезапно сменился обидой. — А что... нельзя? — выпалил он, глядя Альфис прямо в глаза, хотя его собственные наполнялись слезами. — Мы же... мы не делали ничего плохого! Мы... Альфис закрыла глаза на секунду, как будто собираясь с силами. Когда она открыла их, в них была не злость, а глубокая, уставшая грусть и ответственность. — Можно ли? С биологической точки зрения — ваши тела, возможно, уже способны. С точки зрения чувств — ваши эмоции реальны. — Она сделала паузу, и её голос стал твёрже. — Но нельзя, потому что вы — дети. Мои дети. Моя ответственность. Потому что в этом мире, полном настоящих, смертельных опасностей, вы ищете утешения и понимания друг в друге — и это нормально. Но то, что вы попытались сделать, — это не просто объятия или поцелуй. Это шаг, к которому вы эмоционально не готовы. Последствия которого — не только физические, но и душевные — вы не можете даже представить. И я не могу допустить, чтобы вы навредили себе или друг другу, пока вы под моей защитой. Пока я за вас в ответе. Понятно? Дверь в класс открылась, и внутрь вошли Лео и Тиг. Их лица были красноречивее любых слов: бледные, с опущенными взглядами, они шли, не глядя по сторонам, и молча сели на свои места. Воздух в классе стал ещё более звенящим. Мартик, не в силах сдержать любопытство, снова пискнул: — А чего вас вызывали-то? Что случилось? Но они не ответили. Они просто сидели, уставившись в парты. В этот момент в класс вошла Альфис. Её лицо было строгим и непроницаемым. Она обвела взглядом всех учеников, и тишина стала абсолютной. — Поскольку слухи, как я вижу, уже начинают расползаться, — начала она ровным, чётким голосом, в котором не дрогнуло ни единой нотки, — я сообщу всем официально, чтобы не было домыслов. Лео и Тиг были вызваны за серьёзное нарушение внутренних правил школы и норм поведения, соответствующих их возрасту. Она сделала небольшую, но очень весомую паузу. — Их застали в ситуации, граничащей с сексуальной близостью. На территории школы. Ночью. Слова упали в тишину, как камни в стеклянную вазу. Первой реакцией был не смех, не возмущение, а глубокий, всеобщий шок. Рот Бао открылся. Соня и Вася переглянулись с широко раскрытыми глазами. Ния замерла, её уши навострились. Даже самые шумные дети притихли. А потом по классу прокатилась волна густого, всеобщего смущения. Дети начали краснеть. Одни отворачивались, другие прятали лица в ладонях, третьи просто тупо смотрели перед собой, не зная, как реагировать. Тема секса в их мире была настолько далёкой и табуированной на фоне ежедневной борьбы за выживание, что её внезапное, грубое появление в виде поступка их одноклассников ошеломило их. Это было не про монстров или смерть. Это было про что-то интимное, стыдное и абсолютно непонятное. В классе не было смеха. Была только тяжёлая, неловкая тишина и море красных, смущённых лиц. Лео и Тиг сидели, чувствуя на себе этот всеобщий, немой укор и смущение, и хотели провалиться сквозь землю. Их маленькая, личная тайна только что стала публичным достоянием, и последствия этого они даже не могли себе представить. (Учительская / Кабинет для взрослых.) Напряжённую тишину в классе нарушил резкий, сдавленный вдох Альфис. Она схватилась за живот, её лицо исказила гримаса боли. Она тяжело задышала, опираясь на стол. — Не... не хорошо как-то... — выдохнула она, её голос стал слабым. Бросив последний строгий взгляд на притихший класс, она, держась за стену, быстро вышла в коридор и направилась не в свой кабинет, а в небольшую учительскую, где обычно собирались взрослые. Она ввалилась внутрь, её дыхание было прерывистым. В комнате были Санс, развалившийся на стуле, Андайн, что-то чинившая, Папирус, раскладывавший бумаги, и несколько других — Азгор, Ториэль, бойцы МК, кроме Джонни. — Живот... колит... сильно, — прошептала Альфис, бледнея, и почти рухнула на первый свободный стул, прижимая лапы к округлившемуся животу. Все мгновенно замерли. Андайн бросила инструмент. Санс выпрямился, его ленивая поза исчезла. Папирус вскрикнул: «ДОКТОРА! НЕТ, МЕДСЕСТРУ! НЕТ, КОГО УГОДНО!» Но первой среагировала Китана. Её глаза, привыкшие оценивать угрозы и уязвимости, сузились. Она сделала шаг вперёд, её голос прозвучал резко и без колебаний: — Роды?